Вперед, к победе! Русский успех в ретроспективе и перспективе Фурсов Андрей

«ВАРВАРСКАЯ СТРАНА»

Россия исторически проигрывает информационную войну уже почти два столетия. Нужно сказать, что информационное давление на Россию, именно как на Россию (не просто как на православную страну, а как на Россию), началось в 1820-е годы, после окончания наполеоновских войн. Британцы в то время очень хорошо поняли, что главный их противник на континенте — это Россия. Причём противник более серьёзный, чем Наполеон. Наполеон — это европейская держава, а Россия — это держава евразийская.

И тогда был запущен очень мощный информационный пропагандистский проект — русофобия, т. е. неприязнь к России как стране русских. По сути дела, это была информационная подготовка Крымской войны.

И подготовка, нужно сказать, дала свои результаты, потому что если посмотреть, о чём писали европейцы разных политических взглядов в канун Крымской войны (ну, например, архиепископ парижский — с одной стороны, а с другой — Карл Маркс), то они писали об одном и том же: что Россию нужно сокрушить. Потому что (как пишет Карл Маркс) Россия — это варварская реакционная страна, а архиепископ парижский — что это варварская православная страна.

Т. е. неважно-православная, реакционная… Важно, что это варварская страна. Таков был результат вот этой русофобской кампании. После того как Россия после Крымской войны начала интегрироваться в мировую капиталистическую систему, она стала объектом, точнее, её ресурсы стали объектом вожделения Запада.

И информационная война продолжалась. Россию представляли как страну недемократическую, самодержавную, отсталую. Нужно было просто поставить русские ресурсы под контроль.

В 1884 году на Берлинской конференции была принята резолюция, что страны, которые обладают большими, крупными природными ресурсами, но сами не могут их использовать, должны открыться миру. А если они не открываются, то их нужно открыть силой. Формально было сказано, что речь идёт об Африке, но Африку можно было нагнуть и без этого.

Речь шла о России.

Предполагалось, что молодой царь Александр III сморгнёт, но он не сморгнул. Иными словами, информационное давление на Россию было функцией геоэкономической и геополитической борьбы с Россией.

В XX веке информационная война против России приобрела новое измерение потому, что Россия стала Советским Союзом, антисистемным капитализмом, и этот процесс шёл дальше. И нужно сказать, что за исключением периода 30-х, 40-х, 50-х, (может быть, отчасти) 60-х годов Россия информационные войны не выигрывала, а, как правило, проигрывала.

В чём причина? Я думаю, что причин здесь несколько. Во-первых, нужно понять, кто вёл эту информационную войну против России. Её вели не отдельные государства, скажем, Великобритания, в XX веке — США, её вели наднациональные элиты Запада, которые имели колоссальный опыт ведения информационных войн с XVIII века. Они хорошо владели информационным оружием.

В отличие от этого русские элиты мало того, что плохо владели таким оружием, но дело ещё было и в другом. Дело в том, что после Петровской реформы у нас возникло западническое дворянство, а в XIX веке к нему добавилась западническая интеллигенция, либеральная и социалистическая. Эти люди смотрели на Россию западными глазами.

Т. е., иными словами, по линии государственной российская элита противостояла Западу, а по линии информационной она была частью Запада. И она смотрела на собственный народ западными глазами. Иначе говоря, она была как бы информационно-идеологически взята в плен.

Как говорил Антонио Грамши, «тот, кто хозяин культурного дискурса, тот является господином и в политике». Иными словами, вот эта западная ориентация российской интеллектуальной и политической элиты обезоружила её перед Западом. Потому что линия западной пропаганды: «Вы — отсталая страна, вы — недоделанная, неполноценная Европа». Да, мы согласны, отвечает элита, потому что смотрит на свою страну не собственным, не русским, а чужим взглядом и понимает свою страну чужим умом. Запад говорит: «Проводите реформы — «демократия», «рынок», «права человека» (в виде «прав человека» подсовываются права извращенцев), и тогда вы станете как мы, и мы примем вас. Так говорилось и в самом начале XX века, и в самом его конце. Проводились реформы, которые рушили государство, место прежней элиты занимала новая, на которую Запад продолжал смотреть свысока, предъявляя новые требования и претензии. Порой, когда дело уже было сделано. Запад, не стесняясь, откровенно объяснял суть вещей. Так, в самом начале XXI века высокопоставленный американский чиновник, представитель Буша по конфликтам Стивен Манн сказал очень откровенно, что «стратегия управляемого хаоса США по отношению к России была реализована с помощью двух вещей: подталкивания Советского Союза (речь шла о Советском Союзе) к демократическим реформам в политической сфере и создания рыночной экономики в сфере экономической».

Это и привело к ситуации хаоса в стране. И то, и другое он рассматривал как реализацию стратегии управляемого хаоса. И уж совсем хорошо люди моего возраста и чуть помоложе помнят эпоху перестройки, когда расшатывание советской системы началось с информационных атак. Сначала — на Сталина, потом — на Ленина, потом — на социализм.

Сначала говорили: «Больше демократии, больше социализма!» А потом стали говорить, что демократия несовместима с социализмом. Демократия — это признак цивилизованного общества (не говорилось — буржуазного общества, а говорилось-цивилизованного).

Иными словами, одна из главных причин проигрыша российскими, а затем и советскими элитами информационной войны — это отсутствие своей картины мира. Если ты получаешь чужую картину мира и смотришь на мир чужими глазами, то начинаешь смотреть на мир в чужих интересах.

Исключением из этого периода был период 30-50-х годов, когда советские люди были убеждены (мы сейчас не будем говорить, правы они были или нет), что у них — лучшее общество, у них — лучшие достижения. Они послали человека в космос. Они выиграли самую страшную войну в истории человечества. У них лучший результат смертности в мире — 6 промилле — самая низкая смертность в 60-е годы. И это придавало уверенность. И уверенность ещё и в завтрашнем дне.

А потом в 60-е годы стало выясняться, что и у нас есть неравенство. И уязвимым местом советской системы было то, что идеология говорила, что мы строим общество равных, а реальность-то говорила нам совсем другое. Скажем, в этом отношении нынешняя постсоветская система менее уязвима. Она не говорит, что она строит общество равных. Она говорит совсем другое. И поэтому её с этой точки зрения не зацепишь. Так же, как и западное общество, которое говорит: «Да, люди неравны. У каждого есть шанс. Есть американская мечта». Хотя понятно совершенно, что в нынешней Америке американская мечта… Там, скажем, сын сапожника не может стать миллионером. Это миф.

Если элита, которая должна быть главной ударной силой информационной войны, если она смотрит на мир чужими глазами, это означает, что она поставлена под поток чужой информации. Это означает, что у неё выбито из рук информационное оружие, она информационно безоружна. У неё нет оружия.

Скажем, тебе говорят: «Твоя страна плоха». — Да, моя страна плоха. Вот смотрите: предпринимается попытка навязать России, современной России, тезис о том, что Россия так же виновата в развязывании Второй мировой войны, как Гитлер, как Третий рейх. Начинаются оправдания: «Да нет, мы хорошие».

Вместо этого должен идти другой удар. Мы должны доказывать (и для этого вполне хватает доказательств), что главные виновники Второй мировой войны вместе с Гитлером — это британцы и американцы.

