Судьба шута Хобб Робин

— Пять дней, если считать дни. Или четыре ночи. Не стоит тревожиться. Ты все еще слишком слаб. Я не хочу проходить через Скилл-колонну, пока ты не окреп.

— А я вовсе не хочу пользоваться Скилл-колонной.

— Хм-м. — Я не стал с ним спорить. — Рано или поздно нам придется. Я не могу оставить Олуха с Черным Человеком навсегда. И я обещал Чейду, что мы будем на берегу и встретим отправленный за нами корабль. А это произойдет в течение ближайших пяти дней.

Я потерял счет времени, пока находился в ледяном лабиринте, но почему-то меня это совсем не тревожило. С того момента, как нам не удалось исцелить Шута, я блокировал все контакты с группой Скилла. Несколько раз я ощущал легкое постукивание в мою защиту, но решительно его игнорировал. Вероятно, они беспокоились из-за меня.

— У меня есть жизнь, к которой мне нужно вернуться, — сказал я вслух, чтобы убедить себя.

— А у меня нет. — Как ни странно, в голосе Шута прозвучало удовлетворение.

Меня это порадовало. В течение дня несколько раз возникали моменты, когда он останавливался, словно прислушиваясь, не зазвучит ли в его душе будущее, которое перестало его манить. Я не знал, что он испытывает. В течение всей своей жизни Шут пытался направить время по тому пути, который считал лучшим. И добился успеха — теперь мы жили в созданном им будущем. Мне кажется, он колебался между удовлетворением и тревогой из-за своего места в новом мире, когда задумывался о таких вещах. Иногда он просто сидел, положив изуродованные руки на колени, и смотрел на землю у себя под ногами. Его дыхание становилось медленным и поверхностным, грудь почти не двигалась. Я знал, что в такие моменты он пытался ощутить то, что невозможно ощутить. Я не пробовал его отвлечь. Однако старался поддерживать в нем оптимизм разговорами о будущем.

— Ты прав. У тебя нет забот, к которым необходимо вернуться; нет бремени, которое следует взвалить на свои плечи. Ты умер. Ты видишь, как иногда приятно бывает умереть? Никто не ждет, что ты станешь королем. Или пророком.

Он приподнялся на локте.

— Ты говоришь по собственному опыту. — Он произнес эти слова грустно, не обращая внимания на мой игривый тон.

— Точно. — Я усмехнулся.

Шут вновь опустился на плащ рядом со мной и посмотрел в небо. Его лицо оставалось серьезным. Я проследил за его взглядом. Звезды начали тускнеть. Я откатился в сторону и легко поднялся на ноги.

— Пора отправляться на охоту. Приближается рассвет. Ты сможешь меня сопровождать?

Мне пришлось дожидаться ответа. Потом он покачал головой:

— Честно говоря, нет. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким измученным. Что ты сделал с моим телом?

Никогда прежде тебя не мучили до смерти. Впрочем, такой ответ давать не следовало, и я решил уйти в сторону.

— Ну, потребуется некоторое время, чтобы ты полностью поправился. Если бы ты успел набрать побольше веса, я бы мог ускорить исцеление при помощи Скилла.

— Нет, — категорически отказался Шут.

Я не стал настаивать.

— В любом случае, мне надоела еда с Внешних островов. Немного свежего мяса не помешает нам обоим. Но если я буду валяться около костра, мясо не появится. И если ты не хочешь есть сырое мясо, то постарайся, чтобы костер не погас до моего возвращения.

— Хорошо, — тихо согласился он.

В то утро удача от меня отвернулась. Я тревожился за Шута и едва не наступил на кролика, но ему удалось ускользнуть. К счастью, в ручье водилась рыба, толстая, серебристая и не знающая страха. С первыми лучами солнца я вернулся с четырьмя тяжелыми рыбинами. Солнце жарко пекло наши спины, пока мы лакомились жареной рыбой, а потом я настоял на прогулке до ручья, где мы вымыли руки и лица. Теперь с полным желудком я мог поспать, но Шут впал в меланхолию. Он уселся возле костра и уставился в огонь. Когда он вздохнул в третий раз, я спросил:

— Ну что?

— Я не могу вернуться.

— Но и здесь тебе нельзя оставаться. Конечно, сейчас в горах хорошо, но поверь мне, зима в Горном Королевстве суровая.

— И ты испытал ее на своей шкуре.

Я улыбнулся.

— Я бывал в соседней долине. Да, я говорю по собственному опыту.

— В первый раз в жизни я не знаю, что мне делать, — признался Шут. — Ты перенес меня в будущее, в место и время после моей смерти. Каждый раз, просыпаясь, я испытываю потрясение. И не имею ни малейшего представления о том, что случится со мной в следующий миг. Я не знаю, что мне делать с моей жизнью. Я ощущаю себя лодкой, которую течение унесло от пристани.

— Но разве это так ужасно? Почему бы тебе не поплыть по течению? Очень многие из нас мечтают о такой возможности.

Он вновь вздохнул.

— Но я не знаю как. Я никогда не переживал ничего подобного. Не знаю, на беду или на благо. Я понятия не имею, что мне делать с лишней жизнью, которую ты мне подарил.

— Ну, ты можешь остаться здесь до конца лета, если научишься сам ловить рыбу и охотиться. Но ты не можешь вечно прятаться от жизни и своих друзей. Рано или поздно тебе придется посмотреть в глаза трудностям.

Он почти улыбнулся.

— И это говорит человек, который десять лет считался мертвым. Быть может, я последую твоему примеру. Найду тихий домик и поживу отшельником в течение десятка или двух лет. А потом вернусь в другом качестве.

Я рассмеялся.

— А через десять лет я приеду, чтобы тебя вернуть. Конечно, к тому времени я стану стариком.

— А я нет, — негромко заметил он.

Он посмотрел мне в глаза и помрачнел.

