Две жизни. Часть 2 Антарова Конкордия
Получив приказ Али, ты сказал себе: "Я забуду о своём желании быть учеником Учителя. Очевидно, я ещё не вырос в ту духовную силу, которая Ему нужна. Буду трудиться в полном смирении, простым семьянином. Быть может, настанет время моего освобождения от тесных обязанностей в быту, и я найду когда-нибудь свой путь и стану достойным жизни подле Учителя. Понесу теперь ношу, что Он мне дал. Понесу радостно, и как бы она ни была тяжела сама по себе, легко мне нести её, раз Учитель так хочет. Я буду силён и добр в простых делах моего серого дня. Я буду оберегать всех, кто мне будет встречаться в этой жизни. Я буду стремиться внести как можно больше радости и мира в мою семью и в сердца окружающих". Это сказал ты себе и пошёл, как велел тебе Али, стараясь скрыть от всех печаль разлуки с Ним. Ты ещё не знал, что будешь жить подле меня. Ты шёл, ни разу не повернув головы назад. Туда, где, как ты думал, оставил свои духовные сокровища и достижения, а также единственное близкое существо — брата-сына, отдав его на наше попечение.
Тот, кто имел силы верности, бесстрашия и любви поступить так, — прошёл свою огненную стену и встал рядом с Учителем навсегда. Настал твой час самостоятельных действий. Ты будешь ещё несколько лет жить со мной, и я буду помогать тебе и Алисе. Но ты уже вышел из руководимых и станешь руководящим.
Твой брат тоже проходит свои духовные крепости, и в его жизни всё теперь не так, как ты предполагал. Но встреча ваша произойдёт, когда и он выйдет из руководимых, так как его верность равна твоей. Он мчится, как ураган, по своему пути, ломая себе ребра и ноги. А ты двигался, как тяжёлое орудие, и всегда смотрел, какова дорога. Пути ваши разные, но вы оба дойдёте до полного освобождения. Только не думай, что освобожденный всегда свободен от внешней суеты, от её кажущихся пут, от быта и его условностей.
Лучше всего служит тот, кто не замечает тягот суеты, потому, что понял основной смысл жизни: нести Свет именно в суету будней. Умирая личностью в виде конгломерата страстей, желаний, тщеславия, можно быть идеальным мужем и отцом. Видеть свою миссию в помощи Учителю своим самоотвержением…
Скоро тебя сменит Дория, а ты, — хотя и не особенно устал, забери жену и отдохните оба как следует. Старайся закалить Наль так же, как закалил себя. Она — твой первый ученик, которого ты поведёшь самостоятельно. Вскоре я передам тебе ещё и Сандру.
Флорентиец обнял растроганного Николая. Не ожидавший, что мысли его могут быть так точно прочтены великим его другом, Николай не мог произнести ни одного слова. Его смирение, о котором никто не мог бы догадаться по независимому и горделивому внешнему виду, не позволяло ему и думать о такой высоте, на какую ставил его сейчас Флорентиец.
Оставшись один, он вспомнил всю свою жизнь. Рано потеряв родителей, с трёхлетним братом на руках, он не мог отдаться своему призванию к науке. Он окончил университет, сдавая экзамены сразу за два курса. Но затем ему пришлось поступить в полк, расквартированный в глухом местечке Кавказа, куда, через друга отца, было легко определиться и даже получить сразу подъёмные и жалование, чтобы прокормить себя и малютку. Набив ящики книгами и убогим приданым брата да кое-какой своей одеждой, Николай двинулся в неведомый путь, далёкий, одинокий путь, по отвратительным дорогам.
С большим трудом, укрывая и согревая малютку собственным телом, не раз рискуя жизнью, чтобы защитить его, добрался наконец юный офицер до своего полка. «Учёный», он был встречен не особенно радушно. Во всей губернии не было ни одного офицера с высшим университетским образованием, а о таком случае, чтобы человек сдал экзамен сразу за весь курс юнкерского училища и мгновенно был произведён в офицеры, — и не слыхивали. Но с первых же шагов, в первых же стычках с горцами, беззаветно храбрый, всегда хладнокровный и находчивый, Николай привлек к себе внимание и сердца товарищей и солдат. Постепенно к его домику протоптали дорожку. «Учёный» становился всеобщим другом. И то, чего не прощали обычно новичку, — неумение играть в карты и пить, — не ставили в вину Николаю и говорили, махнув рукой: "Чудак, учёный". Но выпить у него чайку, выкурить трубку и чем-либо побаловать ребёнка каждый считал своим приятным долгом.
Если в полку бывали недоразумения, — третейским судьей избирали Николая. Если надо было составить план набега, то, несмотря на молодость, приглашался Николай; его таланту доверяли, и слово его нередко бывало решающим. Если надо было представительствовать, единогласно выбирался Николай. Постепенно слава о его неустрашимости и чести проникла за пределы тесного полкового круга. Не было дня, чтобы мирные горцы не привязывали своих лошадей у скромного домика молодого офицера, сияя глазами и зубами и подбрасывая малыша, который совершенно перестал бояться чужих людей, постоянно толпившихся в их маленьких, чистеньких комнатках.
Несмотря на всю внешнюю суету, Николай находил время и читать, и учиться, и следить за малюткой-братом, стараясь заменить ему ласками и заботами семью.
Годы шли. Он прожил уже пять лет в своём глухом горном углу и, казалось, жизнь позабыла о нём, как и он забыл, что где-то существуют шумные города, с толпами народа и блеском дворцов. Но связь с книжными магазинами не прерывалась, а крепла. Часто ему, сверх выписанного, посылали новинки, прося об отзывах.
Среди чудесной природы шла огромная работа духа. Но не было никого рядом с ним, кто превосходил бы его умом и талантом, кто мог бы дать ответ на его думы или совет. Замкнутый изнутри, открытый во вне, Николай был всем утешением и советчиком. Но жаждал встретить друга, с которым мог бы поделиться своими запросами. И такой день настал. Однажды он был застигнут в горах внезапно налетевшим ураганом и, не зная где укрыться с лошадью, свернул к развалинам дома. К его удивлению, дом только казался развалившимся. На самом деле он был крепким, ухоженным и довольно комфортабельным. На стук подков вышел высокий человек в одежде горца и, ни слова не говоря, провёл лошадь в конюшню, а Николаю указал на дверь в дом. Войдя в сени, Николай увидел в открытую дверь просторную горницу, обставленную по-восточному, с большими, низкими диванами по стенам. На одном из диванов сидел человек в белой чалме, по-восточному скрестив ноги. Диван был низок, но, очевидно, сидевший был высок необычайно, так как и сидя этот человек был немногим ниже Николая. Но даже не рост, а глаза и весь облик незнакомца поразили его. Глаза точно прожигали насквозь, и хотя он мирно держал чашку с молоком в руках, прекрасных и больших, ему, казалось, больше подошёл бы меч. Не знавшее страха сердце Николая дрогнуло. "Как бы я не угодил к разбойникам", — подумал он, нащупывая своё оружие.
— Нет, я не разбойник, — вдруг сказал незнакомец на местном наречии, — и ты можешь спокойно отдохнуть, так как буря будет долгая. А гость для нас священен.
— Как же вы смогли прочесть мою неумную мысль, — смеясь, ответил Николай. — Я знаю, что таков обычай горцев. Но встречал здесь и такие места, где разбой не разбирает, кто гость и друг.
— Такие места не привлекут тебя. Ты давно ждешь встречи и хочешь дойти до Тех, Кто знает тайны природы и стихий, Кто знает тайны духа. Что касается природы и стихий, то у них есть, конечно, свои тайны. Но расшифровываются они знанием. Чудес нет в жизни, есть только знания. А что касается духовной области, то и здесь нет никаких тайн, никакой мистики. Есть рост, совершенно такой же, как растет всё в человеческом сознании. Чтобы войти в ворота моего сердца, которое я открыл тебе, ты должен стоять на одной со мною ступени любви и привета и тогда увидишь, как широко я тебе их открыл. Я видел, как ты ехал по дороге, и просил тебя непременно свернуть сюда. Вот так я тебе открыл ворота сердца, — говорил, улыбаясь, незнакомец, — а ты решил, что я разбойник.
— Как это странно. Только сегодня я усиленно думал о ступенях любви, о том, что совершенная любовь должна открывать глаза.
— Ну, я не утверждаю, что совершенен, — засмеялся незнакомец. — Но всё же могу сказать, что в твоей жизни скоро произойдут большие перемены. Но не потому, что кто-то пошлет тебе их как из рога изобилия. А потому, что ты сам их вызвал к жизни работой своего духа.
— Ещё более странно. Я ведь только что решал, что создаёт жизнь человека и как она разворачивается, собственным ли творчеством или Провидением.
— Суеверие — дело и участь не слишком умных; это не для тебя. Переходя с места на место, ты вносишь с собою тот пожар, в котором сгорают дурные привычки. Вне твоего дома люди суетны, пьяны, мелки. А придут к тебе — трезвы. Хотят быть лучше. А почему твоя отшельническая жизнь зовёт их? По той же причине, по которой я звал тебя. Любовь признаёт один закон: закон творческой отдачи. И всё, что ты отдаёшь людям, любя их, снисходя к ним, подобно ручьям с гор посылает тебе жизнь. Вот, возьми мою руку и сядь подле меня.
Удивление от встречи в глухих горах с философом, глаза которого казались двумя чёрными факелами, давно прошло. Николай испытывал какую-то необычайную радость. Когда же он взял протянутую ему прекрасную, узкую, с длинными, тонкими пальцами, артистическую руку незнакомца, — по всему его существу точно пробежала струя электрического тока. Как будто и воздух стал чище. И в сердце проникла новая уверенность. И глаза стали видеть яснее. И в вое бури звучало движение вселенной, неотделимое от его собственного существа.