Именно их противоречия породили взрывоопасную ситуацию, которой воспользовался Гитлер. Не надо оправдываться, надо атаковать.

Russia.ru,

24.12.201

СМЕНА МОДЕЛИ РАЗВИТИЯ РОССИИ В МИРОВОЙ СИСТЕМЕ В КОНЦЕ XX ВЕКА И ЕЁ РЕЗУЛЬТАТЫ

В 1980-е годы «горбачёвщина» превратила структурный кризис советского общества в системный. Его источником и одновременно составной частью была смена модели интеграции России/СССР в мировую систему.

В доиндустриальную эпоху Россия (с середины XVI в.) была отдельной мир-системой — как Западная Европа, Китай, аль-Хинд (северное побережье Индийского океана от Восточной Африки до Зондских островов). В этом качестве она успешно противостояла как Османской империи, так и Западу, будь то Швеция Карла XII или наполеоновская Франция. В то же время уже с середины XVIII в. Россия начинает активно втягиваться в мировую экономику (екатерининский заём, торговля зерном), где доминирует Великобритания. До тех пор, пока и Россия и Запад «играли» в одной — доиндустриальной (или раннеиндустриальной) — «лиге», это включение не создавало для России серьёзных внутренних и внешних (политико-экономических и геополитических) проблем. По крайней мере, она их решала, как это показали наполеоновские войны — «постой-ка, брат мусью».

Однако к середине XIX в. ситуация изменилась. В первой половине XIX в. Великобритания создала индустриальную систему производительных сил. В результате западноевропейская (североатлантическая) мир-система отбросила дефис и превратилась в «длинные пятидесятые» (1848–1867 гг.) в подлинно мировую систему производства и обмена, которая была несовместима с другими мирсистемами и должна была включить их в себя в качестве зависимых элементов, периферии, подавить их, поставив под прямой или косвенный контроль, а для этого — уничтожить.

К середине XIX в. таких мир-систем оставалось две — Россия и Китай, и обе стали объектом англо-французской агрессии: Крымская война и Вторая опиумная война начались одновременно. В отличие от Китая, Россию не удалось ни превратить в полуколонию, ни загнать, как планировалось, в границы начала XVII в. (это будет сделано позже — в 1991 г.); более того, Россия нанесла Великобритании ответный асимметричный удар — «Большая игра» в Центральной Азии. И, тем не менее, возможности России после Крымской войны были ограничены, модель Петра I — Николая I, по сути, была предана забвению, началась её интеграция в мировую, контролируемую англосаксами систему в качестве поставщика сырья, сырьевого придатка, а следовательно — финансово зависимого элемента. Эту модель можно условно назвать «моделью Александра II», поскольку именно в его царствование был заложен её фундамент, именно благодаря его политике в 1860-1870-е годы она стала необратимой (при сохранении самодержавного строя), несли Александр III пытался, иногда не без успеха, затормозить её действие, то при Николае II она реализовалась полностью, приведя к революциям 1905 и 1917 гг., к крушению самодержавия и самой модели Александра II.

И это не случайно. Объективно эта модель предполагала нарастающее проникновение иностранного капитала; занятие им важнейших позиций внутри страны; рост финансовой зависимости от западного капитала и, как следствие, — ослабление внешнеполитических позиций и даже ограничение суверенитета, международной субъектности; формирование западоподобных (западоидных) господствующих групп с соответствующим образом жизни; обнищание широких масс — рост социально-экономической поляризации; нарастание социальной напряжённости и политической нестабильности. Всё это Россия и получила в конце XIX — начале XX в. Результат — революция, распад страны, гражданская война. В лице большевиков, интернационал-социалистов русская история подписала приговор «модели Александра II», «модели белой полуимперии».

Вторая, а точнее, альтернативная модель — Россия не элемент мировой системы, а альтернативная мировая система, антисистема по отношению к капиталистической, системный антикапитализм. Эта модель, которую условно можно назвать «сталинской», или моделью «красной империи», возможна только на основе технико-экономической и финансовой независимости от капиталистического мира, а следовательно — на основе создания мощного военнопромышленного комплекса (ВПК), значительной автархии по отношению к внешнему миру, мобилизационной экономики, высокой степени контроля центральной власти над верхами (вплоть до сферы потребления) и населением в целом. Результат реализации этой модели — восстановление великодержавного статуса России в виде СССР, биполярный (ялтинский мир), второе место СССР в мировой экономике, прогресс в науке, технике и структурах повседневности.

По целому ряду причин, которые здесь не место детально разбирать и которые, если говорить вкратце, были связаны с развёртыванием двух первых базовых противоречий советского коммунизма как системы, со второй половины 1950-х годов началась эрозия этой системы, и тип её отношений с мировой капсистемой был интегральным элементом этой эрозии. Советская номенклатура решила интегрировать СССР в мировой рынок. Отчасти это было связано со стремлением включиться в западную систему потребления, отчасти с экономическими успехами 1950-х годов, благодаря которым советская верхушка приобрела уверенность в том, что сможет победить Запад на его поле — на мировом рынке, действующем по законам капитализма. Данную точку зрения разделяли многие западные политики и журналисты, и это ещё более усиливало советское «головокружение от успехов».

С середины 1950-х годов СССР резко активизирует продажу нефти. Сначала — по политическим причинам (удар по «реакционным арабским режимам» по совету Насера Хрущёву), однако довольно скоро главную роль стали играть экономические Интересы, так как технико-экономический прогресс СССР в мирном секторе стал замедляться, и почти единственное, что СССР мог предложить на мировом рынке — это сырьё: нефть и газ. В ещё большей степени этот процесс подстегнули кризис 1973 г. («нефтяной шок») и рост цен на нефть.

В результате в 1980 г. советский топливно-энергетический комплекс (ТЭК) давал 10 % мировой добычи нефти и газа; с 1960 по 1985 г. доля ТЭК в экспорте СССР увеличилась с 16,2 % до 54,4 %, а доля сложной техники упала с 20,7 % до 12,5 %. Страна стала постепенно превращаться в сырьевой придаток Запада, усиливалась финансовая зависимость от него, т. е. СССР «выруливал» к «модели Александра II», что объективно противоречило и состоянию антисистемы, и великодержавному статусу. В реальной истории это противоречие разрешилось крушением ИК (исторического коммунизма), уничтожением СССР и возвращением русского мира на новом витке истории, в условиях глобализации (она же — глобальный кризис Современности) к «модели Александра II».

Модель эта, как показывает история, порочна для России, причём не только во внешнем плане, о чём речь шла выше, но и во внутреннем плане. Дело в том, что общественный продукт, создававшийся в России, будь то в доиндусТриальную, аграрную эпоху или индустриальную, никогда не был значительным, он всегда был ниже — и существенно ниже — западноевропейского. Поэтому в условиях естественного русского развития у нас никогда не могли появиться западоподобные классы и слои — феодалы, буржуазия, а также бюрократия (не путать с чиновничеством). Точнее, так: их появление требует отчуждения верхами (т. е. классами и слоями такого типа) у населения не только прибавочного, но и значительной части необходимого продукта, что ведёт к социальной деградации общества — упадку низов, размыванию середины и, как это ни парадоксально на первый взгляд, разложению верхов, т. е. — к деградации и упадку системы в целом. В связи с этим одна из главных задач центральной власти (центроверха) в русской истории заключалась в том, чтобы по возможности ограничивать аппетиты верхов в эксплуатации населения, контролировать этот процесс. Естественно, не ради этого населения и не в его интересах. И даже не столько в интересах верхов — в лучшем случае, в их долгосрочном и совокупном интересе, совпадавшем с интересами центроверха (как самодержавного, так и коммунистического). Такую позицию центроверха я бы назвал «правилом русской власти № 1», и власть старалась это правило всерьёз не нарушать. Собственно, до плотного включения в мировую экономику в середине XIX в. у неё не было ни резона, ни возможности это делать, к тому же она была сильна; «модель Александра II», напомню, предполагает не просто ослабление центроверха, но его олигархизацию.