Эти мысли не доставили мне ни малейшего удовольствия, и я решил отбросить их в сторону. Когда я вернусь, у меня будет достаточно забот. Смерть Баррича. Свифт. Неттл, Нед. А еще Молли, вдова Баррича. И ее маленькие мальчишки, лишившиеся отца. Осложнения, о которых мне не хотелось размышлять, — не говоря уж о том, что я не представлял себе, как с ними разобраться. Гораздо проще о них не думать. Так я и сделал; вероятно, загородиться от ожидающего нашего возвращения мира у меня получилось гораздо лучше, чем у Шута, поскольку я успел накопить немалый опыт. В течение следующих двух дней мы жили подобно волкам, думая лишь о настоящем. У нас было мясо, вода и прекрасная погода. Кроликов здесь оказалось великое множество, а в моем заплечном мешке еще оставался хлеб.

Шут понемногу приходил в себя, и хотя он ни разу не засмеялся, иногда выглядел почти умиротворенным. Я привык к его стремлению к одиночеству, но все же меня огорчало, что он меня избегает. Все мои попытки пошутить не вызывали у него улыбки. Нет, он не хмурился и не отворачивался. Прежде он всегда находил возможность посмеяться даже в самых ужасных ситуациях, а теперь я скучал по прежнему Шуту. Тем не менее к нему возвращались силы, он двигался все увереннее. Я говорил себе, что ему становится лучше и что мне не следует тревожиться. Однако меня не оставляло беспокойство за него. Впрочем, когда он сказал, что чувствует себя достаточно сильным, я не стал спорить.

Мы быстро собрались. Я попытался сложить шатер Элдерлингов, но он отчаянно затряс головой, а потом хриплым голосом сказал:

— Нет. Оставь. Пусть шатер будет здесь.

Я удивился. Он ни разу не спал в шатре после того, как ему приснился кошмар, предпочитая засыпать под открытом небом между мной и костром, но я думал, что он захочет взять его с собой. Тем не менее я не стал спорить. Бросив на шатер последний взгляд, я увидел, как трепещут на ветру драконы и змеи, и обнаружил, что могу думать только о содранной коже Шута, лежащей на льду. Я содрогнулся и повернулся к шатру спиной.

Но Петушиную корону я взял с собой. Она вновь стала деревянной, если раньше меня не обманывало воображение. Серебристо-серые перья по-прежнему занимали свои места. Они все еще что-то шептали и гудели в моей руке. Я протянул к нему руку с короной и спросил:

— А что делать с ней? Это хоровод шутов. Ты все еще хочешь обладать короной? Или оставить ее на колонне в память о той, что носила ее когда-то?

Он бросил на меня странный взгляд и тихо сказал:

— Я же говорил тебе. Она была нужна мне не для себя. Много лет назад я заключил сделку. — Он внимательно посмотрел на меня и едва заметно кивнул. — Мне кажется, пришло время выполнить ее условия.

В результате мы не сразу пошли к колонне, но зашагали по едва заметной тропинке, которая вела к деревьям, мимо ручья и обратно к Каменному Саду. Путь показался мне довольно долгим. В особенности после того, как мы оказались в тени и до нас добрались мелкие комары. Шут не обращал на них внимания, решительно шагая дальше. Над нашими головами птицы перепархивали с одной ветки на другую, и по земле метались их неугомонные тени. Лес кишел жизнью.

Я вспомнил свое удивление, когда в первый раз увидел каменных драконов, спящих под кронами деревьев. Тогда меня охватили ужас и благоговение. И хотя с тех пор я уже несколько раз видел их, гулял между деревьями и даже наблюдал, как они возрождаются к жизни и улетают сражаться с красными кораблями, они по-прежнему производили на меня ошеломляющее впечатление. Я направил вперед свой Уит и обнаружил темные зеленые заводи жизни, дремавшей под деревьями.

Здесь отдыхали все каменные драконы, которые проснулись, чтобы защитить Шесть Герцогств от красных кораблей. Здесь мы их нашли, здесь при помощи Уита и Скилла пробудили к жизни, и сюда они вернулись после того, как битва была закончена. Я по привычке продолжал называть их драконами, но далеко не все они походили на драконов. Некоторые являли собой геральдических животных из легенд. Лоза оплела огромные каменные фигуры, на голове Крылатого Кабана красовалась смешная шапочка из прошлогодней листвы. Они были каменными на вид, но живыми для моего Уита, переливаясь всеми цветами радуги. Я ощущал кипящую внутри каменных тел жизнь, но не умел их оживить.

Я шел мимо них, зная о драконах гораздо больше, чем раньше, более того, я даже мог указать тех, что были сделаны Элдерлингами, и тех, что вырезала из камня группа Скилла из Шести Герцогств. Крылатый Олень был драконом Шести Герцогств — тут не могло быть никаких сомнений. Ну а тех, кто больше походил на драконов, сделали Элдерлинги. Конечно, я прежде всего подошел к Верити-дракону. Я не стал мучить себя, пытаясь вырвать его из объятий каменного сна. Однако снял рубашку и смахнул лесной мусор с его покрытого чешуей лба и мускулистой спины со сложенными крыльями. Синие оттенки Бакка тут же засияли в мерцающих лучах солнца, потом я протер каменную оболочку того, кто был моим королем. После всех выпавших на мою долю испытаний спящее существо показалось мне умиротворенным. Оставалось надеяться, что так оно и есть.

Ну а Шут, конечно, подошел к Девушке-на-Драконе. Когда я приблизился к ним, я увидел, что он застыл рядом, держа в руке корону. Другая рука покоилась на плече дракона, и я отметил, что наделенные Скиллом пальцы касаются каменного существа. Лицо Шута застыло, и он молча смотрел на фигуру прекрасной девушки, сидящей верхом на драконе. Ее золотые волосы спадали на плечи, лаская их крупными локонами. Ее кожа была подобна сливкам. На ней была охотничья куртка зеленого цвета, но ноги оставались голыми. Великолепный дракон с сияющей изумрудной чешуей обладал грацией спящей охотничьей кошки.