— Ты упорно отодвигал от себя всё мелкое, всё условное, что предлагал тебе твой быт. Ты изучал законы физики и механики, математики и химии, стремясь осознать роль человека во вселенной и его зависимость от окружающей природы. Ничто не открывало твои глаза. Ты и сейчас не можешь примириться с разъединённостью человека и мировой жизни. Ты не можешь смириться с изолированностью его существования — от рождения до смерти — от закономерной и целесообразной жизни вселенной.
Разумеется, ни одно живое существо не может выпасть из мирового закона причин и следствий. Точно также и кодекс нравственных законов людей подчинён не внешней силе, не условной справедливости, но закону целесообразности, по которому движутся и звёзды, и солнце, и волны эфира. Кора лицемерия, что покрывает людей с головы до ног, сковывает их мысль и не позволяет проникать в их сердце и мозг вибрациям более сильных и чистых существ, владеющих тем знанием, к которому ты стремишься. Нужна была вся твоя преданность науке, вся чистота любви к ней, любви до конца, чтобы стал возможен час нашего свидания. Если ты выполнишь три условия, то будешь призван в такое место, где сможешь вступить на новый путь.
Первое. Вся твоя жизнь должна быть служением общему благу, без деления людей на своих и чужих, без всякого выбора друзей по вкусу и врагов по отвращению к их личным качествам.
Второе. Все проблемы нового понимания человека и единения с ним ты должен воспринимать не как личные, видимые конгломераты качеств, а как причудливые нити сплетающихся в веках жизней. Ибо каждый человек живёт не один, а тысячи и тысячи раз.
Третье. Ты должен принять все обстоятельства, входящие в твой текущий день. Признать их своими, всецело и единственно тебе необходимыми. Не в теориях и обетах должна выражаться твоя любовь к брату-человеку и родине, а в постоянном действии простого дня. И только это каждодневное действие ДОБРОТЫ и есть тот нелицемерный путь к знанию, который ты ищешь. К нам приходят через любовь к людям.
Если ты согласен прожить три года в полном целомудрии и действовать в согласии с установками, что я тебе даю и дам ещё, мы с тобой встретимся и пройдём ряд лет в совместном сотрудничестве.
Незнакомец взял обе руки Николая в свои и притянул его к груди. Храброму офицеру, давно забывшему о материнской ласке, показалось, что он снова стал маленьким и что мать гладит его по голове.
— Возьми этот перстень на память о нашей встрече. Когда проснешься и буря утихнет, меня уже не будет. Но чтобы ты не сомневался, что вёл беседу не с призраком, а с человеком такой же плоти и крови, как ты сам, — носи моё кольцо, а я возьму твоё. При новой встрече мы снова обменяемся перстнями.
Незнакомец снял с мизинца Николая материнское кольцо и надел на него прекрасный бриллиант в старинной платиновой оправе. Жгучие глаза его смотрели в глаза Николая, он положил ему руку на голову и что-то тихо сказал, чего Николай не понял. Необычайное чувство мира, радости, непередаваемой лёгкости и спокойствия снизошло в его душу. Он забыл обо всём и заснул совершенно счастливый.
Когда он проснулся, раннее утро, светлое и тёплое, смотрело в открытые окна горницы. В комнате никого не было, но на столе стояли кипящий самовар, масло, сыр, молоко и белый хлеб. Ничего не мог сообразить Николай — ни где он, ни почему он в чужой комнате. Постепенно память стала возвращаться, а с ней и воспоминание о чудесном незнакомце, его глазах и странном разговоре. Николай уже был склонен счесть эту встречу сном. Но случайный взгляд на перстень убедил его в действительности происшедшего. Он встал, и ему показалось, что ещё никогда он не был так силён, так здоров. Он подошёл к столу и увидел записку, написанную крупным, чётким почерком:
"Не ищите меня, это будет напрасно. Но помните, что зов дважды не повторяется. Зов бывает разный, как и люди. Если хотите принять мои условия и встретиться для совместной работы через три года, — всё это время не ешьте ни мяса, ни рыбы. Я буду очень близок к Вам, и моё присутствие Вы будете ощущать. Если Вам будет тяжело, назовите имя моё: «Али», и я откликнусь.
Слуга, взявший вчера Вашего коня, — немой. Покушайте плотно, так как Вы дальше от Вашего дома, чем думаете. И тот же слуга проводит Вас ближайшей дорогой до знакомых Вам мест. Мой камень да сохранит Вас в верности и силе. И если верность Ваша будет следовать за верностью моею, — мы встретимся. Али".
Николаю и в голову не пришло попытаться заговорить со слугой, вошедшим в комнату и приветливо кивнувшим ему головой. Это был высокий седой человек, с загорелым лицом, молодым, добрым и очень красивым. Вся его внешность, стройная фигура с тонкой талией горца, лёгкая походка, манеры культурного человека, умный проницательный взгляд говорили Николаю, что этот слуга так же необычен, как и его господин. Что он немой, тоже казалось Николаю невозможным. Слуга ответил на его пристальный взгляд радостной и дружелюбной улыбкой и усадил за стол. Заметив, что гость ни к чему не притрагивается, он налил ему чаю, пододвинул молоко и указал жестом на всё остальное.
Николаю не хотелось есть одному. Слуга точно понял его мысль, улыбнулся своей ослепительной улыбкой и сел за стол, поощряя гостя к еде. После завтрака он снова поклонился гостю и подал ему бурку и мешок с едой. На удивлённый взгляд Николая он кивнул головой и пошёл из комнаты, приглашая гостя следовать за ним. Во дворе он вывел из конюшни осёдланных лошадей.
Николай не мог понять, каким образом удалось ему пробраться к хижине. Тропа была узкая и так закрыта ущельем, что найти её, не зная местности, казалось совершенно немыслимым. Ехали по этой тропе так долго, что Николая стало утомлять холодное, сырое ущелье, и он был благодарен своему проводнику за бурку, без которой продрог бы до костей. Внезапно, и совсем не там, где ждал Николай, тропа вывела их на дорогу. Солнце стояло уже довольно высоко, шёл, очевидно, десятый час. Но Николай часы с вечера не завёл и не мог уточнить время. Угадав его мысли, слуга посмотрел на солнце и показал на пальцах десять часов. Он снова улыбнулся, тронул повод и двинулся вперёд крупной рысью. Лошадь Николая еле поспевала за своим прекрасным вожаком. Так ехали они ещё больше часа. Конь офицера стал утомляться, когда слуга свернул с дороги и сделал привал в тени деревьев. Всё больше удивлялся Николай. Место это было ему совсем незнакомо, а между тем саму местность он неплохо знал. Слуга расседлал лошадей, задал им корму и предложил гостю поесть.
Дав отдохнуть лошадям, путники двинулись дальше и вскоре выбрались на шоссе, которое Николай сразу узнал, как узнал и окрестные горы. Но до его аула отсюда было не менее десяти вёрст, что уж совсем поразило Николая, не понимавшего, как он мог забраться в такую даль. Но поразмыслить над этим ему не удалось. Слуга остановил своего чудесного коня, чёрного с белой звездой на лбу, сошёл на землю и жестом предложил спешиться и Николаю.
Видя, что его не понимают, слуга расстегнул один из карманов своей черкески, вынул оттуда записку и передал её Николаю. Тот же крупный, чёткий почерк, которым было написано письмо.
"Друг мой и брат! Если ты решил принять мои условия, прими от меня того коня, которого даст тебе мой слуга, а ему отдай своего. Слуга мой человек опытный и добрый. Твоему коню будет у него хорошо. Тебе же очень скоро пригодятся и мой быстроногий конь, и моя толстая бурка. До свидания, спасибо, я не ошибся ни в твоей чести, ни в выдержке. Али".
Прочтя записку, Николай сошёл на землю, передал повод слуге и потрепал по шее своего конька, служившего ему верой и правдой. Конь знал хозяина, сам шёл ему навстречу и, радостно ржал, ещё издали его почуяв. Не однажды он выносил его с поля брани, и тяжко было Николаю расставаться с другом. У него сжалось сердце, точно в эту минуту завершалась какая-то полоса жизни…
Казалось, и это понял слуга. Он подошёл к офицеру, поклонился ему, потрепал его коня по шее, поцеловал в лоб и положил руку на сердце. Затем передал повод своего горячего скакуна Николаю. Конь грыз удила, стоял неспокойно, глазища его метали искры. Но слуга взял обе руки Николая и положил их на голову коня, давая тому понять, что теперь он стал собственностью другого хозяина. Только что бунтовавший конь склонил голову и стал как вкопанный, поджидая нового седока. Слуга перевернул записку, и Николай прочел: "Конь мой горяч. Никто, кроме тебя, не сможет ни сесть на него, ни чистить его. Но тебе он будет повиноваться всегда и во всём. Зовут его Вихрь, и он оправдает своё имя, служа тебе".
Не задерживаясь больше, слуга оседлал коня Николая и вскоре скрылся за поворотом. Проводив их глазами, Николай вскочил на нового своего скакуна и сразу оценил, какое сокровище подарил ему Али.
Вскоре дважды вынес его Вихрь с поля битвы, в третий раз он ушёл на нём от стаи волков.
Ещё вспомнил Николай, как ужасно болел Левушка в конце третьего года, назначенного ему Али. Почти потеряв всякую надежду спасти метавшегося в бреду братишку-сына, сидел Николай у его постельки глухой осенней ночью. "Вот теперь я отдаю всё, что имел в жизни. Если я правильно понимаю долг человека, — думал Николай, — то брат мой должен жить, так как я не вижу в нём ниточки жизни для себя, а вижу в себе ему помощь и охрану. Многого я могу не понимать, но любовь к человеку как путь к совершенству я понял. Если высшая целесообразность находит нужным увести тебя, — иди, Левушка. Ни единой слезы я не пролью по тебе, но всегда буду благодарен за радость, что ты мне давал".