Серьёзное нарушение, когда слабеющая, олигархизирующаяся власть в союзе и совместно, «единым блоком» с господствующими классами (западоидного типа) начинала эксплуатировать, а по сути грабить народ — грабить, поскольку отнимала у него значительную часть прибавочного продукта, имело место в русской истории дважды: первый раз в 1861–1917 гг. и второй раз — с конца 1980-х годов и по наши дни. Торжество «модели Александра II», сырьевое и финансово-зависимое включение в мировую систему и не может быть ничем иным как систематическим отчуждением необходимого продукта основной массы населения. Можно смело утверждать, что «модель Александра II» означает для русского мира не прогресс, а регресс и упадок, которые 8 нынешних условиях сопровождаются демографическим кризисом, депопуляцией. Эта модель есть одновременно причина и следствие глубокого кризиса развития России, она несовместима с существованием последней. Неудивительны те результаты, к которым она привела уже в кошмарно-позорные 1990-е годы, т. е. в течение нескольких лет.

Речь идёт прежде всего об общих структурных характеристиках, но именно последние трудно сформулировать для постсоветского общества, поскольку в нём процессы социального распада, социальной дезорганизации доминируют над процессами организации или, по крайней мере, уравновешивают их. Происходит это сразу на нескольких уровнях.

Вся история последних 1990-2000-х гг. — это перманентный передел собственности, т. е. то, что называется первоначальным накоплением капитала, которое доминирует над собственно капиталистическим накоплением, подавляет, блокирует, деформирует на «первоначальный», т. е. внелегальный, криминальный лад. Происходит то, что обычно происходит на периферии капсистемы, когда ранее внешние зоны включаются в него в качестве зависимой или полузависимой периферии. В своё время на Западе собственно капиталистическому накоплению, с которого и начинается капитализм как система, предшествовало первоначальное накопление капитала — внеэкономическое, силовое перераспределение собственности. Если в ядре капсистемы два эти процесса в XVI–XVIII вв. носили диахронный характер, то на полупериферии и периферии капсистемы в XIX–XX вв. они приобрели синхронный характер, причём довольно часто первоначальное накопление душило, забивало или, по крайней мере, блокировало собственно капиталистическое накопление, т. е. развитие капитализма, который в этом случае вырождался в некапиталистические, паракапиталистические, а то и просто криминальные формы. Именно это и произошло в РФ в 1990-е годы.

Господство первоначального накопления над капиталистическим препятствует не только развитию капитализма, но и связанной с ним новой социальной структуры, а в данном случае, следовательно, социальной структуры вообще, общества как такового. На месте разрушившейся социальной организации возникло нечто вроде «социумакаши», в котором относительно оформлены верхние несколько процентов, однако их тесная связь с властью, с одной стороны, и внелегальные аспекты функционирования не позволяют им превратиться в буржуазию как класс. Середина практически отсутствует.

Постсоветский средний класс, о котором так любят писать в журнале «Эксперт», — это в большей степени миф, чем реальность. Размываются нижние этажи социальной пирамиды, русских низов, их место занимают мигранты, нередко связанные с этнокриминалом. В таких условиях место социогенеза (классогенеза) занимают внелегальные формы (само-) организации, занимают коррупция, которая уже приобрела системный характер (типа производственного отношения), — и криминализация, сопровождающиеся морально-психологическим кризисом (верхов и низов). Возникает социум, который кто-то метко окрестил «обществом либер-панка». Последнее характеризуется как воспроизводство социального разложения, т. е. как воспроизводство худших чёрт одновременно позднесоветского и западного (капиталистического) общества.

Важной чертой этого общества является то, что «тень» перестаёт знать своё место: в то время как легальный сектор общества дезорганизуется, внелегальный приобретает всё больше черт организации — экономической, социальной и даже социокультурной. В этом смысле можно сказать, что смена моделей экономического развития России в мировой системе/ которая произошла в конце XX в., для самой России обернулась господством «тени» над хозяином, создававшим материальные блага в течение советского периода, торжеством распада и его персонификаторов над организованными и здоровыми формами.

Русский интеллектуальный клуб

2010

«РЕФОРМА» ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИИ СКВОЗЬ СОЦИАЛЬНУЮ И ГЕОПОЛИТИЧЕСКУЮ ПРИЗМУ

«КРИЗИС-МАТРЁШКА: ДЕМОНТАЖ КАПИТАЛИЗМА И КОНЕЦ ЭПОХИ ПИРАМИД

ФИНАНСОВО-ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС, начавшийся в 2007 г. в США и сегодня охвативший, по сути, весь мир, часто сравнивают с кризисом 1929–1933 гг. Последний, в свою очередь, был финальной фазой затяжного кризиса 1873–1933 гг. Кстати, с этим длительным кризисом, эпоху которого голландский историк Я. Ромейн назвал «водоразделом», нередко сравнивают кризисную хронозону, начавшуюся в 1970-е, а ещё точнее — в 1973 г., и продолжающуюся до сих пор. Кризис «водораздела» 1873–1933 гг. был временем «пересдачи карт социальной игры» (Ф. Бродель), «пересдачи Карт Истории», и те, кто ухватил главные козыри, оказались «на коне» вплоть до новой пересдачи, начавшейся в 1970-е годы. Более того, у них неплохие шансы в новую эпоху добавить к старым козырям новые. Так сказать, «деньги к деньгам». Впрочем, может оказаться и «пепел к пеплу» — это как Бог бросит кости.

Значение кризиса 1873–1933 гг. неоспоримо. Именно тогда сформировались основные субъекты (игроки, агенты) XX века: финансовый капитал, его брат-враг — революционное социалистическое движение, спецслужбы, организованная преступность. Именно тогда сформировались основные противоречия, которые пришлось разрубать XX веку: британско-немецкие, американобританские, немецко-русские. Именно тогда была определена философская и научная повестка дня XX в., рухнули последние империи Старого Порядка, который буржуазия ломала с конца XVIII в., оформились государственномонополистический капитализм (ГМК), коммунизм — системный антикапитализм, фашизм, национал-социализм и национально-освободительное движение. И, тем не менее, более правильным представляется сравнивать «водораздельный» кризис конца XX — начала XXI в. не с «ромейновским», а с кризисом 1490-1560-х годов, кризисом намного более масштабным, чем таковой 1870-1930-х годов, а главное — системным.