Когда я в последний раз видел девушку, она спала на спине дракона, обхватив руками его изящную шею. Теперь она сидела верхом на своем скакуне. Глаза девушки были закрыты, но она подняла лицо вверх, словно подставляя его солнечным лучам, которые ласкали ее щеки. Едва заметная улыбка притаилась в уголках ее губ. Раздавленные растения под ее скакуном показывали, что она летала совсем недавно. Она отнесла Шута на остров Аслевджал, а потом вернулась сюда, чтобы присоединиться к своим спящим соплеменникам.

Мне казалось, что я двигаюсь почти бесшумно, но Шут сразу повернул голову и посмотрел мне в лицо.

— Ты помнишь, как в ту ночь мы пытались ее освободить? — спросил он.

Я склонил голову. Мне стало стыдно, но я был тогда таким молодым и нетерпеливым.

— С тех пор я не раз сожалел об этом.

Тогда я коснулся ее Скиллом, рассчитывая, что сумею освободить девушку, но лишь заставил ее страдать. Он задумчиво кивнул.

— А ты помнишь, как коснулся девушки во второй раз?

Я тяжело вздохнул. Это произошло той ночью, когда я гулял по снам при помощи Скилла и видел, как Молли вышла за Баррича. А потом я оказался в теле Верити — в то время как он позаимствовал мое, чтобы зачать сына. Тогда я не знал, каковы его намерения. В больном теле старика я бродил по воспоминаниям каменного карьера. Бродил до тех пор, пока мы с Ночным Волком не наткнулись на Шута, который занимался запрещенным делом. Шут отсекал камень вокруг ног дракона, надеясь закончить его и освободить. Я пожалел Шута, так сильно он сочувствовал каменному существу.

Я прекрасно знал, что для оживления дракона мало труда резчика — необходимо отдать свои воспоминания и любовь, свою боль и радость. И тогда я положил посеребренные Скиллом руки Верити на каменную плоть Девушки-на-Драконе и отдал ей всю тоску и горечь моей короткой жизни, чтобы она могла получить собственную жизнь. Я отдал дракону свои воспоминания о бросивших меня на чужих людей родителей и те страдания, что перенес в руках Галена и темнице Регала. Я отдал эти воспоминания дракону, чтобы он с их помощью сумел создать свое «я». Я отдал девушке свое детское одиночество и ночные страхи. Отдал охотно и сразу почувствовал, как слабеет боль, хотя мир вокруг меня потускнел — как и моя любовь. Я бы отдал гораздо больше, если бы меня не остановил волк. Ночной Волк отругал меня, заявив, что не желает быть связанным с «перекованным». Тогда я не догадался, что он имел в виду. Теперь, после того как я видел воинов, служивших Бледной Женщине, я его понял.

И мне показалось, что я сообразил, зачем Шут сюда пришел.

— Не делай этого! — взмолился я, а когда он с изумлением посмотрел на меня, добавил: — Я знаю, что ты хочешь отдать воспоминания о пытках дракону. Девушка-на-Драконе может забрать их у тебя и навсегда сохранить, чтобы они больше не мучили тебя. Но за то, чтобы избавиться от боли, нужно заплатить высокую цену, Шут. Когда она притупляется и ты прячешь ее от себя… — Я замолчал, мне не хотелось, чтобы Шуту показалось, что я себя жалею.

— Притупляются и радости, — закончил он мою мысль, потом поджал губы и отвернулся.

Быть может, он пытается решить, что лучше? Готов ли он избавиться от ночных ужасов ценой радости от наступления утра?

— Я видел это потом в тебе, — сказал он. — И знал, что виноват. Если бы я не начал работать над Девушкой-на-Драконе, ты бы никогда так не поступил. И я хочу это изменить. Годы спустя, когда я навестил тебя в твоей хижине, я подумал: «Он наверняка исцелился. Он больше не страдает». — Он посмотрел мне в глаза. — Но я ошибся. Ты просто… остановился. В некотором смысле. О да, вероятно, ты стал старше и мудрее. Но ты не сделал ни одного движения, чтобы вернуться к жизни. Если бы не твой волк, все сложилось бы гораздо хуже. И все же ты жил, точно мышь в норе, подбирая крошки внимания Старлинг. Даже ужасно толстокожая Старлинг, и то это понимала. Она привела к тебе Неда, и ты его приютил. Но если бы она не оставила его возле твоего порога, разве ты стал бы искать человека, готового разделить с тобой жизнь? — Он наклонился ко мне и добавил: — Даже после того, как ты вернулся в Баккип и к своему прежнему миру, ты старался держаться от него подальше. Что бы я не делал или не предлагал. Вороная. Ты даже не попытался связать себя с лошадью.

Я застыл в неподвижности. Его слова жалили, но они были чистейшей правдой.

— Что сделано, то сделано, — наконец ответил я. — А сейчас я могу сказать лишь одно: если ты пришел сюда для того, чтобы избавиться от тяжелых воспоминаний, не делай этого. Оно того не стоит.

Он вздохнул.

— Да, эти мысли приходили мне в голову, — ответил Шут. — Больше того, признаюсь, что я уже не первый раз навещаю Девушку-на-Драконе с тех пор, как мы оказались здесь. Я думал о том, чтобы предложить ей мои воспоминания. Я знаю, что она бы их взяла, как не отказалась от твоих. Но… в некотором смысле… хотя я не видел этот вариант будущего, мне кажется, что все должно быть именно так, Фитц. Что ты помнишь о ее истории?

Я набрал в грудь побольше воздуха.

— Верити рассказал мне, что она была частью группы Скилла, участвовавшей в создании драконов. Я припоминаю ее имя. Салт. Я узнал об этом в ту ночь, когда отдал ей свои воспоминания. Но Салт не смогла добровольно отдать себя дракону. Она рассчитывала остаться частью группы Скилла, пытаясь быть еще и единственной девушкой для Девушки-на-Драконе. Тем самым она обрекла всех на гибель. Из-за того, что она слишком много оставила себе, у них не хватило сил, чтобы стать живым драконом. Они почти добились своего, а потом оказались затянутыми в камень. До тех пор, пока ты их не освободил.

— Пока мы их не освободили.