Тут чья-то рука постучала в окно. К Николаю нередко заезжали обогреться и отдохнуть застигнутые непoгoдoй люди, и он привык к ночным визитам. Он встал, прошёл в сени и открыл дверь. В темноте не разглядел вошедшего и только в комнате узнал в высокой фигуре слугу Али из хижины в далёком ущелье. Слуга снял бурку, вынул из карманов бутылку, коробочку и письмо и подал всё Николаю.
"Как только получишь пилюли и микстуру, сейчас же дай больному пилюлю. Микстуру хорошо взболтай и вливай через два часа по чайной ложке. Порошок разведи в рюмке воды и по одной капле пусти в ноздри и глаза. К утру больному будет лучше, а дня через два всё пройдёт бесследно. Оставь при себе моего слугу до полного выздоровления брата. Я дам тебе знать, когда приехать на свидание со мною. Будь твёрд и спокоен. И что бы ни случилось в эти дни, всё прими в полном самообладании. Али".
Слуга помог Николаю ухаживать за братом, а когда мальчик выздоровел, он не сходил с его рук, ухитряясь отлично понимать свою немую няньку. Прошёл целый месяц очень тяжёлой военной жизни, с постоянными тревогами, набегами, много случилось внутриполковых неприятностей, задевавших отчасти Николая, но у него была только одна мысль, одна цель, для которой он жил: свидание с Али. Всё остальное скользило по поверхности, не задевая глубин. И, наконец, желанный час настал. Однажды слуга подал Николаю письмо Али с просьбой быть через месяц в ближайшем городе R и остановиться в его доме, который слуга хорошо знает. Можно взять брата, так как Николаю придется прожить там несколько лет. Удивлению офицера не было границ. Но в тот же день он был вызван полковым командиром, который объявил ему о повышении, награде за храбрость и переводе в город Е., куда он должен отправиться немедленно.
Сдав свои многочисленные дела, провожаемый опечаленными товарищами, оплакиваемый хозяйкой и её детьми, Николай с Левушкой и слугой отправились в Е., нагрузив телегу книгами. Опять отвратительные дороги и постоялые дворы, но какая разница по сравнению с первым путешествием. Как полон был сейчас Николай сил и уверенности, что он вышел в новый путь к знанию жизни, по которому его ведут. Везя теперь Левушку в тёплом пальто и с комфортом, Николай вспоминал первое их путешествие, как ад. Он только весело улыбался слуге и брату, морщившимся от духоты и плохих постелей в заезжих дворах. К концу месяца добрались до Е., где Николай снова был поражен, и на этот раз ещё сильнее. Не успел он войти в переднюю, как обнаружил, что все стены ближайшей комнаты уставлены книжными полками. Забыв всё на свете, Николай остановился. Слуга, увидев, что офицер в дорожном платье погрузился в книги, стал распоряжаться, как умел, и багажом, и комнатами, весело улыбаясь и поблескивая глазами всякий раз, когда проходил мимо Николая.
Мысли Николая текли дальше. Счастливая встреча с Али, прожившим почти год в Е. под предлогом всяких дел и торговли, а на самом деле посвятившим Николаю и ещё трём другим людям всё своё время, ежедневно с ними занимаясь. Уезжая, Али дал Николаю ряд задач, наполнивших счастьем его жизнь, и сказал, что только от него самого будет зависеть, как скоро они увидятся вновь и как часто будут приходить от него вести.
Прошло ещё четыре года в редких свиданиях и, наконец, он получил письмо Али с призывом ехать в К. и жить там подле него. Ни мгновения не раздумывая, Николай наскоро устроил свои дела и уехал в К.
Глядя сейчас на похудевшее лицо Алисы, Николай думал, какими разными путями идут люди. Как много страдает и ищет каждый, но находит только то, что в силах вместить его собственное сознание. Сколько жизней сейчас объединено вокруг Флорентийца, скольких ведут Ананда и И., сколько приходит к Али, а о других же он, Николай, ещё ничего не знает. Пути у всех разные, но ступени лестницы для всех одинаковы.
Вот здесь живут две женщины, две будущие матери, полные любви и самоотвержения, и как разны их дороги в прошлом, настоящем и будущем. И как совершенно одинаковы цель и смысл их жизни…
Дория вошла сменить Николая, и он передал ей все указания Флорентийца, взял на руки спавшую Наль и тихо вышел из комнаты.
Глава 8
ЧТЕНИЕ ЗАВЕЩАНИЯ В ДОМЕ ПАСТОРА
Получив указания Флорентийца, Сандра и Мильдрей, захватив с собой юристов, отправились в дом пастора для вскрытия и чтения его завещания. Всегда и для всех находивший время, лорд Бенедикт выкроил его и для Сандры, чтобы помочь юноше собрать мысли и провести дело пастора, ни разу не выпав из круга сосредоточенного внимания.
— Твой умерший друг, Сандра, разыскал тебя только для того, чтобы указать на некоторые ошибки в твоей работе. Благодаря его бескорыстному труду и вниманию ты избег многих затруднений. Отплати ему теперь и постарайся, чтобы близкие ему люди приняли его волю, по возможности не сопротивляясь. Наши обязанности не кончаются разлукой с ушедшими с земли. Думай, что пастор стоит рядом и бессилен выразить свою волю или повлиять на жену и дочь, иначе чем через твою физическую помощь. Думай, что я тоже стою рядом и держу тебя под руку.
Выучи ещё урок того, как надо внимательно смотреть не на внешность привлекшего тебя человека, а заглядывать в его душу. Вспомни, как нравилась тебе Дженни и как наивно ты доверял всему, что она считала нужным тебе демонстрировать. Теперь, рассмотрев как следует портрет её души, ты начинаешь терять мужество и не знаешь, как себя вести в её присутствии. А между тем вся твоя жизнь посвящена любви к человеку и служению ему. Не ищи в Дженни существо, нравящееся тебе или нет, думай не о её личных качествах, а о радости служить ей мощным проводом любви и помочь понять отца. Ты, конечно, не будешь нести ответственность за бредовые их поступки, если они с матерью вздумают оспаривать судом волю пастора. Но ты будешь ему верным другом, если придёшь к нему в дом свободным от личных чувств, принеся милосердие, честь и любовь, полное самообладание и усердие, чтобы выполнить его волю вместо меня.
— Если бы я мог хоть одну минуту, лорд Бенедикт, подняться к сотой доле вашего сознания и вместить её в себя, я был бы счастлив. Круг одиночества среди людей, который вы меня учили создавать, удаётся мне, только когда работаю. Когда же я действую на людях, общаясь с ними, постоянно рассеиваюсь и забываю о самом главном и великом смысле текущей минуты: о том, что именно ЭТА минута и есть неповторимое, летящее мгновение Вечности. Что именно это сейчас и составляет всё самое главное, самое важное и самое ценное в жизни. Поэтому, сплошь и рядом, мои мгновения бегут в пустоте. Но завтра я постараюсь начать свой день по-новому, уже совсем приготовившись к нему.
В поезде Сандра вспоминал отдельные фразы и слова Флорентийца и заметил, что ощущает незримое присутствие лорда Бенедикта и пастора. "Как четко может работать мысль, — думал Сандра, — достаточно было лорду Бенедикту сказать, чтобы я представлял себе его и пастора рядом с собой, и я постоянно чувствую их общество. Только бы мне не потерять этого ощущения, когда я буду с Дженни. Я бы ни в чём не ошибся и не растерялся и, наверное, достиг бы максимального успеха".
Мильдрей не прерывал размышлений Сандры. Он понял, что юноша собирает все свои силы, как, впрочем, и он сам. В его сердце и мыслях в последние месяцы шла такая усиленная работа. Да ещё он очень устал за эти дни, ибо хлопоты о похоронах легли почти целиком на него. В его сознании совершался огромный перелом. Его беспокоила болезнь Алисы, с первой встречи сделавшейся для него предметом любви и восхищения. Теперь же девушка стала его священной мечтой, и он полагал, что жизнь проявляет незаслуженное им милосердие. Направляясь в семью пастора, лорд Мильдрей предвидел, что не всё пройдёт гладко в этот день. Ему достаточно было увидеть Дженни с матерью, чтобы оценить вполне их вкусы и склонности. Привычка пристально наблюдать окружающее и отдавать себе в нём отчёт, а также умение быть деятельным в общении с людьми и нести им помощь создали молчаливому Мильдрею репутацию добряка и защитника бедноты, над чем не раз потешались его клубные приятели, спрашивая, кого и куда он сейчас перевёз, кого спасает от голодной смерти, кому подыскивает место.
Мягкое сердце Мильдрея страдало за пастора. Теперь он сосредоточенно думал, как бы помочь Дженни преодолеть зависть к Алисе, которую он сразу угадал. Но вот поезд подошёл к вокзалу, они уселись в коляску и отправились в дом пастора. Здесь их уже ждали. Мать и дочь, в изысканных траурных туалетах, сидели в зале и приняли Сандру — единственного, кого они знали из вошедших — чрезвычайно высокомерно.
— А разве лорда Бенедикта и Алисы нет с вами? — холодно спросила Сандру Дженни, даже не взглянув на представляемых ей и не потрудившись выслушать имена. — Мы не начнём, пока они не явятся. Ах, вот и они, я слышу звонок.
— Я думаю, мисс Уодсворд, что вы ошибаетесь, — ответил ей Мильдрей. — Лорд Бенедикт уполномочил меня быть его заместителем при чтении завещания вашего отца. Что же касается вашей сестры, то она очень больна и быть сегодня здесь не может. Но это дела не меняет. У меня есть полная доверенность от лорда Бенедикта. Если вас заинтересуют какие-либо подробности, я уполномочен дать вам разъяснения.