«Ромейновский» кризис был структурным, то был переход от одной структуры капсистемы к другой, тогда как в конце XV — начале XVI в. рождалась сама капсистема, возникали её базовые институты: рынок, государство, политика и другие. То есть возникало то, что слабеет, тает и отмирает в условиях кризиса конца XX — начала XXI в., одним из эпизодов которого является финансово-экономический кризис, стартовавший в 2007 г. Выходит, «водораздельный» кризис конца XX — начала XXI в. — системный, и знаменует кризис и конец капитализма как системы? Скажу сразу — да, это конец капсистемы, причём процесс этот происходит не только стихийно. Он также является результатом сознательных действий верхушки мирового капиталистического класса, нескольких сот (максимум тысячиполутора) семей, «властелинов колец» капиталистического Мордора, которые демонтируют капитализм в своих собственных интересах — интересах сохранения власти, привилегий и богатств. Но прежде чем разбирать этот вопрос, взглянем на другие системные кризисы — это необходимо для лучшего понимания того кризиса, в котором мы живём, и который, подобно водовороту, способен унести нас в Мальстрим Истории.

ХРОНОЛОГИЧЕСКИ БЛИЖАЙШИЙ к нам системный кризис — кризис феодализма и возникновения капитализма, кризис «длинного XVI века» (1453–1648 гг.), решающая фаза которого пришлась на 1490–1560 годы. Главная загадка этого кризиса — генезис капитализма.

Среди различных концепций генезиса капитализма есть две базовые — Карла Маркса и Макса Вебера. Веберовская концепция возникновения капитализма из духа протестантизма несостоятельна прежде всего эмпирически: она базируется на материале одной из германских земель, хронологически отражающем очень короткий период времени.

В марксовом объяснении проблема заключается в следующем. Согласно общей теории Маркса, переход от одной системы к другой — социальная революция — происходит тогда, когда производительные силы старой системы перерастают её производственные отношения, последние ломаются, и возникает новая система таких отношений, которые адекватны производительным силам-переросткам. Если бы Маркс был прав, то каждая новая социальная система («формация») стартовала бы с уровня производительных сил, более высокого, чем тот, что был характерен для прежней. В исторической реальности всё наоборот. Феодализм достиг уровня производительных сил поздней Античности только в XI–XII вв., т. е. ранний феодализм по уровню развития производительных сил уступал поздней Античности; капитализм достиг уровня развития производительных сил позднего феодализма только в начале XVIII в., т. е. 300–400 лет он догонял прошлое. По-видимому, истоки кризиса, как и корни генезиса капитализма, надо искать — кстати, вполне в марксовом духе — в другом, а именно в классовых интересах основных, системообразующих субъектов/агентов системы. Исследования последних десятилетий показали, что именно классовый интерес феодалов (сеньоров) в сохранении власти и привилегий, борьба за это стали основой генезиса капитализма. Прав Гераклит — «борьба — отец всего». Как же было дело?

В середине XIV в. в Европу пришла эпидемия чумы — Чёрная смерть, выкосившая 20 млн из 60 млн населения, т. е. треть. Крестьянских рук стало не хватать, сделочная социально-экономическая позиция крестьянина (а также арендатора и батрака) по отношению к сеньору улучшилась. Сеньоры попытались изменить ситуацию. Ответом в 1378–1382 гг. стали сразу три восстания («чомпи» во Флоренции, «белых колпаков» во Франции, и под руководством Уота Тайлера в Англии), а по сути — народная антифеодальная революция, надломившая западноевропейскому (собственно, никакого другого в истории и не было) феодализму хребет.

С этого момента, как считают исследователи, наиболее вероятным вектором стало развитие западноевропейского социума в направлении «кулацкого рая» и «бюргерского рая», т. е. такого социального устройства, в котором сеньоры превращались просто в богатых землевладельцев или богатых бюргеров, утрачивая значительную часть привилегий и статуса. Сеньоры оказались перед выбором: утратить привилегии по отношению к массе населения или же поступиться ими по отношению к королевской вла сти. Да, они не любили королей, воевали с ними, но низы припёрли их к стенке, и сеньоры пошли на союз с короной.

Эта схема существенно отличается от либеральномарксистской, согласно которой союз и борьба короны и бюргеров (буржуазии) против сеньоров стали тем фундаментом, на котором «вырос» капитализм. Разумеется, и тот расклад социальных сил, о котором говорили либералы и марксисты, имел место. Но не он был главным, главным был путь превращения феодалов в капиталистов, подключения их к возникавшему в XVI в. мировому рынку. На обширном материале это хорошо показал Р. Лашмэн в работе «Капиталисты против своей воли».

Первым же результатом союза короны и сеньоров стало появление так называемых «новых монархий» (Людовика XI во Франции, Генриха VII в Англии) — структур значительно более институциализированных, чем феодальные, и намного более репрессивных, чем эти последние. Король стал «непосредственным» сувереном по отношению ко всем подданным, а не только по отношению к своим вассалам; обязанности новой, по сути, постфеодальной знати по отношению к короне стали более тяжёлыми, чем таковые вассалов эпохи феодализма. Для «новых монархий» не было термина, и он был изобретён. Это сделал Макиавелли, «запустивший» термин lo stato — государство. Государство стало мощнейшим оружием экс-феодалов против низов. Другим оружием стала армия нового типа.

В1492 г. Колумб открыл Америку, и в XVI в. в Западную Европу хлынуло серебро и золото. Эти средства вкладывались прежде всего в военное дело. Результат — военная революция XVI в., возникновение новой формы военной организации, с которой низам было трудно справиться. Кроме того, открытие Америки, возникновение того, что К. Маркс назвал «мировым рынком», а И. Валлерстайн — «европейской мир-системой» и что, по сути, представляло собой систему нового международного — североатлантического — разделения труда, обеспечило верхам качественно новые возможности. Включившиеся в эту систему экс-феодалы и купцы резко улучшили свою сделочную социально-экономическую позицию по отношению к низам, поскольку теперь оперировали на более высоком, макрорегиональном уровне экономического пространства, чем низы, оставшиеся на локальном уровне, зависимом от макрорегионального.

В результате всех этих изменений к 1648 г. в Западной Европе у власти и на разных уровнях находилось 90 % семей, правивших «полуостровом» в 1453 г. Таким образом, феодалы в своих классовых интересах демонтировали феодализм, чтобы сохранить власть, привилегии и богатство, и в процессе этой борьбы создали новую систему. Капитализм, таким образом, есть побочный продукт борьбы феодалов за трансляцию себя в будущее в новом системном «обличье». Удивительно? Ничуть. Ведь писал же В.В. Крылов о том, что классовая борьба есть развитие производительных сил (прежде всего социальных) за пределами сферы производства.

Следующий кризис, о котором необходимо сказать — кризис поздней Античности, антично-рабовладельческой системы (IV–VI вв. н. э.). От позднефеодального этот кризис отличается многим. Отмечу главное. Во-первых, античное рабовладение было системой экстенсивной (экстенсивноориентированной), ей нужны были экспансия и наличие периферии. Интенсивно-ориентированный феодализм в этом не нуждался. Во-вторых, в ходе кризиса поздней Античности верхушка Западной Римской империи была уничтожена, рассеяна или поглощена верхушкой варварских племён. Между позднеантичными и раннефеодальными верхами отсутствует преемственность, а между концом Античности и началом феодализма — Тёмные века (VIVID вв. н. э.).