После долгого молчания Шут продолжил:

— Все это для меня напоминает эхо сна. Салт была лидером группы Скилла, которая называлась группа Салт. Но когда дело подошло к концу, Рилдер пожелала отдать дракону сердце. И после того как все поверили, что дракон ожил, его назвали драконом Рилдер. — Шут посмотрел на меня. — Ты ее видел. В Петушиной короне. Редкая честь, тем более для иностранки. Однако она проделала долгий путь в поисках своего Изменяющего. Как и я, она выбрала роль лицедея. Шута, менестреля, акробата. — Он покачал головой. — Я был ею несколько мгновений. Лишь в одном коротком сне, когда стоял на колонне. Я был собой, Белым Пророком, и, возвышаясь над толпой, объявил о полете дракона Рилдер жителям города Элдерлингов. Но не без сожалений. Поскольку знал, что сегодня мой Изменяющий сделает то, к чему его вела судьба. Он войдет в дракона, чтобы годы спустя свершить изменение.

Он замолчал, и на его лице появилась горькая улыбка, первая за многие дни.

— Как она должна была горевать, увидев, что дракон Рилдер так и не обрел собственной жизни из-за Салт. Наверное, она решила, что это ее вина. Но если бы Рилдер не воплотилась в драконе, и если бы этот дракон не сделал свое дело, и мы не нашли их в каменоломне… что тогда, Фитц Чивэл Видящий? Ты смотрел в далекое прошлое, в тот день, чтобы увидеть Белого Пророка на Скилл-колонне. Ты все это видел?

Я заморгал. У меня вдруг возникло ощущение, что я медленно пробуждаюсь ото сна или, наоборот, возвращаюсь в знакомый сон. Казалось, его слова вернули мне воспоминания, которых я не мог иметь.

— Я отдам Петушиную корону дракону Рилдер. Такова цена, названная им, когда он в первый раз согласился отвезти меня. Он сказал, что хочет вечно носить корону Белого Пророка, как в тот день, когда его возлюбленная попрощалась с ним перед тем, как он вошел в дракона.

— Цена за что? — спросил я, но он не ответил.

Шут надел корону на запястье и начал осторожно взбираться на дракона. Я с грустью смотрел, как осторожно и неуверенно он двигается. Мне вдруг показалось, что я ощущаю уязвимость новой кожи у него на спине. Но я не стал предлагать ему помощь, так было бы только хуже. Встав на бедре дракона, за спиной девушки, Шут взял в руки корону и водрузил ей на голову. Несколько мгновений серебристое дерево короны оставалось неизменным. А потом цвет дракона окрасил корону. Обод засиял золотом, петушиные перья покраснели, самоцветы заискрились. Перья стали блестящими и гладкими, как настоящие, превратившись в великолепный плюмаж.

На щеках у девушки проступил румянец. Казалось, она сделала вдох. Я был ошеломлен. В следующее мгновение ее глаза открылись, и они оказались такими же зелеными, как чешуя дракона. Она даже не взглянула на меня, а повернулась, чтобы посмотреть на Шута, который все еще стоял у нее за спиной. Она протянула руку и коснулась его лица. Их взгляды встретились. Шут наклонился ближе к ней. Затем ее рука легла на его затылок, и она притянула Шута к себе. Их губы слились в поцелуе.

Поцелуй получился долгим. Я увидел страсть, которую она разделила с Шутом. И все же это не было похоже на благодарность, поцелуй все длился, и мне показалось, что Шут давно бы его прервал, если бы мог. Он застыл, я видел, как напряглись мышцы его шеи. Он так и не обнял девушку, его локти были широко разведены в стороны, сжатые в кулаки руки лежали на груди. А она продолжала его целовать, и я испугался, что Шут сольется с ней или превратится в ее объятиях в камень. Я боялся, что он может отдать ей часть своей души, а еще больше — что она возьмет ее сама. Неужели он не услышал меня? Почему не внял моему предупреждению?

А потом вдруг все кончилось. Будто потеряв к Шуту интерес, девушка отвернулась от него и вновь подставила лицо солнечному свету. Мне показалось, что она один раз вздохнула, а потом закрыла глаза и застыла в неподвижности. Сияющая Петушиная корона стала частью Девушки-на-Драконе.

Но Шут, освобожденный от нежеланного поцелуя, начал соскальзывать со спины дракона. Почти в обмороке он рухнул вниз, и я лишь в самый последний момент успел его подхватить. Однако он закричал, когда мои руки обхватили его тело. Я ощутил, как он дрожит в лихорадке. Шут повернулся ко мне и жалобно прошептал:

— Это невозможно перенести. Ты слишком человек, Фитц. Я не создан для таких испытаний. Забери это у меня, забери, иначе я умру.

— Что забрать? — резко спросил я.

— Твою боль, — задыхаясь, ответил он. — Твою жизнь.

Я стоял, разинув рот, не понимая, о чем он говорит, но Шут уже прижал свой рот к моим губам. Наверное, он пытался быть осторожным. Тем не менее это было больше похоже на укус змеи, чем на нежный поцелуй, когда его рот слился с моим и поток ядовитой боли обрушился на меня. Если бы не его любовь и гнев, я бы умер на месте, несмотря на то что оставался человеком. То был едкий, обжигающий поцелуй, поток воспоминаний, и как только они вошли в меня, противостоять им стало невозможно. Ни один человек, достигший зрелости, не должен вновь пережить страсть, на которую способен юноша. С возрастом наши сердца становятся хрупкими. И мое едва не разбилось.

То была настоящая буря эмоций. Я не забыл свою мать. Никогда ее не забывал, но мне удалось отодвинуть ее в дальний уголок своего сердца, чтобы никогда больше не открывать ведущую туда дверцу. Однако она оставалась там, и ее длинные золотые волосы пахли цветами. Я вспомнил свою бабушку, которая, как и мать, родилась в Горном Королевстве, и деда, простого стражника, слишком долго прослужившего на границе и перенявшего их обычаи. И все это проникло в мое сознание ослепительной вспышкой, я вспомнил, как моя мать звала меня с пастбища, где я уже в пять лет пас овец: «Кеппет, Кеппет!», раздавался ее чистый голос, и я бежал к ней босиком по мокрой траве.