В комнату вошёл мистер Тендль, поздоровался и подошёл к Дженни.
— Как не вовремя вы к нам, мистер Тендль, — недовольно произнесла пасторша. — Вы, очевидно, приехали пригласить Дженни прокатиться или позавтракать, но, к сожалению, мы заняты хотя и несносным, но неотложным делом.
— Простите, сударыня, — вмешался старый адвокат, давно уже взбешенный высокомерием обеих дам, к которому он — светило Лондона, богач и баловень клиентуры — не привык. — Мой клерк имеет полное право вести тот образ жизни, который ему нравится. Но в данную минуту он явился по тому же делу, по какому и мы имеем удовольствие лицезреть вас.
— То есть как, — вскричала Дженни, — вы хотите сказать, что мистер Тендль не более чем ваш клерк?
— Именно так, мисс Уодсворд. Он вызван мною для чтения акта и как лишний свидетель. Я надеюсь, у вас нет возражений?
— Час от часу не легче, — бросаясь в кресло, процедила сквозь зубы Дженни. — Ну, начинайте, мистер адвокатский клерк, выдающий себя за члена порядочного общества.
— Дженни, — громко вскрикнул Сандра и хотел броситься к девушке. Но Мильдрей, выпрямившийся во весь рост, точно внезапно выросший, удержал его.
— Простите, мистер Тендль, за нанесённое вам оскорбление в деле лорда Бенедикта. Я являюсь его доверенным и от его лица прошу у вас извинения. Я не сомневаюсь, что лорд Бенедикт сам пожелает видеть вас и принести вам лично свои извинения. Я считаю нужным извиниться и перед вами, сэр, — обратился Мильдрей к старому адвокату, — за нанесённое вашему сотруднику и племяннику оскорбление. — Обратившись к Тендлю и старику, он прибавил: — Если вы удовлетворены моими извинениями, можем приступить к делу.
— Только глубоко уважая лорда Бенедикта и вас, лорд Амедей, я подчиняюсь. Прошу вас, мистер Тендль, начните чтение документа. Но предварительно подайте его наследницам, чтобы они могли убедиться в неприкосновенности печатей на конверте, — обратился к бледному как мел Тендлю старый адвокат.
Ни слова не ответив, молодой человек взял из рук дяди большой конверт, запечатанный пятью сургучными печатями с инициалами пастора и надписанный его рукой, и подал пасторше. Леди Катарина внимательно осмотрела все печати и надпись, и лицо её при этом как бы говорило: "Кто мне поручится, что вы не смошенничали?" Дженни бросила взгляд на конверт и всех присутствующих, явно желая показать, что процедура ей скучна и только кротость помогает ей вынести такую муку. С видом жертвы она встала с кресла и пересела так, чтобы лицо её находилось в тени.
— Не разрешите ли и нам присесть, — спросил старый адвокат таким саркастическим тоном, что Дженни передёрнуло.
— Вы здесь не в гостях, а по делу. Можете вести себя так, как вам предписывает деловой визит, — огрызнулась пасторша. В её голосе, взгляде, жесте, которым она сопровождала свой ответ, было столько ненависти и раздражения, словно она хотела стереть в порошок всех этих людей, принёсших ей последнюю весть от мужа.
Старый адвокат сел, остальные остались стоять, и Тендль, вскрыв конверт, принялся читать завещание. Когда дело дошло до пункта о доме, пасторша вскочила.
— Да это грабёж! Он ограбил меня и Дженни в пользу этой подлой девчонки. Мы будем судиться. Почём мы знаем, чем околдовали моего мужа в доме вашего лорда Бенедикта.
— Выбирайте слова, сударыня, — обратился к пасторше старый адвокат. — Когда ваша дочь оскорбила моего племянника, скрывшего от неё свою профессию, а также не доложившего ей, что он один из самых крупных помещиков Л-ского графства, — мы ещё не приступали к официальной части дела. Поэтому я мог извинить вам вашу грубость. Если же вы позволите себе какое-либо оскорбление теперь, я буду должен прекратить чтение документа и привлечь вас к суду.
По каждому пункту, в частности о доме, есть юридически засвидетельствованные документы. Позже вы можете просмотреть завещание деда, по которому дом, где вы живёте, вам фактически никогда не принадлежал. Он всегда принадлежал вашей младшей дочери. Продолжайте, Тендль.
По мере чтения завещания мать и дочь чувствовали себя всё хуже, а когда дело дошло до капитала, с которого леди Катарина могла пользоваться только процентами, — она готова была закатить истерику. Но лорд Мильдрей предупредил это проявление темперамента пасторши, сказав, что есть ещё письмо Алисы, которое тоже должно быть оглашено официально, так как оно засвидетельствовано юридически и является необходимым документом.
— С каких это пор грудные младенцы в Англии пишут официальные письма? — фыркнула пасторша.
— С тех пор, как они имеют права наследства и собственности, — ответил адвокат.
Мильдрей подал Тендлю письмо Алисы, также запечатанное печатью с инициалами пастора.
"Мои дорогие мама и Дженни. Я пишу вам это письмо, сидя возле папы, по его настоянию и в присутствии лордов Бенедикта и Мильдрея.
Мне очень горько, что именно в эти часы, когда папа так хорошо себя чувствует, здоров, прекрасно выглядит, он желает, чтобы я писала его волю касательно того времени, когда его не будет с нами. Сердце моё разрывается при одной мысли об этом. И представить себе, что можно пережить эту потерю и остаться жить, — я просто не в силах. Но я повинуюсь его воле и пишу те пункты, которые он считает необходимыми для моей и вашей дальнейшей жизни.
1. Дом, как вам давно известно, завещан дедом мне. Папа требует, чтобы ни одна стена в нём не была разрушена, ни одна дверь не была сломана. Всё, вплоть до самых простых обиходных вещей, должно оставаться на местах. Никто не должен переезжать из одной комнаты в другую. Всё должно быть сохраняемо в полном порядке, как будто бы папа в свой дом вернётся. Моя комната, как и его кабинет должны сохраняться неприкосновенными.
2. В доме вы обе можете жить ещё два года, если раньше этого времени не приищете себе новой квартиры. Если же спустя два года вы всё ещё будете в доме, то опекунский совет выселит вас, так как дом должен быть к этому сроку освобожден.
3. В течение года я буду высылать вам деньги на содержание и ремонт дома и сада. Наймите специальную прислугу и садовника.
4. Перед началом зимнего сезона я пришлю мастера наглухо заделать ход в мою и папину комнаты.
5. Ответственность за целостность имущества вы возьмёте на себя в присутствии тех юристов, которые будут читать вам завещание папы и моё письмо.
Такова воля папы относительно моего дома. Лорд Бенедикт, которого папа назначает моим опекуном, скрепляет своею подписью, равно как и сам папа, мои распоряжения несовершеннолетней. Из завещания папы вы узнаете, что после его похорон домой я не вернусь. Как мне ни грустно в этом сознаться, но… я знаю теперь, что разлука со мною вас не опечалит. Всю мою жизнь я так любила вас обеих. Я так старалась заслужить хоть каплю ответной нежности, но увы, я не успела в этом. Горестно мне и сейчас сознавать, что нас с папой пригрели чужие люди. Что здесь, среди чужих, мы нашли нежность и заботу, ласку и внимание, о которых не смели думать дома. Это не упрёк, конечно. Это только выражение горя, потому что только сейчас я понимаю, как ценна дружба между людьми, какое счастье не только самой любить, но и быть любимой. Я очень хотела бы вспомнить хоть один день моей жизни дома, когда я была бы нужна не только как портниха или повариха, но как сестра, друг, дочь…
Но что же мечтать о несбыточном счастье? Всё, что я хотела бы тебе пожелать, дорогая Дженни, это радостной семьи и чтобы ты могла одинаково любить своих детей. Я крепко обнимаю вас обеих, у меня такое странное чувство, точно больше не увижу вас никогда. Как будто у меня нет уже родного дома, кончилась какая-то одна жизнь и начинается совсем другая. За последнее время я так состарилась, что сразу перепрыгнула из детства в зрелость, забыв, что бывает ещё юность. Здесь я живу в такой красоте, о которой и мечтать не могла. Благодаря лорду Бенедикту здесь всё полно гармонии, и папа положительно ожил. Мне кажется, что это первые его счастливые дни за всю жизнь…"
— Нельзя ли прекратить этот наглый лирический бред, — возмущенно закричала пасторша, покрывшись красными пятнами.
— Прочитать до конца я обязан, — ответил Тендль, ибо непосредственно к нему обратила свой выкрик пасторша, — но конец очень близок.
"В эту минуту я вдруг представила себе, что папы уже нет с нами. И сердце моё застонало от боли. Если действительно выпала нам несчастная доля пережить папу, я молю Провидение помочь нашим трём сердцам найти дорогу любви друг к другу. Пусть навеки память о папе будет цементом между нами, и его чистая жизнь да послужит нам примером. Крепко обнимаю вас обеих и ещё раз молю, не выбрасывайте из сердца и жизни любящую вас маленькую Алису".
Прочитав письмо, Тендль сложил его и положил на стол, рядом с завещанием. Пасторша встала, подошла к столу и, брезгливо отбросив письмо Алисы, взяла в руки завещание.
— Если я не ошибаюсь, завещание должно быть подписано не менее чем двумя свидетелями.
— Так точно, здесь подписи даже трёх свидетелей. Но что вы хотите этим сказать? — спросил старый адвокат. — Хочу проверить, те ли самые люди, что подписывали документ, привезли его.
— На первом месте стоит подпись лорда Бенедикта, — сказал адвокат. — Его здесь нет. Вместо него — уполномоченный им лорд Амедей Мильдрей. Вот документ, удостоверяющий его права. Он протянул бумагу пасторше.