Позднеантичный кризис, в отличие от позднефеодального, — пример неудачных действий верхушки и краха системы вместе с этой верхушкой. Показательно также и то, что кризис феодализма, обернувшийся демонтажём, не уничтожил западную цивилизацию — капитализм стал (хотя и с нюансами) следующей стадией её развития, тогда как кризис антично-рабовладельческого общества стал крушением античной цивилизации, т. е. ещё и цивилизационным, в отличие от позднефеодального, кризисом (кризис «длинного XVI века» был внутрицивилизационным).

Третий кризис, о котором пойдёт речь (и третий тип кризиса) — верхнепалеолитический (25 тыс. — 10 тыс. лет до н. э.). Это, пожалуй, самый страшный — ресурсно-демографический (социобиосферный) — кризис. Он длился 15 тыс. лет, подвёл черту под несколькими сотнями тысяч лет палеолита и охватил почти всю планету, точнее, её населённую часть. Его результатом стало сокращение населения планеты на 80 %, упадок и деградация общества и культуры. Выходом из кризиса верхнего палеолита стала так называемая «неолитическая революция» — возникновение земледелия, скотоводства, городов, классов и т. п., одним словом — Цивилизации.

Итак, перед нами три различных кризиса: системный формационный; системный формационноцивилизационный (в узком, конкретном смысле термина «цивилизация») и системный социобиосферный, сменивший один тип «Игры Общества с Природой» (С. Лем) — Палеолит, на другой — Цивилизацию.

Ну, а теперь, познакомившись стремя системными кризисами, посмотрим, что происходит в современном мире, точнее, что происходило с 1970-х годов. По сути, на глазах исчезает, тает тот мир, который возник в 1870–1930 годы и который расцвёл в «славное тридцатилетие» (Ж. Фурастье) 1945–1975 гг.

СЛАБЕЕТ И ПРИХОДИТ в упадок нация-государство; ухудшается положение средних и рабочих слоёв даже ядра капсистемы, не говоря уже о её низах и о её периферии; скукоживается гражданское общество — и по возможности влиять на власть на национальном и тем более на глобальном уровне, и по сути: многие западные социумы из обществ граждан превращаются в общества общин и меньшинств, т. е. становятся постзападными; политика всё больше превращается в комбинацию административной системы и шоу-бизнеса; рынок сменяется монополией. В упадок приходит рациональное знание, будь то прогрессистские идеологии марксизма и либерализма как элементы геокультуры Просвещения, или наука — появляются книги с символическими названиями «Конец прогресса», «Поминки по Просвещению»; стремительно деградируют наука об обществе (детеоретизация, мелкотемье) и образование. Болонская система подрывает университет как феномен эпохи Модерна; налицо упадок христианской морали и нравственности — по сути, мы уже живём в постхристианском обществе. В мире растёт число мусорных/ трущобных людей — «новых отверженных», в среде которых зреют гроздья гнева.

Почему это происходит? Отчасти процессы, о которых идёт речь, носят стихийный характер, отчасти — проектный, т. е. представляют собой результат сознательных действий. Чьих?

В1975 г. увидел свет доклад «Кризис демократии», написанный по заказу Трехсторонней комиссии С. Хантингтоном, М. Крозье и Дз. Ватануки. В докладе чётко фиксируются угрозы положения правящему слою — прежде всего то, что против него начинают работать демократия и welfare state (государство всеобщего социального обеспечения), оформившиеся в послевоенный период. Под кризисом демократии имелся в виду не кризис демократии вообще, а такое развитие демократии, которое невыгодно верхушке.

В докладе утверждалось, что развитие демократии на Западе ведёт к уменьшению власти правительств, что различные группы, пользуясь демократией, начали борьбу за такие права и привилегии, на которые ранее никогда не претендовали, и эти «эксцессы демократии» являются вызовом существующей системе правления. Угроза демократическому правлению в США носит не внешний характер, писали авторы, её источник — «внутренняя динамика самой демократии в высокообразованном, мобильном обществе, характеризующимся высокой степенью (политического. — А.Ф.) участия». Вывод: необходимо способствовать росту невовлечённости (noninvolvement) масс в политику, развитию определённой апатии, умерить демократию, исходя из того, что она лишь способ организации власти, причём вовсе не универсальный: «Во многих случаях необходимость в экспертном знании, превосходстве в положении и ранге (seniority), опыте и особых способностях могут перевешивать притязания демократии как способа конституирования власти». '

Ослабление демократии и среднего слоя предполагало ослабление базовых институтов капиталистического общества, по сути — их демонтаж. Речь идёт о нации-государстве, политике, гражданском обществе, рациональном знании. Иными словами, речь идёт о капитализме. Здесь необходимо отметить, что вопреки представлению многих, капитализм — это не просто торжество капитала, капитал существовал до капитализма и будет существовать после него.

Капитализм есть сложная институциональная система, ограничивающая капитал в его долгосрочных интересах и обеспечивающая (прежде всего, с помощью государства) его экспансию в пространстве. Последнее имеет жизненно важное значение для капитализма в силу его экстенсивной ориентированности. Иным капитализм быть не может, он решает многие свои противоречия, вынося их за собственные рамки и прирастая пространством.

Как только мировая норма прибыли снижается, капитализм выхватывает, вырывает кусок из некапиталистической зоны и превращает его в капиталистическую периферию — источник дешёвой рабочей силы и рынок сбыта. И так до следующего серьёзного снижения прибыли; отсюда — колониализм, колониальная экспансия, которая происходила не постоянно, а рывками. Подчеркнём: для нормального функционирования капитализму необходима некапиталистическая зона, которую он превращает в капиталистическую периферию и без которой он тоже не может существовать — так же. как антично-рабовладельческая система без своей периферии. Помимо прочего, эксплуатация периферии помогает поддерживать социальный мир в центре («ядре»), поддерживать определённый уровень жизни большей части его населения. Ну, а ограничителями капитала в самом ядре являются, как уже говорилось, нация-государство, политика, гражданское общество и ряд других форм и институтов. И, как мы знаем, именно эти институты и связанные с ними социальные группы разрушаются/демонтируются с середины 1970-х годов. Демонтаж этих институтов означает, по сути, демонтаж капитализма как системы, который предпринимается наднациональной (мировой) верхушкой в интересах сохранения ею власти (мирового контроля), привилегий, богатства с 1970-х годов, который ускорился в 1990-е и, по-видимому, ещё более ускорится в 2010-е годы. В чём причины этого процесса?

ПЕРВАЯ ИЗ ПРИЧИН носит откровенно классовый характер. На рубеже 1960-1970-х годов верхушка буржуазии в ядре капсистемы в условиях роста экономического благосостояния и политического влияния среднего и рабочего классов, левых партий, увеличения «размеров» нациигосударства в форме welfare state оказалась в положении, сходном с тем, в котором оказались феодалы в XV в. Ход был сделан аналогичный — демонтаж системы. Только если феодалы не понимали, что делают, а действовали, повинуясь социальному инстинкту, то буржуины, на которых работают тысячи «фабрик мысли» («think tanks») затеяли демонтаж сознательно, хотя вполне возможно, что сначала думалось о демонтаже элементов, а не системы в целом. Однако вскоре системная перспектива стала очевидной.