И Молли… как я сумел изгнать ее аромат и вкус, запах меда и трав, и ее смех, звеневший, точно колокольчики, когда я бежал за ней по песчаному берегу, и ее красную юбку, метавшуюся вокруг обнаженных икр, и шелк ее густых волос в моих руках? Ее глаза были темными, но в них таилось сияние свечей, когда я смотрел на них сверху вниз и мы занимались любовью в ее каморке в замке Баккип. И тогда я думал, что горящий в них свет принадлежит только мне.

И Баррич. Он был мне достойным отцом. А когда я вырос и смог встать рядом с ним, он стал мне другом. Какая-то часть моего сознания понимала, что он влюбился в Молли после того, как узнал о моей смерти, но другая часть возмущалась и ярилась — как он мог взять в жены мать моей дочери? Неведение позволило ему отнять у меня женщину и дочь.

На меня обрушивался один удар за другим. Я превратился в железо на наковальне памяти. Вновь я томился в темнице Регала. Ощущал запах гниющей соломы и холод каменного пола на разбитых губах, когда я лежал и пытался умереть, чтобы они больше не могли меня мучить. Болезненным эхом эти ощущения повторяли издевательства и побои Галена на верхней площадки каменной башни в так называемом Саду Королевы. Он не только избивал меня, но и атаковал Скиллом, а закончил тем, что изуродовал мою магию, прочно внедрив в мое сознание мысль о том, что мои способности ничтожны и мне лучше умереть, чем позорить свою семью.

Вся моя боль нахлынула на меня в мгновение ока, разрывая душу, открытую соленому ветру.

Я вернулся в лето, к слабеющим лучам солнца. Под деревьями легли длинные тени. Я опустился на лесную траву и закрыл руками лицо. Я даже не мог плакать. Шут сидел рядом, похлопывая меня по спине, словно я был маленьким ребенком, и напевая нежную глупую песенку на своем древнем языке. Постепенно мое дыхание стало успокаиваться. Когда я сумел убрать руки от лица, он сказал:

— Теперь все в порядке, Фитц. Ты вновь обрел цельность. На этот раз, когда ты вернешься назад, ты сможешь вспомнить свою прежнюю жизнь. Полностью.

Прошло еще некоторое время, и я понял, что вновь способен глубоко дышать. Затем я поднялся на ноги. Я двигался с такой осторожностью, что Шут подошел ко мне и взял за руку. Но мои шаги замедлялись не от слабости, а от удивления. Я был подобен человеку, к которому вернулось зрение. Каждый листок казался мне удивительно ярким, у нас над головами пели птицы, и мой Уит был таким острым, что я не мог сосредоточиться на вопросах, которые негромко задавал мне Шут. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь густую листву, золотыми стрелами озаряли вечерний лес. В них медленно кружилась и блестела пыльца.

Мы подошли к ручью, я опустился на колени и напился холодной сладкой воды. Но когда я наклонился, мое внимание привлекло дно ручья. Прозрачный мир движущейся воды, разноцветные гладкие камушки, мягкие колышущиеся пальцы водорослей. Серебристая рыбешка промелькнула между листьями и исчезла. Я попытался поймать другую, но она легко ускользнула из моих неловких пальцев, и я рассмеялся. Я поднял взгляд на Шута, чтобы проверить, видит ли он все это, он смотрел на меня — с любовью, но без улыбки. Он положил руку мне на голову, словно отец, благословляющий ребенка, и сказал:

— Если думать обо всем, что со мной произошло, как о звеньях одной цепи, которая привела меня сюда, где ты стоишь на коленях возле воды живой и обретший целостность, что ж… тогда уплаченная цена не слишком велика. Когда я вижу тебя таким, я исцеляюсь сам.

Он не ошибся. Я вновь обрел себя.

В этот вечер мы не стали покидать окруженную лесом площадь. Я развел новый костер и почти всю ночь просидел, глядя в огонь. Как если бы я приводил в порядок свитки, или сортировал лекарственные растения для Чейда, я вспоминал годы, прожитые мной после того, как я отдал половину своей жизни. Полустрасти. Отношения, в которые я ничего не вкладывал и ничего не получал в ответ. Отступления и увертки. Уход. Шут лежал между мной и костром, делая вид, что спит. Я знал, что он стоит на страже. Ближе к рассвету он спросил:

— Я сделал что-нибудь не так?

— Нет, — спокойно ответил я. — Это я много лет назад совершил ошибку. А ты вернул меня на путь истинный, чтобы я мог все исправить. — Я еще не знал, как это сделать, но не сомневался, что попытаюсь.

Утром я затоптал костер на площади. Мы оставили шатер Элдерлингов трепетать на ветру и сбежали от летней грозы. Потом мы разделили мою зимнюю одежду. Шут приложил свои пальцы к моему запястью, и мы шагнули в черный монолит, соединенные Скиллом.

Мы вышли из Скилл-колонны в ледяном дворце Бледной Женщины. Шут простонал, сделал два неуверенных шага и опустился на колени. Путешествие далось мне легко, хотя на миг у меня закружилась голова. Потом почти сразу же на меня обрушился холод. Я помог Шуту подняться на ноги. Он с удивлением озирался по сторонам, обхватив себя руками, чтобы хоть как-то согреться. Я дал ему немного времени, чтобы прийти в себя и выглянуть из покрытых изморозью окон на снежный ландшафт. Потом он с благоговением осмотрел Скилл-колонну.

— Пойдем, — сказал я.

Мы спустились по лестнице и задержались в комнате с картой. Мой друг с интересом взглянул на изображенный на ней мир. Длинные тонкие пальцы Шута пробежались по неровной поверхности моря и повисли над Бакком. Не касаясь карты, он указал на четыре самоцвета возле Баккипа.

— Эти самоцветы… ими обозначены Скилл-колонны?

— Наверное, — ответил я. — А это Камни-Свидетели.