— Я думаю, мама, здесь всё в порядке. И чем скорее мы покончим с этим тоскливым испытанием, тем приятнее будет и нам, и нашим гостям. Так необычайно любезно с вашей стороны, лорд Мильдрей, что вы приехали к нам, — сказала Дженни, совершенно изменив свой тон. — Садитесь сюда, мне хочется поговорить с вами. Вы, вероятно, соскучились в деревне, без общества, без развлечений. Нельзя же считать обществом нашу маленькую дурнушку Алису. Она ведь там единственная фрейлина графини Т., - смеясь, закончила Дженни, принимая самые обворожительные из своих поз. Молча, внимательно смотрел на неё Мильдрей. — Вы не совсем представляете себе, что значит общество, мисс Уодсворд, — наконец сказал он, опускаясь в кресло. — Общество лорда Бенедикта, собранное им у себя в деревне, в том числе, конечно, и ваша сестра, — это самые изысканные люди. И быть в таком обществе не только счастье для меня, но и очень большая честь. А графиня Т. и ваша сестра могут заставить забыть, что есть на свете другие женщины.
Дженни, точно упавшая с облаков, смотрела во все глаза на Мильдрея. Впервые в жизни она почувствовала себя не только растерянной, но и сраженной.
— У меня для вас есть ещё одно письмо, от лорда Бенедикта, — продолжал Мильдрей, подавая девушке конверт. — Если желаете прочесть его сейчас и, быть может, написать ответ, мы с Сандрой подождем. И если обе наследницы ничего не имеют против, я попрощаюсь с юристами, чтобы не отнимать у них драгоценное время.
— Мы не возражаем. Можете отправить всю эту юридическую челядь, — резко выкрикнула пасторша. Но вспомнив, что и Тендль принадлежит к той же челяди, Тендль, оказавшийся богачом и завидным женихом и уже однажды здесь оскорбленный сегодня, осеклась, сконфузилась и, по обыкновению, взбесилась.
— Что же вы всё стоите, Сандра? Неужели ещё вас упрашивать о милости сесть, — сорвала она злобу на Сандре, печально на неё глядевшем.
— Благодарю, леди Катарина. Я так поражен приёмом, который мы встретили сегодня в этом прежде радушном доме, что всё не могу прийти в себя от глубокой сердечной боли. Мне кажется, я вижу здесь витающую тень хозяина. Я ещё слышу его чудесный голос. В своих песнях, словах, поступках и действиях он звал, как живой пример, к любви.
— К любви, к любви, — уже истерически выкрикнула пасторша. — Он ограбил нас, гонит на улицу, — и это всё, по-вашему, любовь.
— Пастор отдал каждой из вас по справедливости всё, что имел, леди Катарина, никакой судья не мог бы придумать лучше…
— Что вы способны понимать в этом! Вы будете таким же книжным червем, каким был ваш покойный друг. Чтобы я не могла распоряжаться капиталом! Чтобы после моей смерти обе девчонки стали богатыми женщинами, а я должна едва сводить концы с концами! И это справедливость! — И хлопнув дверью, она вышла.
Оставшись с Мильдреем и Сандрой, Дженни никак не могла совладать с собой. Наконец, взяв письмо в руки, она сказала:
— Письмо, кажется, объёмистое. Видно, пословица "Рыбак рыбака видит издалека" оправдалась дружбой моего отца и лорда Бенедикта. Велеречивость моего папаши, должно быть, отвечала таковому свойству лорда Бенедикта, — взвешивая в руке письмо, саркастически улыбнулась Дженни.
— О бедняжка, бедняжка Дженни! — почти с отчаянием воскликнул Сандра. — Как можете вы быть столь слепы! Ведь получить письмо от лорда Бенедикта такое счастье, за которое многие отдали бы полжизни. А вы издеваетесь.
— Быть может, для кого-то это счастье. Я же глубоко равнодушна к любому мистическому счастью и предпочитаю иметь его в своём кармане, — всё тем же тоном продолжала Дженни.
— Вот на этот-то крючок и попадаются люди. Их засасывает сатанинская жажда богатства, а потом… честь и свет угасают под давлением этой страсти. Я видел немало печальных примеров, когда всё начиналось с погони за богатыми женихами, а кончалось весьма прискорбно, — тихо говорил Мильдрей.
Лицо Дженни было бледно, глаза метали злые огни, руки судорожно разрывали конверт, как будто вместе с ним она собиралась разорвать письмо.
Пока Дженни занялась чтением, Мильдрей подошёл к Сандре и отвёл огорчённого юношу к окну. Здесь они оба, глядя на прекрасный, но уже запущенный сад, думали об отце и дочери, о тех, кто ухаживал за цветами и был душою осиротевших дома и сада. Как было ясно обоим, красота, мир и уют покинули этих суетных женщин, понимавших только внешнее, ценивших лишь то, что можно ощупать руками.
— Я не в силах сейчас прочесть эту галиматью, — вдруг резко закричала Дженни. — Можете, сэр уполномоченный, передать вашему лорду, что он напрасно ломится в открытую дверь. Я не Алиса и в его покровительстве не нуждаюсь. А что касается его опекунства, об этом мы ещё поспорим. При живой матери и совершеннолетней сестре шестнадцатилетний подросток не нуждается в опекунах со стороны. Мы подадим в суд, у нас достаточное количество фактов, чтоб доказать, что уже более двух лет пастор был не совсем нормален.
— О Господи, Дженни, не срамите себя перед всем миром, — всплеснул руками Сандра. — Ведь величайший труд пастора, благодаря которому он приобрёл мировую известность, окончен именно в эти два года. Ну в какое положение вы поставите себя перед судом. Неужели в вас нет ни капли милосердия к памяти отца? Вы способны вытащить его имя, такое чистое и славное, на помойную яму сплетен и пересудов?
— Я не сомневаюсь, что расчёт именно на наше так называемое благородство, — а на самом деле на глупость, — и был у лорда Бенедикта, когда он смастерил эту штуку с завещанием. Но мы на этот крючок не поймаемся, нет. Мы выведем этот заговор на чистую воду, — закончила Дженни, окончательно разъярившись.
— Будет лучше для вас и для нас, мисс Уодсворд, если мы покинем этот дом, — совершенно владея собою, сказал Мильдрей. Но тон его голоса, властный, решительный, не терпящий возражений, так поразил Сандру, что он растерянно поглядел на своего всегда кроткого друга. Мягкий, слегка сутуловатый Мильдрей стоял теперь выпрямившись во весь свой высокий рост. Глаза его приняли стальной оттенок и лицо носило выражение непреклонной воли. Если бы Сандре кто-то рассказал о таком Мильдрее, он бы весело посмеялся шутке.
— Воспитанность в женщине, которая хочет быть светской дамой, вещь совершенно необходимая, мисс Уодсворд. Но даже только честь могла бы удержать вас от оскорблений, которые вы нанесли сегодня людям. Те, кого вы сочли выгодными женихами, но не разглядели сразу по своей близорукости и эгоизму и потому оскорбили их, — мстить не будут. Но они бросят ваше имя светским сплетникам, если только вы решитесь публично оскорбить память отца. Жизнь не простит вам бессердечного поведения сегодня, хотя великодушный лорд Бенедикт простит вас несомненно, в чём вы будете иметь случай убедиться.
Поклонившись Дженни, мужчины вышли в переднюю и покинули дом. Но добраться до деревни им было суждено не сразу, так как Сандра вдруг почувствовал острую боль в сердце, и им пришлось остановиться у аптеки, где они просидели больше часу и опоздали на поезд. Когда, наконец, коляска подвезла их к деревенскому дому. Флорентиец встретил их на крыльце и сейчас же велел Сандре лечь в постель, предварительно приняв лекарство.
— Теперь ты испытываешь на себе, мой друг Сандра, как крепко держат иллюзии человека. Ты болен, потому что последнее время постоянно засорял свой организм страхом, слезами и раздражением. Твой сердечный припадок надо бы назвать припадком скорби и ужаса. Учись побеждать всё, что давит твой дух. Независимость и свобода духа — вот основа истинного здоровья. Надо бы говорить, что у человека не печень болит, а гложет его корыстолюбие. Не боли под ложечкой, а припадок страха и уныния. Иди ложись, отдыхай. Вынеси мужественно все пороки Дженни, которые сегодня увидел, воспринимая их как её злейших врагов. Вынеси точно нагруженную корзину и развей по ветру. Но только после того, как найдёшь в себе доброту принять её в своё сердце и думать о ней, чтобы помочь.
Простившись с Сандрой, которого он поручил попечениям Артура, лорд Бенедикт прошёл в свой кабинет, куда пригласил Мильдрея. Подкрепив проголодавшегося гостя лёгким ужином. Флорентиец рассказал ему, что состояние Алисы, при которой неотлучно дежурят Николай, Наль и Дория, гораздо лучше, но сознание к ней ещё не вернулось.
— Надо благодарить жизнь за её болезнь, Мильдрей. От скольких мучительных минут она избавила Алису.
— Да, если бы ей пришлось присутствовать при тяжелейшей сегодняшней сцене и увидеть всю бездну жестокости и холодности её родных;- она уж наверное заболела бы, если бы и была здорова. — Лорд Мильдрей передал Флорентийцу все подробности, вплоть до угрозы судом и отношения Дженни к его письму.
— Я в этом не сомневался. Но всё же обязан был сдержать слово, данное пастору. Бедная Дженни, как будет печальна её жизнь и как ужасна старость. Ещё только раз ей будет предоставлена возможность отойти от зла, и она снова её отвергнет. А когда жизнь покажется ей адом и она сама обратится ко мне, — я уже не много смогу для неё сделать. Спасибо, друг, за помощь. Вы очень устали за последнее время, выполняя мои поручения. Я оценил вашу твёрдость и усердие, на которые можно положиться, и не забуду об этом. И всё же это не конец. Я буду просить вас поехать завтра утром в контору к мистеру Тендлю и отвезти ему моё письмо. Если найдёте возможным, постарайтесь привезти Тендля с собой. А теперь ещё раз спасибо, идите, отдыхайте и не беспокойтесь об Алисе.