Выявилось это с глобализацией, особенно после крушения главного бастиона «антисистемного капитализма» — СССР, глобализация (капиталов) — «дочка» НТР и «внучка» холодной войны-стала полной победой капитала, который превращается в электронный сигнал и преодолевает практически все ограничения (пространственные, социальные, политические); реальное не может контролировать виртуальное — разные уровни (а наоборот — возможно). Весь мир стал капиталистически-неолиберальным, включая СССР, Восточную Европу, Китай. Капитал(изм) везде! Победа! Однако как написал по другому поводу Н. Коржавин «Но их бедой была победа — / За ней открылась пустота». Исчезла некапиталистическая зона и теперь капитал(изм) уже не может решать свои проблемы, вынося их вовне — некуда. А войны типа 1914–1918 и 1939–1945 гг. тоже невозможны.

Куда ж бедному капитализму податься? Где искать источники для дальнейшего накопления? Только внутри самого себя. Но всё дело в том, что капитализм — это экстенсивно, а не интенсивно ориентированная система, он институционально «заточен» под экстенсив, и его переориентация, «перезагрузка Матрицы» требует демонтажа системообразующих элементов. То есть самой системы и создания на её месте иной, которая типологически, эквивалентно-нишево будет похожа на феодализм, точнее, станет возвращением к принципам его организации на новом, более высоком витке «спирали развития» — с поправкой на то, что это будет уже не западный, не христианекий и не локальный социум. Исчерпание земного пространства с глобализацией стало ешё одной, помимо классовой, причиной демонтажа капитализма.

Итак, демонтаж капитализма его верхушкой а 1а демонтаж феодализма в 1453–1648 гг. Но всё ли продумали властелины его колец и их интеллектуальная обслуга? У меня плохая новость для «демонтажников-высотников»: с капитализмом не получится так, как вышло с феодализмом — у феодализма не было периферии, наличие которой существенно меняет и суть кризиса, и процесс демонтажа, и вектор их развития. Включив в свои процессы, в мировой рынок огромные массы населения, всю планету, капитализм демографически вырастил свою афро-азиатскую и латино-американскую периферию так, как население самих этих регионов никогда не выросло бы. И теперь эта капиталистическая периферия, по сути, не нужная ядру так, как в «старые добрые капиталистические времена», просто так не отвяжется. Она давит на ядро, Юг проникает на Север, создаёт свои анклавы и подрывает его; то, что А.Дж. Тойнби-младший называл «союзом внутреннего и внешнего пролетариата», способствует периферизации ядра, его захвату периферией с прямой и явной угрозой если не смены, то существенной модификации элит, по крайней мере, значительной их части. Таким образом, попытка демонтировать капитализм а 1а феодализм оборачивается кризисом не позднефеодального, а позднеантичного типа, а ещё точнее — комбинирует черты и качества обоих. Но это не всё. Есть ещё одна плохая новость.

Капитализм — глобальная, планетарная система, основанная на эксплуатации не только человека, но и природы. Включив в свои производственно-экономические процессы биосферу в целом, капитализм привёл её в состояние глобального экологического, а человечество — в состояние ресурсного кризиса. Типологически такого не было со времён верхнепалеолитического кризиса. При этом конечно, нынешний масштаб несопоставим с верхнепалеолитическим. Таким образом, демонтаж капитализма развиваетк его позднефеодальному и позднеантичному кризисным качествам добавляется намного более тяжёлое по своему содержанию и последствиям — верхнепалеолитическое. Мы получаем кризис-матрёшку, кризис-домино, где один кризис влечёт за собой другой, более масштабный и разрушительный.

Чертами трёх кризисов, о которых шла речь, нынешний кризис-демонтаж капитализма не исчерпывается. Его кризис автоматически означает ещё несколько кризисов. Во-первых, это кризис западной цивилизации в том виде, в каком она сформировалась за последние тысячу лет. Вовторых, это кризис христианства в самых разных его аспектах: частном (кризис протестантского отношения к труду на фоне стремительно растущих тенденций к гедонизму, потреблению, более или менее активному ничегонеделанию как верхов, так и низов), общем (кризис христианского типа личности), проектном. О последнем стоит сказать особо, поскольку кризис капитализма конца XX — начала XXI в. — это и кризис библейского проекта.

В течение двух тысячелетий верхушка (сначала средиземноморская, затем европейская, а в XIX–XX вв. — мировая), использовав и приспособив к своим нуждам протестноэмансипаторский проект Иисуса Христа и одновременно приглушив его (идейно — с помощью, прежде всего, Ветхого Завета, организационно — с помощью христианской церкви), превратила его в библейский проект. Библейский проект как средство держать в узде «маленького человека» главным образом изнутри (интериоризация контроля) сменил древнеегипетский проект, последним персонификатором которого была Римская империя, с его акцентом на внешний контроль. Несмотря на то, что библейский проект дал немало сбоев (откол католицизма от православия — ортодоксии в политических целях; возникновение протестантизма как начало иудаизации христианства; возникновение пантеистического и атеистического Просвещения и его «отростков» — либерализма и особенно марксизма как не просто светской, а дехристианизированной версии библейского проекта), в течение почти двух тысяч лет в целом, пусть всё хуже, но он справлялся с задачами, для решения которых его создали. С последней трети XX в. библейский проект не работает. «Демонтажники» капитализма должны будут создать не только новую систему, но и новый проект. Глобофашизм «неоконов» — этих леваков, прошедших «правую школу» Лео Штрауса и начитавшихся Платона, вряд ли пройдёт.

В-третьих, кризис капитализма — это кризис Цивилизации, т. е. земной цивилизации в том виде, в каком она существует последние 10–12 тыс. лет (13653 года — по индийской хронологии; 13542 года — по древнеегипетской и ассирийской; 10498-10499 — по хронологии ольмеков и майя). Эпоху земной цивилизации я называю Эпохой (или Временем) Пирамид и Сфинкса: археологические данные последних десятилетий свидетельствуют, что возраст пирамид и особенно Сфинкса древнее, чем предполагалось, датируются эти сооружения 8-10 тысячелетиями до н. э. и построены, по-видимому, представителями цивилизации, предшествовавшей египетской.

Мир Пирамид подходит к концу вместе с капитализмом. Научно-техническая революция (НТР), благодаря которой информационные (вещественные) факторы начинают господствовать над вещественными («материальными») — это не вторая промышленная революция, а нечто более серьёзное, сопоставимое по масштабу с неолитической.

Мир доживает последние относительно спокойные десятилетия перед кризисом-матрёшкой, аналогов которому не было и который, похоже, сметёт не только капитализм с его сторонниками и противниками, но всю посленеолитическую цивилизацию. И если человечеству удастся, пусть сократившись в численности до 0,5–1,0 млрд, пережить его, то новый социум скорее всего будет отличаться от Цивилизации (Мира Пирамид — в том смысле, что египетские пирамиды — главный символ всей посленеолитической эпохи) не меньше, чем она отличалась от Палеолита.

В-четвёртых, речь должна идти о кризисе белой расы, само существование которой экспансия капитализма, вызвавшая демографический взрыв на Юге и массовую миграцию его жителей на Север, поставила под угрозу — число белых в современном мире стремительно снижается.

В-пятых, на повестку дня может быть поставлен кризис Homo sapiens. Одно дело кризис биосферы 25 тыс. лет назад, и совсем другое — сегодня, на планете, напичканной атомными станциями, бактериологическим и иным оружием, с населением 6,6 млрд человек (к 2030 г. будет 8 млрд). Планетарная катастрофа может либо вообще выкосить население, либо оставить на нём такой отпечаток, что дальнейшее «развитие» окажется возможным лишь в одной форме — деградации.