Он легко коснулся побережья к юго-востоку от Баккипа. Здесь не было ни одного самоцвета. Шут покачал головой.

— Никто из живущих здесь меня не знает. Глупо даже думать об этом.

— Думать о возвращении домой не глупо, — заверил его я. — Если я попрошу Кетриккен, она…

— Нет, нет, нет, — прервал меня он. — То была лишь глупая фантазия, Фитц. Я не могу туда вернуться.

Закончив изучать карту, мы спустились по лестнице и попали в лабиринт, залитый бледно-голубым светом. Мне показалось, что мы вернулись в старый кошмар. Мы шли, и я чувствовал, как нарастает беспокойство Шута. Он побледнел — и не только от холода. Следы синяков на его лице напоминали о власти, которую имела над нами Бледная Женщина. Я пытался держаться каменных туннелей и безуспешно искал выход. Так мы переходили из одной комнаты в другую, и красота дворца тронула мое сердце, хотя я продолжал тревожиться из-за Шута, который не проронил ни слова. Возможно, мы ошиблись и он еще не был готов вернуться в те места, где его жестоко пытали.

Многие из помещений дворца остались нетронутыми — сюда не добрались «перекованные» воины Бледной Женщины. Каменные притолоки украшали резные деревья, птицы, рыбы и цветы — все эти мотивы повторялись на фризах внутри комнат. Впрочем, слишком мягкие оттенки цветов были чужды искусству Шести Герцогств. Удлиненные фигуры людей с глазами причудливого цвета и странными отметинами на лицах напомнили мне Сельдена, торговца из Бингтауна, лицо которого покрывала чешуя. Я сказал об этом Шуту, и он кивнул. Позднее, когда мы шагали по другому каменному туннелю, он спросил у меня:

— Ты когда-нибудь видел белую розу, которая с годами постепенно стала красной?

— Вполне возможно, — ответил я, думая о садах Баккипа. — А почему ты спрашиваешь?

Уголок его рта дрогнул.

— Мне кажется, ты смотрел на них, но не видел. После стольких лет происходит изменение. Особенно наглядно это можно увидеть на примере белых роз, которые приобретают розовый оттенок или на некогда белоснежных лепестках появляются красные прожилки. Это происходит из-за того, что меняется их сущность.

Я с легким беспокойством посмотрел на Шута — неужели его разум не выдержал испытаний? Он лишь покачал головой.

— Потерпи еще немного. Позволь мне объяснить. Драконы и люди могут жить бок о бок. Но когда это происходит в течение долгих лет, они начинают влиять друг на друга. Элдерлинги подвергались такому влиянию в течение многих поколений. — Он с грустью покачал головой и добавил: — Перемены далеко не всегда выглядят привлекательно. Иногда дети умирают вскоре после рождения или срок их жизни заметно укорачивается. Другие живут дольше, но не могут иметь потомства. Элдерлинги были долгоживущей расой, но они никогда не отличалось плодовитостью. Дети рождались у них редко и ценились очень высоко.

— Мы впустили драконов в наш мир — и теперь вновь начнутся такие изменения? — спросил я.

— Да. — Он отнесся к моим словам совершенно спокойно. — Людям предстоит узнать, чего стоит жизнь рядом с драконами. Некоторые с радостью заплатят эту цену. Элдерлинги вернутся.

Мы довольно долго шагали молча, прежде чем мне в голову пришел новый вопрос:

— Ну а сами драконы? Как на них воздействует близость людей?

Шут долго ничего не отвечал.

— Вероятно, люди тоже влияют на драконов. Однако они считают это постыдным и изгоняют измененных прочь. Ты ведь был на острове Других.

Мысли мои спутались. Я не нашел что сказать. Мы вновь оказались на пересечении нескольких туннелей — ледяного и двух каменных. Я выбрал один из каменных. Когда мы двинулись по нему вперед, я попытался согласовать рассказы Шута об Элдерлингах с моими собственными представлениями.

— Я полагал, что Элдерлинги близки к богам, — наконец сказал я. — Они превосходят людей духом и разумом. Именно такими они показались мне, когда я с ними столкнулся, Шут.

Он бросил на меня недоуменный взгляд.

— В потоках Скилла. Существа, лишенные тела, но обладающие могуществом духа.

Он неожиданно вскинул голову, и мы оба остановились, прислушиваясь. Он повернулся и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Моя рука потянулась к мечу. Несколько мгновений мы стояли неподвижно. Я ничего не услышал.

— Все в порядке, — сказал я Шуту. — В этих древних туннелях движется воздух. И кажется, что кто-то шепчет.

Он кивнул, но прошло еще несколько минут, прежде чем его дыхание успокоилось.

— Я подозревал, что именно Скилл остается от тебя, когда проходят годы после твоей смерти, — произнес через некоторое время Шут. — Это остатки дара, развившегося у драконов и людей в качестве средства общения. Я тебя не понимаю, когда ты рассуждаешь о потоке Скилла, но вполне возможно, что Скилл позволяет избавиться от нужды в физическом теле. Ты уже не раз доказывал мне, что Скилл есть куда более могущественная магия, чем я предполагал. Быть может, его развитие есть результат жизни рядом с драконами, а когда драконы исчезли, дар остался. В результате потомки Элдерлингов сохранили эту способность, передавая своим детям. Некоторые унаследовали совсем немного. В других, — он бросил на меня быстрый взгляд, — крови Элдерлингов больше.

Я ничего не ответил, и он с легкой насмешкой спросил:

— Ты не можешь признаться в этом вслух, не так ли? Даже мне…

— Я думаю, ты ошибаешься. Разве я бы сам не почувствовал себя наследником Элдерлингов, если бы это было так? Неужели ты хочешь сказать, что я — потомок Элдерлингов? И что во мне есть нечто от дракона?

Он рассмеялся. Я ужасно обрадовался его смеху, хотя бы и на мой счет.

— Только ты, Фитц, способен так подобрать слова. Нет, в тебе нет ничего от дракона, но у одного из твоих предков была связь с драконами. Кто-то из них «вдохнул дыхание дракона», как говорят старые легенды. И оно дошло до тебя.