— Когда я подле вас, лорд Бенедикт, я не знаю ни страха, ни волнения. Только если я чувствую себя отъединённым — как в ту ужасную ночь, когда вы бросили мне в окно записку, — я страдаю и сознаю себя беспомощным и несчастным.
— Если кому-то, как и вам, протянута моя рука, тот не может знать ни страха, ни отчаяния. Кто полностью владеет собою, тот всегда держится за мою руку. И все его дела — от самых простых до самых сложных — я разделяю с ним. Если же раздражение вкрадывается в его дела, — значит, он выпустил мою руку, нарушил в себе гармонию и САМ не в состоянии удержать моей руки. Помните об этом, мой друг, и старайтесь даже в такие тяжкие дни, как сегодня, хранить в сердце не только равновесие, но и радость.
Простившись с Мильдреем, Флорентиец поднялся к Алисе, побеседовал с Наль и возвратился к себе, когда весь дом уже погрузился в сон.
Долго сидела Дженни после ухода Сандры и Мильдрея и никак не могла прийти в себя. Мысли её бегали по всей её жизни, от самого детства и до этой последней минуты. Но ни на чём она не могла сосредоточиться. То ей удавалось несколько успокоиться на мысли, что сумма денег, оставленная ей, и проценты с капитала матери обеспечивают им безбедное существование. То она начинала сравнивать себя с Алисой — и снова в ней закипало бешенство. То ей казалось совершенно необходимым, точно кому-то назло, выйти немедленно замуж. Но и тут её охватывало раздражение. С недавних пор она нередко проводила время в обществе мистера Тендля. Она ездила с ним кататься, ходила в театры и рестораны. Но ни разу не спросила о том, как он живёт, чем занимается. Она видела в нём только сносного, развлекающего её поклонника, считая, что он достаточно вознагражден, получив право любоваться её красотой. Когда же оказалось, что Дженни проворонила удобный случай, что Тендль богатый помещик, человек с положением и связями, а его занятия адвокатурой просто фантазия от безделья, и жених он вполне завидный, — у Дженни сдавливало горло от ярости при мысли, что она сама же его и оттолкнула.
Измученная, не умеющая владеть собой, девушка впервые почувствовала себя совершенно одинокой. Только сейчас, под раздававшийся в мёртвом доме храп пасторши, она оценила огромность потери отца. Как ни протестовала она при его жизни против установленных им правил, против чести, которой он требовал от всех в доме и которая стесняла Дженни, она знала, что в отце она всегда найдёт друга, поддержку и утешение. Даже в тех случаях, когда Дженни бывала кругом виновата, пастор не повышал голоса. Он только так страдал за неё, что дочь уходила умиротворённая. И при его жизни Дженни ничего не боялась. А теперь в её душе поселился такой страх перед завтрашним днём, что ей хотелось прижаться хоть к чьему-нибудь плечу, чтобы только почувствовать опору.
Вспомнив о письме Флорентийца, она принялась его читать. И чем дальше читала, тем становилась спокойнее. Казалось, каждое слово раскрывало ей её ошибки. Ей захотелось увидеть лорда Бенедикта, говорить с ним, помириться с сестрой…
Внезапно в зал вошла пасторша.
— Что ты сидишь в потёмках, Дженни? Нам с тобой надо переговорить о тысяче вещей и принять какое-то решение. И чем скорее мы это сделаем, тем легче будет нам выпутаться.
Пасторша опустила шторы и зажгла лампу. И всё обаяние письма, которое Дженни успела спрятать, улетучилось. Вместе с матерью в комнату ворвался вихрь страстей. И снова в Дженни запылали бунт и протест.
— Будем ли мы с тобой судиться с Бенедиктом? Ведь Алису вырвать без суда будет невозможно. А нам девчонка необходима в доме.
— Я думаю, мама, с обсуждением этого вопроса подождем до завтра. Надо спросить кого-то опытного. Мы с вами ничего в этом не понимаем.
— Кроме Тендля, Дженни, у нас нет сейчас никого, кто мог бы растолковать нам юридическую сторону дела. Тебе надо написать ему письмо с извинениями и пригласить к себе. Он так влюблён, что, конечно, будет радёхонек тут же прискакать.
— Ах, мама, после смерти папы вы не даёте мне ни минуты побыть одной и подумать о чём-нибудь, кроме материальной стороны жизни. Но я могу не желать…
— Дженни, ты знаешь, как я тебя люблю, — перебила дочь пасторша. — Я охотно увезла бы тебя в самое шумное место, где бы ты могла развлечься. Но именно сейчас мы с тобой должны не теряя ни минуты продумать, как нам дальше строить нашу жизнь. Но прежде всего Алиса должна быть возвращена домой. И тогда ты можешь выбирать: или немедленно выйдешь замуж за Тендля, или мы поедем путешествовать в поисках подходящих встреч. Замужество с Тендлем имеет, конечно, много преимуществ. Но английский закон строг в части развода до такой степени, что было бы немыслимо освободиться, окажись он неподходящим мужем.
— Да погодите, мама, делить шкуру неубитого медведя. Я согласна написать Тендлю записочку и обещаю вам, что постараюсь повлиять на Алису, не доводя дела до суда. Она девчонка упрямая, но всё же можно попытаться. Я ей напишу и буду звать её приехать повидаться. Ну, мы и постараемся её не выпустить больше. Пусть опекун тогда судится с нами.
— Нет, Алиса не упряма. Если с ней обращаться ласково, — чего нам с тобой никогда не хотелось делать, — из неё можно верёвки вить. Покойный папенька не столько любил её, сколько отлично понимал эту черту её характера и пользовался ею. Девчонка воображала, что он души в ней не чает, и отвечала ему настоящей преданностью. Если хочешь, чтобы Алиса приехала, притворись, что тоскуешь, напиши побольше ласковых слов. Она размечтается и приедет.
Умная Дженни, отлично понимавшая цельность и прямоту характеров отца и сестры, не заблуждалась по поводу их отношений. Она знала сходство вкусов и идей, на которых покоилась их дружба. Но что единственным подходом к Алисе были ласка и призыв к милосердию, — в этом Дженни не сомневалась. Написав коротенькую записку Тендлю, шутливо прося её извинить, — Дженни отдала записку матери, которая настаивала на том, чтобы самой отвезти её молодому человеку.
Правда, пасторша не столько верила в свои дипломатические таланты, сколько ей хотелось теперь убедиться в богатстве Тендля, который жил, судя по адресу, на одной из лучших лондонских улиц. Наскоро перекусив, пасторша отправилась в город. А Дженни села за письмо к Алисе. Сначала ей казалось, что письмо это написать легко и просто. Но прошло уже почти четверть часа, а на листе красовалось трафаретное: "Милая Алиса". Привычное горделиво-снисходительное отношение к сестре, властный, приказной тон, с каким она всегда обращалась с сестрой-дурнушкой, не позволяли ничего другого, что сама Дженни понимала как ласку.
Алиса продолжала ей казаться глупым ребёнком, достаточно упрямым в своём отношении к отцу и лорду Бенедикту, которых она свято чтила. Дженни вспомнила и вид Алисы, и отцовское выражение непреклонной воли, когда она, по мнению сестры, недостаточно почтительно отозвалась о лорде Бенедикте.
Наконец Дженни решила воззвать к гордости Алисы и доказать ей, что невозможно жить в чужом доме в роли приживалки графини Т., тогда как родная сестра обречена ею на одиночество. Дженни так искренно поверила, что она жертва жестокости Алисы, что ей стало легко, и она начала письмо с серии обвинений.
"Ты бросила нас с мамой на произвол судьбы и говоришь, что ты нас очень любишь. Ты даже не интересуешься, как мы живём и будем жить в этом старом, отвратительном, неуютном доме. Если ты думаешь, что для меня и мамы приемлемы те условия, которые ты нам предлагаешь, то, очевидно, ты совсем забыла о наших привычках и вкусах. Кроме того, если бы ты нас любила, ты не только не писала бы таких смехотворных распоряжений, но сказала бы отцу, что он от старости и болезней теряет всякое чувство меры. Тебе, Алиса, известен мой вкус к роскошной жизни. Зачем же ты продолжаешь жить при чужой женщине, которая может заменить тебя хоть десятью швеями. Ведь не всегда же ты будешь сидеть дома. Скоро я выйду замуж, тогда можно будет подыскать приличного мужа тебе. Твои вкусы так скромны, что найти партию будет нетрудно. Если ты искренна в своих словах, не оставляй нас с мамой. Ты ведь знаешь, что нам было нелегко. То, чего нам с нею хотелось, не нравилось отцу и он на всё накладывал вето. Теперь мы, наконец, можем начать жить, как нам хочется. Но для этого надо, чтобы ты была дома. А ты, злая девочка, совсем покинула нас. Если ты заупрямишься и не пожелаешь возвратиться немедленно домой, нам придется обратиться в суд. И на суде выяснится, что отец был ненормален, огласки чего ты, наверное, не очень хочешь. Что касается твоего письма, — не его лирических мест, — а той части, где ты даёшь свои «распоряжения», то я их просто не принимаю всерьёз. Но об этом поговорим дома, когда ты вернёшься из своей достаточно затянувшейся отлучки. Я кончаю письмо и ещё раз напоминаю тебе, что девушка из общества, случайно попавшая в пасторские дочки, вместо того чтобы занять в свете блестящее положение, не должна жить приживалкой в чужом доме. Возвращайся скорее домой и развяжи нам с мамой руки. До скорого свидания. Твоя Дженни".