ТАКИМ ОБРАЗОМ, демонтаж капитализма открыл невиданный ящик невиданной Пандоры с невиданными последствиями. А ведь мы ничего не сказали ни об усилении в XXI в. (пик — XXII в.) геовулканической активности, ни о неизбежном изменении направления земной оси (происходит раз в 12–15 тыс. лет, последняя произошла 12–13 тыс. лет назад), ни отом, что заканчивается «долгое лето» — тёплый десятитысячный отрезок в каждом стотысячелетии — 90 тыс. лет приходятся на ледниковый период.

Разумеется, от всего этого моЖно отмахнуться как от нагнетания страхов, от «черновидения» (Ст. Лем). Однако лучше жить по принципу «кто предупреждён, тот вооружён», чем стать жертвой «синдрома Сидония Аполлинария», т. е. в упор не видеть уже нависшей над головой угрозы.

Каковы варианты посткризисного развития — разумеется, если удастся выйти из кризиса минимально катастрофичным образом? Теоретически вариантов несколько — от высокотехнологичной цивилизации того типа, что описывал Иван Ефремов в «Туманности Андромеды», до футуроархаических империй того типа, что Лукас изобразил в «Звёздных войнах»: иными словами от Дара Ветера до Дарта Вейдера. Реально новая система, скорее всего, будет футуроархаической — мир сверхновых технологий будет соседствовать с миром неоархаических или даже неоварварских структур.

Как и в XIV–XVI вв., на планёте будет мозаика различных форм социального; властного и экономического устройства. Это будет мир контрастов: рядом со сверхсовременными анклавами «регион-экономик» (Е. Омаэ) будут существовать демодернизирующиеся, архаичные и даже асоциальные зоны. Капиталистическая эпоха, особенно её модерновая фаза, будет казаться фантастическим временем, которое быстро мифологизируют. Темпы развития посткалиталистического, постцивилизационного мира будут заметно ниже, чем капсистемы, а возможно, даже и Эпохи Пирамид в целом. Скорее всего, Цивилизация была краткой экспонентой между двумя асимптотами — Палеолитом, и тем, что идёт на смену Цивилизации. Грустно? Да/Но грустно с точки зрения Просвещения, библейского проекта и христианства, с которыми надо попрощаться, — vixerunt. Будущее — это не линейное продолжение эпохи капитализма и даже Эпохи Пирамид, это нечто другое, более сложное и более простое одновременно.

Развитие новой системы (а как и большинство социальных систем она просуществует 600, самое большее 1000 лет) будет протекать во всё менее благоприятных природных условиях, а потому вполне возможно, если нё неизбежно, дальнейшее нарастание варваризации и архаизации в разных частях планеты. В любом случае одной из важнейших задач людей этого неласкового будущего будет сохранение знаний и подготовка к природным катастрофам, прежде всего — к новому ледниковому периоду. Однако за это неласковое будущее XXII–XXX (?) веков надо ещё будет побороться и в XXI–XXII вв., и сегодня.

Что можно сегодня противопоставить «демонтажникам»? Не так много, но и не так мало — волю и разум. Волю противопоставить их социал-дарвинистскому прогрессу этику брахманов и кшатриев. То есть этике менял с их философией гешефта надо противопоставить этику воинов и жрецов (священников). Разум — это новое рациональное знание о мире. Новая этика и новое знание — вот шит и меч против цивилизации менял. Гарантирует ли это победу? Нет. Победа обретается в борьбе. Но это гарантирует волю к победе и достоинство как состояние ума и души. И надежду на то, что мы пройдём кризис, в который погружаются капитализм и западная цивилизация, что мы останемся на корабле, скользящем по волнам Океана Времени, в который погружается Эпоха Пирамид.

«Завтра»,

11.03.200

САМЫЙ ЗАГАДОЧНЫЙ СТРОЙ

О несущих конструкциях капитализма и их разрушении в современном мире, о феномене СССР, как системного антикапитализма, и о будущем России мы беседуем с Андреем Фурсовым.

— Андрей Ильич, что такое капитализм? Что это за феномен такой в человеческой истории и цивилизации?

Капитализм — одна из самых загадочных, если не самая загадочная система в истории человечества. По-своему значительно более интересная, чем цивилизация Майя, цивилизация Древнего Китая и Египта. Капитализм — это система постоянно меняющаяся, нетождественная самой себе и трудноуловимая. Кроме того, у капитализма есть несколько черт, которые резко отличают его от других социальных систем. Как известно, капитализм возник в Западной Европе (и больше нигде) из разложения феодализма и, по логике развития, он должен был все «докапитализмы» уничтожить. Все вышло с точностью до наоборот. В конце XIX века в мире докапиталистических укладов было больше, чем в XVI веке. Но это были докапиталистические уклады, созданные самим капитализмом. Некоторые из них, правда, к концу XIX века уже ушли, например плантационное рабство в Америке, а некоторые сохранились. Ну и наконец, в XX веке возникает системный антикапитализм, то есть капитализм со знаком минус. Капитализм — очень странная система, которая, с одной стороны, плодит докапитализмы, а с другой стороны, создает свой антиподсистемный антикапитализм.

— А какие формы характерны собственно для капитализма?

— При капитализме появляются феномены, которых раньше не было. Это национальное государство, в смысле state (а точнее lo stato) — принципиально новый инструмент, которого раньше не было. Феодалу государство не нужно. У него внеэкономическое принуждение встроено в производственные отношения. А вот когда возникают экономические отношения, появляется необходимость в Институте, который занимается принуждением. Тогда возникает государство. Да и нация как форма социоэтнической организации возможна только при капитализме.

Появляется политика, которую называют иногда роскошью европейской цивилизации. Неверно полагать, что политика Существовала всегда. Те, кто так считает, часто цитируют Аристотеля, который якобы писал, что человек-«зоон политикой» — существо политическое. Это грубая ошибка. Аристотель говорил о том, что человек существо полисное, и вне полиса существовать не может. Дело в том, что политические отношения возникают между субъектами. А между рабовладельцами и рабами политические отношения невозможны.

Владельцы собственности вступают не только во властные, но и в социальные отношения как между собой, так и с несобственниками. Эти отношения институциализируются в качестве гражданского Общества. Об идеологии, науке как институте и массовом образовании, у нас здесь нет места подробно говорить. Ограничусь констатацией, что это тоже феномены сугубо буржуазной эпохи, которые с этой эпохой и уйдут — уже уходят.

Иными словами, капитализм создает целый принципиально новый ряд феноменов. Вульгарные марксисты и вульгарные либералы полагают, что капитализм — это своеволие капитала. Но это ошибочная точка зрения. Капитал существовал до капитализма. И будет существовать после капитализма. Я бы сказал, что капитализм — это сложная социальная система, институционально ограничивающая капитал (и таким образом продлевающая для него время) в его долгосрочных и целостных интересах и обеспечивающая ему экспансию (пространство). Экспансия для капитализма необходима по очень простой причине. Он сконструирован как экстенсивная система, и всегда, как только мировая норма прибыли падала, капитализм выхватывал из некапиталистической зоны кусок и превращал его в свою периферию. То есть, зону дешевой рабочей силы, зону рынков сбыта и зону, из которой черпали ресурсы. Но глобализация подвела черту под этим процессом. Больше нет некапиталистических зон, которые можно превращать в периферию капитализма.