Мы шли дальше по каменному туннелю. Эхо разносилось во все стороны, и несколько раз Шут оборачивался через плечо.

— Это как когда вдруг у короткохвостой кошки рождается котенок с длинным хвостом, хотя многие поколения его предков имели хвосты куцые? — спросил я.

— Наверное, можно сказать и так.

Я задумчиво кивнул.

— Что ж, это объясняет, почему Скилл пробивается в самых неожиданных местах. Даже среди жителей Внешних островов.

— Что это?

Его глаза оказались более зоркими. Длинные тонкие пальцы коснулись отметки на стене. Я подошел поближе и не поверил своим глазам. Я узнал свой знак.

— Путь домой, — сказал я Шуту.

XXXI

ГОЛОВА ДРАКОНА

И темная Эртр, их мать, подняла свой взор и покачала головой.

— Этого не может быть, — сказала она с мрачной решимостью. — Мы не связаны словами жалких мужчин. Моя старшая должна остаться здесь и править после меня. У нас власть передается от женщины к женщине. Возьмешь ли ты нашу нарческу, чтобы она стала твоей королевой?

Из всех наших сокровищ она станет последним, с которым мы расстанемся, несмотря на все твои подвиги. Покажи мне, как ты выполнил до последней буквы все, что обещал.

О принц Видящих, вспомни, как ты хвастал, как говорил: голова Айсфира ляжет у очага вашего материнского дома.

Кокл Лонгспур, «Голова дракона».

По моим знакам мы добрались до трещины в ледяной стене и вскоре выбрались наружу. Порывы холодного ветра поднимали в воздух кристаллики льда, которые обжигали кожу и делали спуск опасным. От яркого света дня глаза у меня слезились. Шут шел первым. Здесь на ледяном ветру его слабость стала очевидной, и я проклинал собственную глупость. Он не выдержит испытаний. Когда Шут поскользнулся во второй раз, я схватил его за шиворот и поддерживал до тех пор, пока мы не добрались до дверей жилища Черного Человека.

— Стучи! — сказал я Шуту, но когда он устало посмотрел на меня, я решительно шагнул вперед и застучал кулаком по дереву.

Дверь открылась так быстро, словно нас ждали. Шут застыл на месте, глядя на улыбающегося Черного Человека.

— Он очень замерз и ужасно устал, — объяснил я и подтолкнул Шута вперед.

Как только мы оказались внутри, я плотно закрыл дверь и с благодарностью шагнул в теплое помещение. Мои глаза не сразу привыкли к царившему здесь полумраку. Сначала я увидел маленький очаг, а затем обнаружил в изумлении уставившихся друг на друга Шута и Черного Человека.

— Он умер, — твердо сказал Черный Человек. — Умер. — Его глаза были широко открыты.

— Да, верно, — не стал я спорить. — Но я Изменяющий. И я это изменил.

Тут с лежанки соскочил Олух и обнял меня своими короткими руками, а затем принялся приплясывать вокруг нас, точно маленький медведь, и кричать:

— Ты вернулся! Вернулся! Я думал, ты никогда не придешь. Чейд сказал: «К вам плывет корабль», а я ему ответил: «Но его здесь нет, а я не сяду на корабль». Тогда он сказал: «Корабль все равно придет». И корабль пришел, но на берегу никого не было, потому что я сказал: «Я не собираюсь один возвращаться домой, не буду один. И я все равно не сяду на корабль!» — Он перестал танцевать и с довольной улыбкой добавил: — Или ты мертвый, или Чейд так разозлится, что пожалеешь, что не умер. Вот что он сказал. Дьютифул. О, и еще голова дракона, я забыл рассказать про голову дракона. Это сделала Неттл! Она послала голову дракона в материнский дом, и все ужасно удивились. Кроме меня. Она сказала, что сможет, что она поговорит с Тинтальей и заставит ее пожалеть, если та не послушается. Так она и сделала. И теперь все хорошо.

Он произнес последние слова с такой уверенностью, что мне было совсем не просто сказать, глядя в его радостное лицо с круглыми глазами:

— Не думаю, что я понял хотя бы половину того, что ты мне рассказал. Меня не было дольше, чем я рассчитывал. Но я рад, что вернулся.

В другой половине комнаты повисло странное молчание. Черный Человек и Шут смотрели друг на друга без враждебности, но оба не верили своим глазам. Глядя на них, стоящих рядом, я не мог не видеть связывающего их родства — нет, не семейного, — но общность предков была очевидна. Первым заговорил Черный Человек:

— Добро пожаловать, — едва слышно произнес он.

— Я никогда тебя не видел, — потрясение отвечал Шут. — Во всех вариантах будущего тебя не было ни в одном. — Он неожиданно начал дрожать, и я понял, что силы его покидают.

Черный Человек также это почувствовал, поскольку он пододвинул подушки поближе к огню и торопливо предложил Шуту сесть. Тот опустился на пол. Я снял с него плащ и сказал:

— Тепло доберется до тебя раньше, если ты уберешь все преграды.

— Дело не в том, что мне холодно, — едва слышно ответил Шут. — Просто я… попал в чужое время, Фитц. Я рыба, выброшенная на берег. Я прожил свою жизнь, и каждый следующий день вызывает у меня один вопрос: что мне делать дальше. Это трудно. Очень трудно для меня. — Он замолчал и посмотрел на Черного Человека, словно молил о помощи.

Голова Шута опустилась на грудь.

Я не знал, что ему ответить. Быть может, он возмущен тем, что я вернул его к жизни? Мне было больно так думать, но я придержал язык. Оставалось молча наблюдать за Черным Человеком, который искал слова.

— Ну, этому я могу научить…

На его лице медленно, подобно восходу солнца, появилась улыбка. Склонив голову, он произнес несколько слов на незнакомом мне языке.