Дженни осталась очень довольна своим письмом и, полная сознания исполненного тяжёлого долга, стала ждать возвращения пасторши. Леди Катарина вернулась в довольно плохом расположении духа. Дом мистера Тендля оказался отличным особняком. Но сам хозяин жил на даче, домой заглядывал редко и только по утрам бывал в конторе дяди. Все эти сведения, весьма неохотно, дал ей дворник. С трудом удалось пасторше узнать адрес конторы. Разочарованные мать и дочь решили отправить письмо по почте, так как Дженни категорически воспротивилась желанию матери передать письмо Тендлю в конторе.
И Дженни, и леди Катарина, обе были раздражены неудачей. Обе чувствовали себя одинокими, и обе не знали, чем и как себя занять. Поболтав о всяких пустяках, они отправились спать, не признаваясь друг дружке, как тревожно у них на сердце.
Завистливые струйки пробегали по сердцу Дженни, когда она думала, что вот Алиса сидит в деревне, окруженная мужчинами, и не знает никаких забот, их взял на себя её богатый опекун.
И Дженни решила бороться, вырвав у опекуна Алису, чего бы ей это ни стоило. Если не Тендль, то кто-то другой, но замуж она выйдет, и лорд Бенедикт хорошо запомнит на всю жизнь, как насолила ему Дженни.
Эти приятные мысли успокоили Дженни, и она легла спать, исполненная решимости.
Глава 9
ВТОРОЕ ПИСЬМО ЛОРДА БЕНЕДИКТА К ДЖЕННИ. ТЕНДЛЬ В ГОСТЯХ У ЛОРДА БЕНЕДИКТА В ДЕРЕВНЕ
Возвратившись к себе в кабинет. Флорентиец, собственноручно разбиравший свою почту, долго читал письма. Ответив на некоторые короткими записками, сделав на других пометки, он призадумался, глядя на портрет пастора, стоявший на полке неподалёку от письменного стола.
— Да, друг, я обещал тебе позаботиться о твоих детях, — проговорил он, обращаясь к портрету. — Попытаюсь ещё раз написать Дженни, хотя уверен, что страсти, ярость и зависть уже настолько открыли её сердце злу, что будет невозможно остановить катящийся к ней ком гадов. Думаю, что окончательное падение не минует её. Но… я обещал и ещё раз постараюсь ей помочь.
Знавшим Флорентийца трудно было и представить его лицо таким, каким оно было во время этого разговора с пастором. Необычайная нежность светилась в его глазах. На лице его лежали скорбь и печаль о пути человека, создавшего для себя безвыходный круг мучений. Это прекрасное лицо, всегда юное, было строгим, бледным и таким постаревшим, точно вековая мудрость легла на него. Флорентиец взял бумагу и снова задумался, пристально всматриваясь вдаль.
"Дженни, — писал он, — сравните дату и час написания наших писем. Ваше письмо к Алисе всё ещё лежит перед Вами, а я уже знаю, о чём оно, от первого до последнего слова. Как знаю, в каком хаосе мыслей и чувств Вы сейчас живёте. Я прошу Вас заметить дату и час, чтобы Вы не подумали, что я вскрыл письмо больной Алисы. Я писал Вам, что сестра Ваша очень больна. Но Вы ни одним словом не выразили ей сочувствия. Многое я сказал Вам в первом письме. Но Вы прочли его невнимательно и разорвали в припадке ярости.
Я объяснял Вам, что злоба — вовсе не невинное занятие. Каждый раз, когда Вы сердитесь. Вы привлекаете к себе токи зла из эфира. Сегодня, — как, впрочем, часто за последнее время, — Вы полностью покрыты уродливыми красными и чёрными пиявками с такими безобразными рыльцами, какие только возможно вообразить. И все они — порождение Ваших страстей. Вашей зависти, раздражения и злобы. После того как Вам будет казаться, что Вы уже успокоились и овладели собой, — буря в атмосфере вблизи Вас всё ещё будет продолжаться, по крайней мере двое суток.
Как Вы думаете, Дженни, кто может приближаться к Вам, пока уродливые существа сосут Ваши страсти, питаясь ими, как обычные пиявки кровью? Всякое чистое существо очень чувствительно к смраду этих маленьких животных. И оно бежит тех, кто окружен их кольцом, кто лишён самообладания. Чистое существо, встречаясь с распущенным человеком, привыкшим жить среди раздражённых выкриков, постоянной вспыльчивости, страдает не меньше, чем при встрече с прокажённым. Злой же, обладающий только упорством воли, мчится навстречу, с восторгом видя перед собою орудие для своих целей. Скрывая под лицемерной маской свои истинные побуждения, он окружает жертву внешним блеском, заманивает богатством, иногда притворяется влюблённым или любящим. Но всё это ложь, а суть — подавить волю несчастного, чтобы завладеть им окончательно. Узнайте, Дженни, закон Вселенной, закон, которому подчинено всё духовное и материальное на земле: мир сердца определяет место человека во Вселенной, как сила притяжения земли заставляет его ходить вверх головой. Духовная сила человека — это та светящаяся материя, что соткана миром его сердца. Эта материя, как шар из атмосферных токов, окружает его.
Вам сейчас кажется, что Вы больны. Но это только те злые животные, которых Вы притянули, теребят Вас, не дают Вам покоя. Лучше всего Вы сделаете, если приедете ко мне сюда. Я бросаю Вам несколько мыслей, совершенно для Вас новых, и ещё раз — памятью Вашего отца — прошу: оставьте привычку жить в постоянном раздражении. Стройте новую жизнь не на эгоизме и злобе, а на любви и радости.
Труд, пугающий Вас, это единственный путь к пониманию смысла земной жизни. Если будете жить в безделье, конец может быть только один: Вы дойдёте до отчаяния. И скоро убедитесь, если будете упорствовать в своём образе жизни, что всё доброе и светлое станет Вас избегать. И по этому признаку сможете понять, насколько зло приблизилось к Вам. Спешите спастись! Приезжайте на днях сюда, быть может всё ещё поправимо. Вы можете встретить здесь людей нужных и приятных Вам, людей, уже несколько связанных с Вами, от них зависит иной поворот Вашей жизни.
Послушайтесь моего зова, Дженни, мы никогда не знаем, где и что нас ждет. И не часто нам дано понимать, сколько людей задето нашей жизнью и деятельностью. Если в три ближайших дня Вы, Дженни, не приедете, я буду знать, что в Ваше сердце доброте не проникнуть. Я прошу Вас ещё и именем сестры: имейте к ней милосердие. Она больна, навестите её. Не ходите в суд, — это бессмысленно. Дела Вы не выиграете, а Алисе нанесёте тяжёлый удар. Но так как её чистое сердце не будет питать злобы, какие бы страдания Вы ей ни причинили, — удар падёт на Вашу же голову.
Я пока не теряю надежды видеть Вас у себя и ещё раз повторяю: Вы можете встретить здесь людей очень ценных, очень нужных и Вам интересных. Вся Ваша судьба может ещё повернуться к счастью и радости. Но учтите, Дженни, что «может» не значит «будет». «Будет» — это деятельность человека, его энергия, превращающая в действие то, что быть "может"".
Запечатав письмо. Флорентиец снова прошёл к Алисе, где Наль сменил Николай, убедился, что всё выполняется точно и аккуратно, и вернулся к себе. Снова присев к столу, он написал короткое, любезное письмо мистеру Тендлю, приглашая его провести конец недели в деревне. Он написал ещё записку лорду Амедею, прося его рано утром спуститься в кабинет за письмами и поручениями в Лондон. Отнеся записку в почтовый ящик Амедея, Флорентиец возвратился к себе, улыбнулся портрету пастора и потушил свечи.
Мильдрея, спавшего после утомительного дня очень крепко, разбудил слуга, подав ему почту. Первое, что бросилось Мильдрею в глаза, была записка Флорентийца, которую он лихорадочно схватил, как будто это было нечто самое ценное в жизни. Ознакомившись с содержанием письма, Мильдрей стал поспешно одеваться и полчаса спустя был в кабинете Флорентийца. Уже совершенно готовый, хозяин дома подал ему два письма, прося сначала навестить Дженни, а затем съездить к адвокату и уговорить Тендля отправиться тотчас в деревню, о чём он просит его в своём письме.
Дженни нежилась в постели, попивая шоколад, когда ей подали письмо лорда Бенедикта. Она сразу же узнала и длинный зеленоватый конверт, и характерный почерк. Сердце её забилось, и вихрь самых разных мыслей и чувств охватил её. Разорвав конверт, она уже начала было читать письмо, как заслышала шаги матери. Дженни закрыла дверь на задвижку.
Пасторша, имевшая привычку врываться без стука, не смогла войти к дочери, что её чрезвычайно озлило.
— Дженни, ты получила письмо от Мильдрея. Что он пишет? Да открой же наконец, — кричала она за дверью.
— Я ещё не читала письма, мама. Прошу вас, дайте мне возможность прочесть его спокойно. Я ведь не спрашивала вас, от кого принесли вам письмо вчера вечером. Надеюсь, я могу требовать и от вас некоторой деликатности.
— Да что с тобой, дочка? Неужели ты не понимаешь, что Мильдрей поважнее Тендля будет. Быть может, теперь Тендлю и посылать ничего не надо.
— Говорю вам, мама, оставьте меня в покое, — озлилась в свою очередь Дженни и резко попросила мать уйти. За ночь несколько успокоившаяся, она снова впала в возбуждение. Она прочла письмо раз, два, три, и каждый раз ей казалось, что она чего-то не поняла. Первым побуждением было полное неприятие всего письма целиком. Второй раз ей показалось приятным приглашение лорда Бенедикта. После третьего чтения она решила, что поедет непременно и немедленно же. Дженни стала одеваться, обдумывая, как сообщить матери о своём решении. Никогда ещё ей не было так радостно думать о наступающем дне. Точно детство вернулось и отец должен везти их к деду на ёлку.