— И что будет дальше?

— Капитализм должен был бы перейти от экстенсивного развития к интенсивному. Но проблема-то в том, что капитализм заточен под экстенсив. «Интенсивный капитализм» — это исторический нонсенс. Целый ряд институтов капиталистической системы функционируют для того, чтобы эксплуатировалось не собственное население, а внешнее. Свое население при этом выступает в качестве монолита по отношению к эксплуатируемой периферии. Это напоминает ситуацию античных полисов, где граждане сообща выступали, как коллективный рабовладелец.

И на пути к интенсификации капитализма стоят институты капиталистического общества, политико-гражданское общество, национальное государство и система массового образования.

Но если мы посмотрим, что происходит в последние 30 лет, то увидим, что разрушаются именно эти несущие конструкции капитализма. Гражданское общество скукоживается, политика превращается в комбинацию шоубизнеса и административной системы (поэтому появление таких людей, как Шварценеггер в качестве губернатора Калифорнии — вещь не случайная). И что происходит с образованием, мы тоже видим. То, что происходило у нас первые 10 лет XXI века, когда команда Фурсенко под видом реформ разрушала образование, в Соединенных Штатах успешно прошло в 70-90-е годы. Достаточно посмотреть на нынешнее школьное образование США, чтобы понять, что там этот процесс благополучно завершился. Свидетельствую как человек, который читал лекции в престижных американских университетах и у которого сын учился в американской школе. Другое дело, что в американской школе существует очень продуманная система отбора талантливых детишек среднего слоя — им помогают делать карьеру, изымают в качестве потенциальных лидеров протеста, и они попадают в число 8 %, которые обслуживают 2 % верхов (вместе -10 %). Но в любом случае образование разрушается.

— А как у нас происходит это разрушение? Что, министр получает специальный приказ разрушать?

— Не обязательно вызывать Фурсенко на заседание Бильдербергского клуба и говорить: «Ну-ка, Фурсенко, — фас!». Можно сделать значительно проще. Международный валютный фонд выделяет деньги на реформу российского образования в определенном направлении. И чтобы освоить эту морковку, сгрызть ее своими жадными зубами, чиновничество, естественно, разрушит все, что угодно. Не надо отдавать прямые приказания, можно просто бросить горсть золотых монет.

— А зачем все-таки творцам современной системы и тем людям, которые ею управляют, ее демонтировать?

— Капитализм отработал свое. Он уже не может позволить себе сохранить те институты, которые раньше обеспечивали единство капиталистического ядра по отношению к остальному миру. Поэтому их нужно демонтировать. Программным документом дедемократизации стал доклад «Кризис демократии», подготовленный еще в 1975 г. по заказу Трехсторонней комиссии С. Хантингтоном, М. Крозье и Дж. Ватануки. Сегодня Жак Аттали в открытую говорит о демонтаже капитализма и о том, что нужна глобальная распорядительная экономика. С критикой последнего 30-летия выступают Обама, Меркель и другие. На последнем Давосе председатель форума профессор Клаус Шваб сказал, что «капитализм в своем нынешнем виде уже не соответствует миру вокруг нас», и он не может решать проблемы. Они говорят обычно: «проблемы человечества», но всем этим людям на человечество плевать. Речь идет об одном проценте мирового населения, который выковывал свою власть с рубежа XVI–XVII веков, с так называемой протестантской революции и переселения венецианцев в Англию, и формировании хищного исторического субъекта, который и создавал капитализм. Они демонтируют систему, которая их больше не устраивает, и создают на ее месте совершенно другую систему.

— А что это за система?

Если феодализм — это контроль над землей, а капитализм — это контроль над овеществленным трудом — капиталом, то уже позднее капиталистическое общество демонстрирует ситуацию, когда решающую роль играет контроль над духовными факторами производства или, грубо говоря, над информационными потоками. Для этого нужно разрушить образование, то есть низвести всех на очень низкий информационный уровень. А второе — сконцентрировать реальные знания в очень узких кругах, как это было в жреческих системах Древней Индии или Древнего Египта. И то, что мы видим в последние 30 лет, — одна из составных частей неолиберальной революции. Неолиберальная революцияэто хаотизация экономических процессов. Но параллельно идет процесс хаотизации человеческого сознания. И последние 30 лет вообще можно назвать тридцатилетием хаоса. Мы видим, как управление социальной психологией происходит посредством массовой культуры. А сейчас — и управление на уровне психических процессов. Ведь что показала так называемая арабская весна? Что заинтересованные лица на Западе наконец нашли средство не пробивать, а обходить защиту, которую ставят на их пути незападные культуры: ислам, конфуцианство, индуизм.

— Что значит обходить защиту?

— Последние 20-30лет западные спецы бились над тем, как пробить эту стену. Но оказывается, ее можно обойти, воздействуя не на социальную психологию, которая завязана на культурные коды, а непосредственно на психику. Флэши смартмобы, воздействие через блогосферу — все эти приемы мы и увидели во время «арабской весны». По-видимому, контроль над психосферой будет одной из характерных черт нового посткапиталистического общества. Разумеется, если этот проект глобальной верхушки реализуется. Но что-то мне подсказывает, что далеко не все пойдет так, как они задумали. И хотя Североатлантические элиты в послевоенный период сделали все, чтобы фигуры типа Сталина и Гитлера, которые соскочили с крючка, не появились, тем не менее, процесс все равно выходит из-под контроля, и на периферии появляются люди вроде Саддама Хусейна или Каддафи.

При этом можно сказать, что на самом Западе эта проблема решена. Если мы посмотрим на три поколения послевоенных политических лидеров, то увидим, как проседает их интеллектуально-волевая планка, что каждое следующее поколение более серое, чем предыдущее.

— Вы имеете в виду публичных политиков, а не реальных…

— Да, я имею в виду публичных политиков, а не тех, кто стоит на заднем плане. Хотя и последние, похоже, переживают не лучшие времена. И, кстати, само появление этих серых людей свидетельствует о том, что система настолько хорошо саморегулируется, что даже такие люди как Картер или Обама ничего не могут изменить, они действуют в узком коридоре возможностей. Такие картонные солдатики, которых просто переставляют, и говорят, что делать. А если картонный солдатик ведет себя не так, то ему очень изящно намекают, что его может ждать. Ну, например, президент Картер (1976–1980 гг.) решил, что он должен изменить Америку. И начал говорить об этом во время предвыборной кампании в 1979 г. Ему объясняли, что делать этого не надо, но он проигнорировал «мягкие и добрые советы». И в Калифорнии, во время его поездки произошла такая история. Полиция арестовала в зале двух людей, которые, как полиция заявила, собирались на него покушаться. И были объявлены имена этих якобы покушавшихся — Раймонд Ли Харви и Освальдо Ортис. И если сложить имена, то получается Ли Харви Освальд[6]. И самое интересное, что Картер все понял. Вернувшись в свою резиденцию, он заявил, что утратил контроль над правительством, реформ проводить не будет.

Официально было объявлено, что Освальдо Ортиса и Раймонда Ли Харви осудили и посадили. Через год журналисты стали искать их в тюрьмах, и выяснилось, что в общей электронной картотеке тюрем США такие люди никогда не значились.

— Вернемся на несколько десятилетий назад. Что за феномен Советский Союз в рамках капиталистической системы?