Шут открылся ему, точно цветок навстречу свету. Робкая улыбка озарила его лицо, и он неуверенно ответил на том же языке. Черный Человек закричал от радости, услышав его слова. Он указал на себя и быстро заговорил, но тут же осекся, словно вспомнив о хороших манерах, взял чайник и чашку и изящным движением налил Шуту чаю. Шут рассыпался в благодарностях. Похоже, на их языке требовалось много слов, чтобы сообщить о самых простых вещах. Этот язык не походил ни на один из тех, что я знал. Голос Шута звучал все тише. Потом он вздохнул и закончил последнюю фразу.

Я вдруг ощутил детскую обиду — меня исключили из беседы. Казалось, Шут это понял, поскольку он медленно повернулся ко мне и непослушными пальцами убрал волосы с лица.

— Я не слышал языка моего детства с тех пор, как покинул дом. Слышать его вновь — настоящее наслаждение.

Должно быть, Чейд и Дьютифул узнали через Олуха, что я вернулся, поскольку я ощутил такой решительный стук в мои защитные стены, словно кто-то собирался начать осаду. С неохотой я был вынужден признать, что пришло время впустить принца и его советника. Я взял чашку чая, протянутую мне Черным Человеком, сел лицом к огню, а потом, убедившись, что Шут занят разговором с хозяином, сдался и опустил стены.

Прежде всего на меня обрушилась ярость, страх и тревога Чейда, он бушевал так, словно я был бестолковым мальчишкой-слугой. Когда волна ярости начала спадать, я рассмеялся, что еще сильнее разозлило Чейда и развеселило Дьютифула.

Похоже, с тобой все в порядке, если ты можешь так весело смеяться, — донеслось до меня радостное удивление принца.

Через мгновение я услышал Чейда:

Что на тебе нашло? Ты пьян?

Нет. Я обрел цельность и исцелился. Как и Шут. Но моя история может подождать. А как у вас? Наш принц получил свою невесту? Олух рассказал мне дикую историю про голову дракона у очага материнского дома. Это правда? Кто убил Айсфира?

Никто дракона не убивал. Просто он положил голову на порог ее материнского дома. Похоже, у нас все получилось, — с мрачным удовлетворением ответил Чейд. — Теперь, когда мы знаем, что с тобой все в порядке, завтра отплываем домой. Если у Дьютифула хватит мужества сказать своей невесте, что она должна плыть вместе с ним.

Я дал ей время решить, действительно ли она хочет последовать за мной, — сурово заметил Дьютифул.

Я не понимаю. Может быть, кто-нибудь начнет с самого начала и расскажет мне, что произошло?

И Чейд с Дьютифулом рассказали мне (а Олух изредка вставлял в их повествование свои замечания), как Неттл затерзала Тинталью, вторгаясь в ее сны и во время бодрствования, заставляя отплатить добром ничтожным людишкам, которые перенесли такие страдания, чтобы освободить Айсфира. Тинталья, в свою очередь, уподобившись голубице, загоняющей своего голубя в гнездо, заставила Айсфира явиться в Зилиг, где драконы предстали перед Хетгардом, который никак не мог принять окончательное решение, а затем и на остров Мейл, в Уислингтон.

Там драконы приземлились перед материнским домом Эллианы. Насколько я понял, это привело к некоторым разрушениям, тем не менее огромный Айсфир сумел засунуть голову внутрь материнского дома и на несколько мгновений положить ее перед очагом, полностью выполнив обещание Дьютифула.

Я думал, что Эллиана заявила, что Дьютифул исполнил свое обещание и показал себя достойным ее руки, когда он помог спасти ее мать и сестру.

Меня удивило, что потребовалось вмешательство Тинтальи и Айсфира.

О, Эллиана была совершенно не против свадьбы, она уже давно всем удовлетворена, — ледяным тоном заметил Чейд, и у меня возникло подозрение, что целомудрие Дьютифула не выдержало испытаний. — Возражения исходили от ее матери, что ужасно расстроило Пиоттра. Еще до того, как корабль приплыл в Зилиг, Эртр заявила нам, что она не видит необходимости выполнять договор относительно замужества ее дочери, заключенный мужчинами. Она и думать не хочет, что Эллиана покинет ее дом даже для того, чтобы стать королевой Шести Герцогств. Она нашла тысячи недостатков в договоре, заявив, что в момент его заключения была жива, — следовательно, оставалась нарческой, а мы не спросили ее согласия. Она возражала против того, чтобы Лестра унаследовала титул нарчески; Эртр считает, что девочка не сможет править после нее. А еще ее привела в ужас мысль о том, что дети Дьютифула и Эллианы останутся в Шести Герцогствах.

Ну, против сыновей она не возражала, — вмешался Дьютифул.

Верно, — согласился Чейд. — Она с радостью согласилась на то, чтобы Дьютифул и Эллиана стали… ну… — Он так и не сумел найти приличные слова, чтобы закончить свою мысль.

Дьютифул отнесся к проблеме более прозаически:

Ее мать хотела, чтобы я разделил постель с Эллианой. У нее вызвала возмущение мысль о том, что кто-то может перечить ее дочери, которая сделала свой выбор. И нарческа Эртр предложила, чтобы все наши сыновья отправлялись в Шесть Герцогств, когда им исполнится семь лет.

Они замолчали, чтобы дать мне возможность обдумать слова Эртр. Ее предложение было для нас непригодным. Ни один из герцогов не согласится признать такого ребенка законным наследником.

Ну а теперь? После того, как Айсфир выполнил то, что Эллиана потребовала от Дьютифула?

Это произвело впечатление на нарческу Эртр. Впрочем, трудно проигнорировать существо таких размеров, когда оно вторгается в твой дом и кладет голову возле очага. В особенности когда его шея торчит в двери. — Я прекрасно понял, почему в голосе Дьютифула послышалось удовлетворение этой маленькой местью. — Я полагаю, что она больше не станет возражать. Но даже если у нее и остались какие-то сомнения, среди Хетгарда достаточно людей, которые готовы засвидетельствовать, что мы выполнили свою часть договора. Сейчас они считают, что стать моей женой — честь для Эллианы. «Основать новый материнский дом» — так они говорят.

Страницы: «« « ... 2728293031323334 » »»