Сверх всякого обыкновения Дженни вышла из своей комнаты совершенно одетой. Пасторша, привыкшая видеть дочь по утрам в халате, обомлела. — Как? Ты выходишь в такую рань? В чём дело? — Дело в том, что я еду к лорду Бенедикту навестить больную Алису.
Пасторша даже села в кресло от изумления и не могла произнести ни слова. Дженни отлично знала это молчание матери, всегда предшествовавшее взрыву бешенства. Она надеялась проскользнуть мимо неё и выбраться на улицу раньше, чем мать опомнится, но та у самой двери её догнала и с визгом вцепилась ей в руку. Убедившись, что вырываться бесполезно, Дженни возвратилась в гостиную. — Что всё это значит? Как ты смеешь ехать туда без меня? — Вас туда никто не зовёт. Зовут меня. Неужели вы думаете, что всю жизнь будете ходить за мной по пятам? Что же это за жизнь для меня начинается? — чуть не плакала Дженни.
— Дай письмо. Там, наверное, шантаж, чего ты не понимаешь. Дай сейчас же письмо, говорю тебе.
— Письма я вам не дам. Но если вы обещаете прийти в себя, я вам его прочту. Господи, я думала, что папа деспот и тиран. Но что вы такая тиранша, я и представить не могла.
Дженни вынула письмо из кармана и прочла его матери. После каскада не совсем лестных итальянских эпитетов по адресу лорда, всех его прихлебателей и самой Дженни, леди Катарина воскликнула:
— Да неужели же ты не понимаешь, что он боится суда? Тебе лестно, что тебя приглашают в аристократический дом и обещают каких-то нужных и интересных людей. А для чего тогда здесь вся эта галиматья? Ведь это явный расчёт на то, чтобы здравомыслящий человек ничего не понял. Сама-то ты что-нибудь понимаешь?
Радостное, лёгкое настроение Дженни, с которым она одевалась, улетучилось. Её недавнее желание тотчас ехать к лорду Бенедикту стало казаться ей легкомысленным. Гнев матери снова заразил её, она испугалась, что попадёт в ловушку.
— Послушай ты меня. Отправь письмо Тендлю с посыльным и жди либо ответа, либо его самого. И часа не пройдёт, как он явится, я уверена.
Долго упрашивала дочь леди Катарина, и от этих уговоров всё сумрачнее становилось у Дженни на сердце. Лицо её стало мрачно, вся она точно съёжилась, будто тьма и холод окружили её.
— Вечная ваша песня, мама, о любви ко мне. Но, Боже мой, как скучно становится от вашей любви, если вы заставляете подозревать всех в неблаговидных поступках и ненавидеть! Почему вы вообразили, что лорд Бенедикт боится суда? Ведь не мог же папа не знать законов и отдавать своё имя на поругание. Почему не поверить, что я могу встретить в его доме кого-то, кто будет интересен и даже нужен мне?
— Не будь наивна, Дженни. Папенька устроил свои дела отлично. Алису он обеспечил прекрасно, а нас выбросил, как делал всю жизнь.
— Мама, отец первый раз в жизни поехал отдыхать, и то перед смертью. Зачем клеветать? Я не в силах больше выносить этого, — рыдала Дженни.
Пасторша, никогда не видавшая её слёз, поняла, как далеко зашла. Она бросилась к дочери, обнимала её, целовала руки, умоляла простить и давала слово больше не возвращаться к прошлому. Она так красноречиво расписывала Дженни будущее замужество, блеск жизни без всякого труда и забот, говорила о том, как неприятен и страшен лорд Бенедикт, толкующий о труде, от которого лучше держаться подальше, что Дженни утихла и позволила себя уговорить послать письмо мистеру Тендлю, а самим поехать завтракать в город.
Пока мать пошла одеваться, Дженни привела себя в порядок, стерев с лица следы слёз, но состояние её духа оставалось очень тяжёлым. Она словно потеряла что-то достаточно ценное. В первый раз кто-то был свидетелем её слёз, и в первый же раз слёзы раскрыли ей бездну страха, сомнений и неуверенности в себе, чего она и не подозревала. Мелькнувший, как обаятельное видение, образ лорда Бенедикта погас, и в её душе стало холодно. Но зато возродилось упрямое желание бороться с ним, и это желание стало первенствовать в её мыслях. Теперь в Дженни ярко вспыхнула ненависть к Мильдрею, осмелившемуся сказать, как прелестна её сестра. И Дженни в бешенстве опять изорвала письмо в мелкие клочки.
— Дженни, — входя в комнату уже одетая, сказала пасторша, — по какому адресу находится контора Бенедикта?
Дженни вспомнила, что в письме была приписка с указанием адреса деловой конторы на случай, если бы она захотела приехать в деревню. Ей надо было только дать знать, и её проводили бы.
— Я уже изорвала письмо, не знаю, — угрюмо буркнула Дженни.
— Какое же ты неосторожное дитя, Дженни! Сколько раз я тебе говорила, что письма — документы. Писать их не нужно, а вот полученные надо хранить. Подумай, каким богатейшим материалом могли бы тебе послужить в жизни эти два знаменитых письма. А ты их рвешь.
Ни слова не ответила Дженни, направляясь к выходу, и пасторше ничего не оставалось, как идти за нею. Передав первому же посыльному письмо для Тендля, обе дамы отправились завтракать.
От Дженни Мильдрей поехал в юридическую контору, где и застал Тендля, уже собиравшегося уезжать. Увидев Мильдрея, он счёл, что это официальный визит.
— Добрый день, лорд Мильдрей. Вы, по всей вероятности, к дяде. Но он заболел, и я один сегодня справился со всеми делами. Но я всецело к вашим услугам, если могу заменить вам дядю.
— Нет, мистер Тендль, я именно к вам. Я привёз вам письмо от лорда Бенедикта с извинениями за вчерашний печальный факт. Лорд Бенедикт хочет лично извиниться перед вами. Но в его доме, под его наблюдением, лежит сейчас тяжелобольная, которую он не может оставить надолго. Я уполномочен упросить вас предоставить ему эту возможность и поехать вместе со мной к нему в деревню. Прочтите, пожалуйста, это письмо; быть может, вы не откажете лорду Бенедикту в его настойчивой просьбе.
Мистер Тендль прочел письмо и весь зарделся от удовольствия.
— Я даже и не мечтал о счастье погостить у лорда Бенедикта, о котором столько слышал. Но я, право, не знаю, как мне быть с дядей, с конторой и с вещами. Я, пожалуй, приехал бы завтра.
— Это будет сложнее. Вы так обрадуете лорда Бенедикта, если приедете сегодня. У меня коляска, мы заедем к вашему дяде и к вам, и как раз успеем к поезду.
Мистеру Тендлю самому так захотелось поехать сегодня же, что Амедею не составило труда уговорить его окончательно. Через несколько минут молодые люди уже сидели в коляске и мчались к дяде Тендля. Дядя и сам был польщен приглашением лорда Бенедикта, быстро были собраны необходимые вещи, и новые друзья примчались на вокзал в последнюю минуту. Благополучно добравшись до дома лорда Бенедикта, они были встречены обаятельным хозяином, представившим Тендля своей семье. Очарованный красотой и любезностью Наль и дружелюбием Николая, Тендль сразу почувствовал себя, как дома. Он и не заметил, как пролетел вечер.
Сандра, уже окрепший, тоже спустился вниз и ещё больше улучшил настроение Тендля. Несколько побаиваясь учёности Николая и Флорентийца, Тендль вскоре забыл о робости и выказал себя не только культурным и образованным человеком, но и очень весёлым и остроумным собеседником. Когда расходились по комнатам. Флорентиец поручил Сандре завтра проводить гостя к озеру, а днём обещал сам показать Тендлю наиболее красивые окрестности.
Оставшись один с Наль и Николаем, Флорентиец сказал, что Алисе гораздо лучше, что дня через три она сможет сидеть в кровати и затем начнёт быстро поправляться. На удивлённые вопросы Наль он ответил, что, собственно говоря, болезнь Алисы нельзя рассматривать как обычную болезнь. Что у неё раздвоение сознания благодаря чрезвычайно сильному нервному шоку, который дал возможность её сознанию проникнуть в эфирные волны тех вибраций и той частоты колебаний, которые ей были недоступны в её здоровом физическом состоянии.
— Такие состояния могут быть губительными, даже смертельными. Человек, попадая в сферы высшей красоты, о которой он и не догадывался, живя на земле, не хочет возвращаться. Если же он вёл низменную жизнь, нервный шок такой силы может столкнуть его в сферу отвратительных низких вибраций. Возвращение грозит ему безумием или припадками какой-либо страшной болезни, А девочка Алиса возвращается к нам ещё более прекрасной, чем была. Та атмосфера, где жил её дух эти дни, — недосягаемая для неё прежде, — будет теперь открыта для неё всегда. Она будет слышать её, общаться с теми, кого там узнала.
— Скажи, отец, что это происходит теперь со мной? Бывало, я и раньше так ясно видела дядю Али, даже как будто слышала его голос. Стоило мне усиленно подумать о нём, как он вставал передо мной в отдалении. Теперь же, когда я в одиночестве сидела у постели Алисы, я начинала видеть её так, словно бы она соткана из тончайшей светящейся паутины и высоко летает надо мной. Она была весёлой, радостной, смеялась и говорила: "Не бойся, Наль, я вернусь. Я могла бы уже вернуться, но мне так не хочется". Всё это, отец, я принимала за фантазию, за игру моего напуганного болезнью Алисы воображения. Но после услышанного сейчас мне начинает казаться, что это могло быть в действительности.
Читать бесплатно другие книги:
