Воровская трилогия. Бродяга. От звонка до звонка. Время – Вор Зугумов Заур

Глава 22

Мы подъехали к дому как раз в тот момент, когда вся семья садилась за обеденный стол. Зная наперед выходные дни брата и невестки, Лариса подгадала так, чтобы мы прибыли в Гамбург именно в один из таких дней, мало того, она даже рассчитала время суток. Обед у немцев – это своего рода ритуал, который они проводят, как правило, у семейного очага. Так что, наряду с другими достоинствами, моя спутница была еще и хорошим стратегом. Хозяин дома оказался высоким и стройным мужчиной, очень похожим на сестру. В чертах его лица отражались сильная воля и непреклонный характер. Взгляд его был тверд и спокоен, он уже давно утратил тревожное выражение юности.

Сергей был женат на скромной и весьма миловидной женщине по имени Наташа. С первого взгляда можно было подумать, что она – блондинка, хотя на самом деле была совершенно рыжей. Она обладала всеми достоинствами рыжеволосых женщин и ни одним из их недостатков, ибо тщательно скрывала все, что могло нанести ущерб ее привлекательности. В конце концов, если женщина прекрасна, то кому какое дело, является ли ее красота творением природы или человеческого искусства?

Она была умна, начитанна и при этом весьма чувствительна. Работали они вместе с мужем в генеральном консульстве СССР. Но главным для меня было то, что она была однокурсницей Валерии. До поры до времени Наташа не знала, кто я, пока Лариса сама не рассказала ей об этом. Я же помалкивал, как и подобает порядочному человеку. Больше того, я знал, что это трио когда-то в юности было квартетом, где солировала Валерия, а главным аккомпаниатором был не кто иной, как Сергей.

Картина была бы неполной, если бы я не упомянул о юном даровании – Светлане, милой и очаровательной дочурке столь славной династии дипломатов и ровеснице моего Заура. Уже в этом возрасте она прекрасно играла на рояле. Знал бы я тогда, какую роль в будущем сыграет в жизни моего сына эта юная проказница, то присмотрелся бы к ней получше. А пока, посплетничав немного о том о сем, как это бывает с подругами, которые не видели друг друга целую вечность длиною в год, мы с Ларисой откланялись и поднялись в свои комнаты, любезно предоставленные нам главою дома на втором этаже особняка, чтобы к вечеру быть во всеоружии.

Сергей по случаю нашего приезда пригласил всех в один из самых шикарных ресторанов Гамбурга, чтобы, как и подобает по русскому обычаю, отметить нашу встречу и знакомство за чарочкой водки.

По старой арестантской привычке, выработанной за многие годы, когда, зайдя в любую из одиночных камер, ты, прежде чем расположиться в ней, стараешься в первую очередь обнюхать каждый угол своего временного жилища, обследовать каждую щель, пощупать собственными руками решетки, постучать по стенам, – я огляделся по сторонам. Дом был большой и просторный. На двух его этажах находилось девять комнат: пять на верхнем этаже и четыре внизу. Так же как и перед фасадом, в саду, куда выходили оба моих окна, росло множество ухоженных цветов, нарядно и симметрично посаженных в красивые клумбы. Очевидно, хозяйка этого дома, помимо хорошего вкуса, имела пристрастие к цветам, а этот факт говорил мне о многом. Проведя маленький обзор местности и сделав «по ходу пьесы» наспех пришедшие выводы, я принял душ и завалился в шелковой пижаме на мягкую перину шикарной кровати. Через несколько минут, сам того не ожидая, будто под наркозом, я провалился в глубокий сон, и лишь под вечер тихий стук горничной в дверь прервал мои бархатные сновидения.

Думая, что слишком спешу, я привел свой прикид в надлежащий вид и, уже на ходу поправляя свой «кис-кис» и подойдя к лестнице, хотел было спуститься вниз, как вдруг остановился как вкопанный. Вся компания была уже в сборе и ждала меня в вестибюле. Я на секунду-другую замешкался, продолжая приводить свой туалет в порядок, и, видимо, делал это не совсем ловко, так как в следующую минуту мои действия вызвали приступ непринужденного и дружеского смеха. Тут и мне пришлось невольно улыбнуться, чтобы не выглядеть полным идиотом.

– Прошу прощения, господа, – скрывая неловкость, проговорил я, преодолевая последние ступени лестницы, – я, к сожалению, забыл, что уже целый день как нахожусь в Германии.

– Ну что вы, Заур, – положив мне дружески на плечо руку, проговорил Сергей в тот момент, когда мы уже садились в лимузин, заказанный специально по этому поводу. – Для человека, который еще только утром ступил на эту землю, вы очень неплохо выглядите. Видели бы вы нас с Наташей, когда мы еще только обживались здесь. Какими мы были? Натуральные лапотники, не иначе!

– Ну скажешь тоже, «лапотники», – пыталась возразить супругу Наташа. – Слова-то какие, Сергей, и где ты их только находишь?

– В русском языке, моя дорогая, в русском языке…

– Да, действительно, вы знаете, Заур, – пытаясь примириться с мужем и вставить по ходу разговора и часть своих женских воспоминаний, продолжала Наташа, – мы так долго не могли привыкнуть к окружающей нас педантичности и порядку, что очень часто попадали в весьма щекотливые ситуации. Ведь в Союзе, в сущности, все то же самое, но, к сожалению, с точностью до наоборот. И лишь превосходное знание немецкого помогало нам еще как-то выбираться из расставленных обстоятельствами ловушек.

– Немудрено, – мило улыбаясь супруге, продолжал Сергей, – ведь преподавала нам немецкий уроженка этих самых мест, не так ли, дорогая?

– Да, точно, – вспомнила Наташа имя-отчество их институтского преподавателя, – она была родом именно из Гамбурга.

Я думал, что и Лариса вставит пару-тройку слов в эти воспоминания, но она молчала. Так, слушая непринужденную беседу супругов о впечатлениях, связанных с их давним прибытием на чужбину, мы подъехали к блистающему огнями ресторану. Кабак этот был такой же шикарный и зеркальный, как и все, что мне удалось уже увидеть в этой стране почти за сутки. Рядом с рестораном огни горели и переливались так, будто мы прибыли на праздник жизни.

Глава 23

Гарсон провел нас к заказанному столику. Вечер еще только начинался, и публика понемногу заполняла места. Столик наш оказался почти в середине зала, возле маленькой, из белого мрамора, колонны, рядом с огромной деревянной кадушкой, в которой, судя по широкому стволу, росла очень старая пальма.

Лариса в этот вечер решила покорить всех, она явно была в ударе. Мужчины не сводили с нее глаз, а посмотреть было на что. На ней было узкое платье от Диора из шелкового крепа цвета пармской фиалки и ожерелье из аметистов и бриллиантов. Тонкой кожи перчатки по локоть были окрашены в тон платья. Со сцены доносилась знакомая мелодия аргентинского танго, а в воздухе витал аромат каких-то восточных благовоний, уюта и спокойствия. Сам того не замечая, я пригласил ее на танец так непринужденно и галантно, как если бы я проделывал подобное по нескольку раз в неделю в разных салонах европейских столиц.

– А голос крови значит никак не меньше, чем воспитание, – нежно проговорила мне Лариса. – Как ты считаешь, дорогой?

Что я мог считать? Я улетел от кайфа. Я блаженствовал.

– Да, безусловно, ты, как всегда, права, – ответил я, думая о другом. Да и о чем можно было говорить в тот момент? Она конечно же знала, что неотразима, и пыталась, нежно кокетничая, свести меня с ума, и у нее это неплохо получалось. Так что, когда кончился танец, я не знал, радоваться мне этому или быть в печали, так эта фея вскружила мне голову. Но слава богу, разум еще не покинул меня.

Изучая меню и одновременно задавая мне разные вопросы, Сергей был приятно удивлен, когда узнал о моих предках и о том, что я долгие годы прожил в Москве у своего деда. Под долгими годами я конечно же подразумевал и некоторые из них, проведенные в заключении.

Тем временем подошел гарсон, заказы были сделаны, и Сергей наконец обратился ко мне с вопросом, которого я ждал уже добрых полчаса:

– Что вы будете пить, Заур?

И тут мне в голову пришла оригинальная мысль, осуществив которую я, можно сказать, и определил дальнейшее отношение к себе этого славного семейства.

– Бордо белое, сухое, урожая тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, – подняв только глаза, проговорил я гарсону тоном маркиза, с апломбом, давно заученным в камерах Бутырского централа.

– Бордо у нас, конечно, есть, но, к сожалению, я не знаю года сбора урожая. Подождет ли господин, пока я это выясню? – вытянувшись в струнку, будто солдат на параде, и «почувствовав клиента», как говорят официанты на южных курортах России, проговорил гарсон, ожидая ответа.

– Да, конечно, – ответил я не сразу, боковым зрением промацовывая обстановку, – мы отмечаем маленький юбилей, и хотелось, чтобы этот вечер оставил у нас приятные воспоминания.

– О, можете быть в этом уверены, господа, – медленно и с достоинством, приличествующим официантам таких заведений, как это, проговорил гарсон, – я все сделаю для того, чтобы у вас остались неизгладимые впечатления от этого чудесного вечера.

Он стоял между дамами и, уже не в первый раз склоняя голову, пытался разглядеть своим ястребиным взором сапфировый перстень, который был надет на мизинец моей пассии. Но, схлестнувшись с моим диким взглядом, как бы стушевался и, уже не сводя с меня глаз, проговорил покорно, как и подобает слуге:

– Позволит ли мне господин на время отлучиться, чтобы оформить заказ?

– Да, да, ступайте, любезный, – уже почти не глядя на него, проговорил я, сопровождая свое милостивое согласие высокопарным жестом английского лорда. Этот наглец заслужил такого обращения и, судя по его походке, кажется, это понял.

В этот момент я действительно чувствовал себя так, будто и вправду являюсь тем, за кого себя выдаю. В глубине души мне даже стало обидно за то, что я пытаюсь пустить пыль в глаза какому-то официанту. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, смотрел на эстраду и молча ожидал продолжения начатого мной спектакля. За столом на некоторое время воцарилась тишина, которую, как всегда, нарушила женщина.

– А почему именно тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, Заур? Эта дата связана у вас с чем-нибудь приятным? – полюбопытствовала Наташа.

– Приятным? О да, Наташенька, с весьма приятным, ведь это год рождения Ларисы, а в это время, я уверен, на свет не могло появиться ничего плохого.

Надо было видеть в этот момент лицо моей возлюбленной: оно буквально светилось радостью и счастьем. Стрела, пущенная в цель, сразила ее даже быстрее, чем я того ожидал.

Завершение того маленького банкета прошло «на высоком уровне», как принято говорить в дипломатических кругах, и определило наши взаимоотношения с родственниками Ларисы. Так что все «кругом бегом, было ладом».

Глава 24

Как правило, наш день с Ларисой начинался с полудня. Прокувыркавшись до обеда в постели и перекусив наскоряк, мы шли болтаться по городу. Но прежде я делал два обязательных звонка: домой в Махачкалу и Харитоше в Москву. Там по-прежнему было все тихо и спокойно, и это не могло не радовать беглеца.

Еще в Питере я запасся несколькими разными по назначению русско-немецкими разговорниками и теперь по вечерам, закрывшись в своей комнате, зубрил отдельные слова, составляя из них предложения. Каков был наш план на завтра, в таком разделе разговорника я и искал нужную мне информацию, а на следующий день бравировал зазубренными фразами и составленными монологами. Иногда, проверяя на практике свои знания, я умудрялся вступать в споры и даже в некоторого рода диспуты с пузатыми бюргерами и мелкими чиновниками – завсегдатаями гамбургских пивнушек, собрав в кучу все диалекты Германии, Австрии и Швейцарии. И, говоря откровенно, у меня это неплохо получалось. По крайней мере, публика всегда была в восторге от такого приятного собеседника. Правда, после столь славного общения почти всегда кто-то из них чего-то недосчитывался: кто часов, а кто и увесистого портмоне.

Это был спектакль, где артистов было всегда великое множество, а зритель один – Лариса. Как она потом смеялась, а порой и хохотала буквально до слез, когда прямо на ее глазах несколькими минутами раньше я выволакивал из жилетного кармана какого-нибудь жирного фраера немца «котел», который прятал в ладони и придерживал двумя «мальцами», а остальными тремя отстегивал «цепуру».

В России подобная демонстрация могла бы мне очень дорого обойтись, но здесь, на другой планете, где у людей были абсолютно иные восприятия как жизни в целом, так и Уголовного кодекса в частности, я чувствовал воровской простор и безнаказанность.

Откровенно говоря, я был покорен приветливостью и обходительностью немцев, всегда славившихся своей чистотой и аккуратностью, дружелюбием и воспитанностью. Но моя неистребимая потребность обворовать кого-нибудь почти всегда брала верх над человеческой благодарностью. И как бы ни удавались мне красиво разыгранные роли и факирская ловкость рук, все же я чувствовал себя артистом из погорелого театра. Прекрасно понимая это, я мстил, как мог, всему свету.

Я откровенно завидовал этим людям и был зол на них за то, что они так весело и безмятежно проводят свою жизнь, даже не задумываясь, что на свете существуют такие моровые язвы, такие человеческие гноилища, как ГУЛАГ, Север, Урал, Сибирь, Забайкалье и Дальний Восток. Конечно, не их была в том вина, но я ничего не мог с собой поделать.

Немцы – взрослые дети. В своей богатой, обеспеченной стране они потеряли чувство самосохранения и ощущение реальной жизни (вернее, борьбы за жизнь, как понимаем это мы), но сохранили детскую любовь к развлечениям и ищут их ежеминутно.

Разыгрывая описанные выше спектакли, мы с Ларисой, как я предполагал, скорее делали им приятное, внося в их монотонную жизнь такое порочное разнообразие.

Со стороны могло показаться, что я пытался приобщить Ларису к своему древнему воровскому ремеслу, но это конечно же было не так. Во-первых, она была слишком умна, чтобы подпасть под влияние даже того, кого безумно любила, а во-вторых, это была обыкновенная женская прихоть, которая, кстати, прошла так же быстро, как и возникла.

Так продолжалось день за днем, и каждый из них приносил какие-нибудь радости или дарил новые развлечения. Иногда, приятно проведя очередной день безумств и расположившись в постели со своей любимой, я размышлял о том, что если даже меня где-то и повяжут невзначай, то, во-первых, будет о чем вспомнить на нарах, а во-вторых, любопытно посидеть в одной из тюрем сытой Европы, чтобы потом поделиться опытом с братвой в застенках ГУЛАГа, за которым я был закреплен, как земля за колхозом. Это уже был менталитет российского вора, и от этого никуда нельзя было деться.

Когда на Ларису нападали непонятные мне тогда еще приступы меланхолии и ей необходимо было остаться в одиночестве, я отправлялся в город один. В будни я любил захаживать в шашлычные, где орудовали турки-месхетинцы. Здесь можно было хорошо пообедать привычным для меня блюдом из молодого барашка, да и пообщаться было с кем; посещать же пивные бары одному, без Ларисы, было неинтересно – не перед кем было выкаблучиваться. В воскресные же дни, чтобы «вздохнуть свежим воровским воздухом толкучки», я отправлялся на Фельдштрассе, где проводился «Фломаркет», по-нашему – что-то вроде барахолки. Торговали здесь всем: от ржавых гвоздей до фальшивых бриллиантов. Народу была уйма – «толчок», что ни говори. Кто продавал, кто покупал, а основная масса народа просто бродила, глазея по сторонам, и объедалась вкуснятиной, продающейся на каждом шагу. В общем, в отличие от нашего «блошиного рынка», люди здесь отдыхали. Но не все, конечно.

Читатель может не поверить, но здесь я ни разу не нырнул ни в один из карманов, не украл ни единого пфеннига. Я только и делал, что наблюдал за другими, а смотреть, честно говоря, было не на что. Из каких только государств не было здесь карманных воров: Чехия, Италия, Польша, Словакия, Венгрия, и это еще далеко не полный перечень стран, представители преступного мира которых пересекали границу лишь только для того, чтобы пошарить в карманах немцев. Но, говоря откровенно, ворами они были никудышными. Я потому и не крал сам, с любопытством наблюдая за этими горе-щипачами, и делал свои выводы. Посещение «Фломаркета» в течение нескольких выходных дней подряд дало мне основание с гордостью утверждать, что лучше российского кошелечника, по крайней мере в Европе, нет и быть не может – не тот уровень.

Ну а ближе к вечеру, когда зажигались огни и начиналась разгульная ночная жизнь, меня непременно тянуло в одно из увеселительных местечек Гамбурга Сан-Паули. Представители туманного Альбиона и знойной Аргентины, белокурой Скандинавии и смуглых Пиренеев – кого только не было в это время на улицах и площадях ночного Гамбурга!

Но все же эти одинокие прогулки были серыми и походили на будни старого бродяги – волка в чужом лесу. Жизнь по-настоящему обретала для меня свой смысл лишь тогда, когда рядом была моя прелестная подруга. Вечера, проведенные вместе, оставили неизгладимый след в моей жизни, полной самых разнообразных приключений, а один из них запомнился особенно.

Лариса любила театр и знала о нем почти все. Редкий свободный вечер, проведенный вместе, не был посвящен нами этому дивному храму искусств. О Берлине, а также о Мюнхене и Гамбурге говорят, что тот не знает этих городов, кто не бывал там в театре. В Гамбурге находится старейший в Германии оперный театр, построенный еще в 1678 году. Попасть на хорошую постановку в известный театр – довольно трудная задача. Кстати, одно из немногих мест в Германии, где можно вдоволь настояться в очереди, – это кассы театров. Кроме того, быть заядлым театралом в Германии – удовольствие не из дешевых, а значит, и ходят здесь в театры весьма состоятельные люди. Это наблюдение конечно же не могло пройти для меня незамеченным.

Глава 25

И вот однажды, а было это незадолго до дня рождения Ларисы и Сергея, мне по случаю удалось купить четыре билета на «Лебединое озеро». Я был уверен, что лучшего подарка к такому торжественному дню им трудно было ожидать. Тем более что это был балет, написанный соотечественником. Таким образом, совместив приятное с полезным, ибо вместе с билетами по счастливому стечению обстоятельств я «приобрел» еще и дорогие швейцарские часы, которыми, видно, так дорожил их незадачливый хозяин, что чуть ли не каждые две минуты смотрел на них, будто любуясь их красотой. «Ну, посмотрел, и будет», – решил я, когда он уже выходил из очереди, высоко подняв голову и высматривая кого-то.

Ужин по случаю дня рождения брата и сестры проходил в том же дорогом элитном ресторане. Близился час премьеры, а потому незадолго до того мы покинули один храм, чтобы перекочевать в другой. Конечно же мне приходилось бывать как «по работе», так и ради собственного удовольствия в разных театрах разных городов нашей необъятной страны, так что меня здесь уже трудно было чем-то удивить, но вот публика… Здесь она была абсолютно другой, и потому мое внимание было приковано именно к ней. Изысканность манер и утонченность вкуса чувствовались буквально во всем, но было и еще что-то. Раскованность и раскрепощенность – вот что было в избытке у этой публики и чего так явно не хватало нашей. Такие характерные особенности поведения людей мог заметить лишь человек, прибывший из «передовой страны развитого социализма», и он обязательно должен был быть либо театралом, либо вором-гастролером.

Да, я правильно заметил, именно раскованность и раскрепощенность чувствовались у этих людей буквально во всем. Это и немудрено – ведь им не нужно было бояться ЧК и того, что на следующий день их спросят в одной из «контор», с каких доходов приобретена та или иная драгоценность, которая красовалась вчера на груди или в ушах их благоверных дам?

Но как раз таки эти две характерные особенности высшего театрального света Гамбурга и подтолкнули меня к тому, что я задумал. Ну да ладно, все по порядку. Говорить о том, что фойе театра, помимо красот интерьера времен прусских королей, еще и блистало от присутствия здесь прекрасных дам и украшений, пожалуй, излишне. Казалось, что счастливы здесь были все. Мило улыбаясь и раскланиваясь друг с другом, они прохаживались парами по зеркальному паркету огромного вестибюля, а на их счастливых лицах было написано умиротворение.

Но я решил нарушить их покой. В тот день, когда мои друзья наслаждались Чайковским, я был поглощен собственными мыслями. Впервые за этот вечер я пожалел, что был не один. Как хорошо здесь можно было «откупиться», а главное, легавые, их здесь не было вовсе! А что им здесь было делать? Ведь это был театр, а не полицейский участок, в отличие от наших мусоров, для которых и то и другое являлось лишь объектами для слежки.

В антракте я заметил средних лет мужчину приятной наружности, с манерами женского угодника и светского льва, который пытался галантно ухаживать за одной неказистой и дородной дамой. Такой контраст не мог не привлечь моего внимания, и я не в кипеш стал наблюдать за этой парой. К началу второго акта у меня уже сложилось определенное мнение на их счет. В тот момент был дан третий звонок, и я специально рассчитал так, чтобы мы с Ларисой вошли в амфитеатр сразу за этой парой.

Мои последние сомнения исчезли в тот момент, когда я услышал речь кавалера. Наряду с самыми галантными комплиментами на немецком в его речи проскользнула одна очень знакомая мне с детства реплика. Сомнений быть не могло: это был еврей по национальности, марвихер по масти, а самое главное, корни у него были русскими – за это я мог ручаться головой.

Он обладал счастливой наружностью, неотразимой для женщин и неприятной для всех мужчин. Черные волнистые волосы бросали тень на гладкий загорелый лоб, а ровные, широкие, словно нарисованные, брови придавали томность и глубину карим глазам с голубоватыми белками. Что касалось женщины, то она была обыкновенной жертвой.

Марвихеры – давно забытая воровская масть в России конца XIX века. Они обычно специализировались на очень богатых «клиентах», были недурны собой, одевались с определенным шиком, владели иностранными языками и тонко разбирались в людской психологии. Как правило, они присматривались к постоялицам гостиниц и посетительницам дорогих ресторанов и театров. В матушке-России эта «специальность» давно уже вымерла, и лишь только Москва и Питер могли еще как-то похвастаться верностью воровским традициям глубокой старины.

За все мое двухнедельное пребывание в Германии это был первый человек из преступного мира, которому я был в какой-то степени рад. Видимо, оттого, что нас многое роднило. За исключением, впрочем, одного: я не имел ни малейшего пристрастия к тому, чтобы влюблять в себя и обирать состоятельных дам. И теперь, слушая чудесную музыку, я уже строил воровские планы на ближайшее будущее, которое не заставило себя ждать.

Глава 26

На следующий день, встав как можно раньше, чтобы избежать ненужных расспросов, я улизнул из дому и, побродив по городу, пока не откроются кассы театра, подъехал к нему и стал в очередь. Пробыл я там почти целый день, но зато к вечеру в моих руках были два заветных билета на одну из опер Вагнера, премьера которой должна была состояться через несколько дней.

Один Бог знает, как я ждал этого вечера, даже моей подруге это показалось странным. Человеку непосвященному понять меня будет непросто. Наконец-то я вновь вступал в игру, выходил на охоту, по которой уже начинал заметно скучать и которой мне так не хватало среди всей этой роскоши и комфорта.

Я не хочу сказать, что деньги для меня ничего не значили, конечно же нет, в моих помыслах они всегда были на первом месте, за исключением тех немногих моментов, когда я был в кого-то по-настоящему влюблен. Но в тот момент риск был мне просто необходим. Как воздух, без которого я не мог жить.

Дурные мысли – самоубийство души. В них-то и заключается отрава. Мечта привлекает вас, обольщает, заманивает, затягивает в свои сети, превращая затем в своего сообщника: она делает вас соучастником в обмане совести. Она одурманивает, а потом развращает. О ней можно сказать то же, что и об азартной игре. Сперва человек становится жертвой мошенничества, затем начинает плутовать сам.

В день премьеры, за несколько часов до начала спектакля, я стоял в сторонке от главного входа в сквере напротив, так чтобы в поле моего зрения попадал весь периметр фасада здания вместе с кассами, и, пристально вглядываясь в уже давно образовавшуюся толпу, терпеливо ждал. Я почему-то был уверен в том, что Хаим, как я уже успел окрестить про себя этого марвихера, приедет сюда именно в это время, и моя интуиция не подвела меня и на этот раз.

Уже минут двадцать я наблюдал за тем, как этот пронырливый тип протискивался в толпе шикарно разодетых дам, разглядывая их так, будто приценивался, выбирая покупку, а на самом деле определяя на глаз, кто из них ждет кавалера, а кто и запоздавшего фраера с лишним билетиком. Но все это можно было видеть только натренированным глазом преступника, не иначе. И в тот момент, когда он задержался на какое-то мгновение, по всей вероятности прицеливаясь к одной из намечаемых им на сегодня жертв, я решил, что пора действовать, и вступил в игру.

Незаметно подкравшись сзади, я тихо спросил его на плохом иврите, который знал немного, но так, чтобы он понял по произношению, откуда я родом: «Сли-ха, джир дафэн иберике билетик?» Хаим чуть не поперхнулся от неожиданности, услышав такой знакомый до боли диалект советских евреев эпохи развитого социализма, резко обернулся в мою сторону и, видимо сам того не замечая, ответил мне вопросом на вопрос так, как ответил бы клиенту метрдотель ресторана «Красный» в славном городе Одессе, на чистом русском языке:

– Что вам угодно, милейший? Чем может быть вам полезен бедный еврей?

– От бедного еврея необходима маленькая помощь, чтобы он впоследствии смог купить себе, в виде деликатеса, кусочек ливерной колбаски к чаю, – мило улыбаясь, проговорил я, внимательно наблюдая за его реакцией. Пока он приходил в себя и молча пережевывал информацию, я продолжил: – Мне нужна ваша помощь, только и всего, совсем незначительная помощь, которая к тому же вам ничего не будет стоить, скорее наоборот, вы неплохо заработаете.

– Как это хорошо знакомо: «ничего не делать и при этом что-то иметь!» Азохенвей, за кого ви меня принимаете? Неужели я так похож на идиота?

– Ну что вы, что вы, милейший, как можно, разве посмел бы я назвать идиотом еврея, да еще и марвихера в придачу? Я же еще не сошел с ума!

С этого момента Хаим преобразился, резко поменяв облицовку, и, вперив в меня пристальный взгляд, молча разглядывал человека, который так неожиданно напомнил ему о самых жутких днях его прежней жизни в СССР.

– Что вам угодно и кто ви такой? – уже тоном делового человека резко спросил меня Хаим после минутной паузы.

– Слишком много вопросов сразу, но у нас мало времени, и поэтому я вам отвечу очень коротко: Заур Золоторучка – карманный вор и особо опасный рецидивист к вашим услугам.

– А не скажет ли сей особо опасный рецидивист, в каких лагерях ГУЛАГа, в какое время он сидел и кто был при нем из порядочных людей?

– Отчего же не скажет, – уже безо всякой иронии продолжал я отвечать на его вопросы, – еще как скажет.

И я рассказал ему вкратце, в каких лагерях и когда я чалился, и перечислил Воров, с кем коротал то незабываемое время, ибо этот хитрец под порядочными людьми подразумевал конечно же именно Урок.

Мой ответ безусловно впечатлил его, и он немного задумался. Время летело неумолимо, но я терпеливо ждал, ибо выбора у меня не было. Наконец Ёся, так в действительности звали этого еврея, заговорил, но уже на несколько тональностей ниже:

– Ви меня должны правильно понять, уважаемый коллега, мы не на воркутинском вокзале, а потому без какой-либо обиды и для большей ясности позвольте мне задать вам еще один вопросик?

– Да хоть два, – с готовностью и не задумываясь ответил я.

– Благодарю вас, ви очень любезны.

И он действительно воспользовался моментом и задал мне не два, а, пожалуй, двадцать два вопроса, пока не убедился в том, что я именно тот, за кого себя выдаю.

– Борух хони, борух хони, – проговорил марвихер, – ви не из Интерпола, ви свой. – Он мгновенно преобразился, приосанился и, как и положено воспитанному человеку, постарался представиться: – Красавчик Моня, или Ёсик Фенерман, к вашим услугам.

«Поистине пути Господни неисповедимы», – в какой уже раз в жизни отметил я про себя. Кого не встретишь на Матросской Тишине или в Бутырском централе в Москве, можно запросто повстречать в оперном театре Гамбурга.

Дело в том, что по ходу пьесы выяснилась очень интересная деталь. Оказывается, мы с Ёсей одновременно чалились в Устимлаге, но находились на разных командировках. Он сидел на Вэжээли, а меня развозили по всей управе и даже за ее пределы. И когда я находился на положении на пересылке, на станции Весляна в Коми АССР, он проходил через нее этапом, слышал, кто смотрит за общаком, но в лицо меня никогда не видел.

– Надо же, такая встреча, Заур, мне кажется, что театр можно на сегодня отменить и вспрыснуть это событие, как и положено, чисто по-арестантски, – сказал мне Ёся после всех своих вшивых промацовок так, как если бы мы сидели на нарах и дело шло о варке кругаля чифиря.

– Ёся, дорогой, – уже совсем по-дружески перебил я марвихера, – сейчас нет времени, вспрыснем чуть позже.

И я подробно объяснил ему то, ради чего затеял всю эту катавасию. По мере того как я втолковывал ему суть предстоящей делюги, глаза его начинали поблескивать, и в конце беседы он преобразился окончательно. Ему явно понравилась роль, которую я отводил ему в предстоящем спектакле.

Еще бы – ведь главное для него было минимум риска и максимум прибыли, как я и обещал. В принципе с самого начала я на это и рассчитывал, а как же еще можно было вовлечь в это рискованное предприятие такого человека? Но я никак не мог ожидать того, что этот марвихер окажется в прошлом арестантом ГУЛАГа. Это обстоятельство (имелась в виду воровская доля) круто меняло дело, но не саму его суть.

Билет мой Ёсе был конечно же не нужен, и я отдал его просто так молодой, элегантно одетой даме. Такие подарки здесь не приняты, но я как мог, по-простецки постарался внушить ей то, что этот поступок обусловлен исключительной загадочностью русской души, о которой так любят посудачить в мире.

Глава 27

Ёся, как и любой порядочный еврей, знал толк в драгоценностях намного лучше меня, а потому в этом плане ему отводилась главенствующая роль.

Выбор им был сделан почти мгновенно, как только мы оказались в фойе театра. Это была дама постбальзаковского возраста. Черные как смоль волосы были гладко зачесаны, открывая довольно красивое лицо с поблескивающими карими глазами. Она была в вечернем малиновом платье с вырезом, обнажавшим плечи. Два рубина, величиной с голубиное яйцо, висели на мочках ее ушей, как сгустки крови. Руку, которой она опиралась на своего кавалера, украшало кольцо с таким же камнем. Ее шею, уже заметно дряблую и покрытую густым слоем пудры, обрамляло изумительной красоты колье из сапфиров, обрамленных редчайшими желтыми бриллиантами.

Это было произведение ювелирного искусства, на которое можно было любоваться целую вечность, но у меня, к сожалению, на это не было времени. Всего несколько секунд – либо при выходе из зала во время антракта, либо при входе в зал после него. Все зависело от обстоятельств и воровского фарта. Ёся, как я и ожидал, оказался способным малым и мой маленький урок претворил в жизнь с ловкостью старого и опытного ширмача. Благоприятная ситуация настала, лишь когда дама под руку со своим кавалером входила после второго звонка, прозвучавшего в антракте, в зал. Это был худший из вариантов, но других мне больше бы не представилось. Я знал это наверняка и решил работать.

Дело в том, что еще до начала представления мне потребовалось некоторое время на то, чтобы, прохаживаясь неподалеку от этой парочки, изучить застежку на колье дамы. Конечно же я знал их великое множество, и, как правило, на очень дорогих украшениях все они были одинаково сложны. Наконец, убедившись в том, что я справлюсь с возложенной на себя задачей, я цинканул Ёсе, чтобы он начинал потихоньку заходить вперед, а сам тем временем стал приближаться к терпиле сзади.

Когда она была уже почти зажата между нами, я кашлянул и, вытащив марочку, решил проверить чувствительность этой особы.

– Entschuldigen Sie mir bitte, Frau, – сказал я на всякий случай в никуда, но все равно никто не обратил внимания на мой маневр. Ёсе достаточно было под любым предлогом на миг остановиться перед дамой, чтобы я успел прикрыть несколько пальцев программкой, которую держал в левой руке, а правой на долю секунды остановить руку с платочком, которую я медленно подносил к своему лицу, возле шеи дамы и умудриться таким нехитрым образом расстегнуть застежку так, чтобы она этого не почувствовала.

И это у меня получилось. Длинным ногтем мизинца левой руки, который в любых условиях я всегда отращивал по привычке, я поддел замок и чуть повернул палец влево, а двумя пальцами правой руки поддел и надавил на пружинку так, что она с силой оттолкнула замочек в сторону. Лишь чудом, в последний момент, я сумел поймать один конец цепочки и держал его, прижав к шее терпилы, чтобы она продолжала чувствовать привычный холодок золота, потому что проделанной работы было недостаточно.

В следующее мгновение, когда еще только один конец колье был зажат двумя пальцами в правой руке и оно выпрямилось, как гремучая змея, вдоль левой стороны тела женщины, я, как бы споткнувшись ненароком, сделал неожиданный полуповорот и очутился таким образом прямо перед ее грудью, «по ходу пьесы» опуская колье в подставленную для этого ладонь левой руки. Оно упало туда, как шар в лузу. Еще один момент потребовался на то, чтобы я вновь извинился за свою неуклюжесть и растаял в толпе. Это была операция, требовавшая такой сноровки, которой обладал далеко не каждый. В этом мгновении и заключалось все то, что я чуть раньше пытался объяснить неискушенному читателю: неповторимое ощущение риска, кайф, который был так необходим карманному вору, и конечно же жажда прибыли. Кстати, на этот раз она была немалой, даже по меркам Запада.

Глава 28

Неторопливо, с достоинством истинного ценителя прекрасного, которого неотложные дела вынуждают покинуть дивный храм искусств, я забрал в гардеробе свое пальто, кашне и шляпу и, покинув театр, вышел на улицу. Прохаживаясь, как и несколько часов тому назад, в сквере, левой рукой я ощущал в кармане холод драгоценных камней, а глазами рыскал по всему периметру театрального фасада до тех пор, пока примерно через полчаса в дверях не появился Ёсик.

Я окликнул его, и, ничего не говоря друг другу, мы сели в одно из дежуривших возле входа в театр такси. Так же молча, не доезжая до какого-то супермаркета, расплатившись, мы вышли из машины.

– Ну что, с покупкой, что ли, бродяга, – сказал мне, улыбаясь, Ёся, и мы ударили друг друга по рукам, как это делают в американских фильмах.

Ёся потащил меня куда-то в обратную сторону. Миновав квартал, мы перешли через дорогу и, обогнув несколько переулков, очутились возле фасада шикарного пятизвездочного отеля «Хилтон».

– Это моя берлога, – загадочно улыбаясь, успел проговорить мне Ёся в тот момент, когда шнырь открывал нам двери в эту обитель благополучия и благосостояния тех немногих, кто мог позволить себе поселиться в его апартаментах.

– Нехило, – ответил я, когда мы уже шли по цветному паркету огромного зала, залитого множеством огней. Еся взял ключи у портье, и, поднявшись к нему в номер, мы заказали несколько бутылок шампанского «Монте-Белло» и все то, что к нему полагалось.

Через несколько минут мы наконец-то вспрыснули знакомство и удачно проведенную делюгу чисто по-жигански, как и положено было в наших кругах.

Так непривычно было слышать тосты, один из которых гласил: «За матушку-удачу и сто тузов по сдаче, за жизнь воровскую и смерть мусорскую», другой: «За тех, кто там», в одном из лучших отелей Гамбурга, вдали от суетной России и проклятого всеми ГУЛАГа.

Это надо было видеть, нет, скорее ощутить: вот когда впервые за многие годы заточений и невзгод я наконец-то почувствовал себя белым человеком. Я сидел, закинув ногу на ногу, на шикарном кожаном диване, держа в руке бокал шампанского одного из лучших сортов, молча слушал рассказы своего подельника и вкушал все прелести, которые нам может предоставить случай.

Когда Ёся немного захмелел, то позволил себе маленькую грубость по отношению ко мне, признавшись, что уже не надеялся увидеть меня больше, поэтому и не спешил из театра, но потом опомнился и извинился. Я его понял и не обиделся, особенно после того, как он рассказал, что пришлось ему пережить, прежде чем он соскочил с Союза в Израиль.

Мы были с ним почти одногодки. Он был марвихером по большому счету, знал, как и положено, несколько языков, поэтому и неплохо ориентировался в разных странах. На этот раз он прибыл в Гамбург из Голландии с одной старушкой миллионершей, но по приезде у нее разыгралась то ли мигрень, то ли еще какая-то болячка, и она отправилась восвояси, оплатив, правда, счет в отеле на месяц вперед, а он стал искать очередную «благотворительницу», пока не повстречал вместо нее меня. Как я уже успел упомянуть, Ёся прекрасно разбирался в драгоценностях и оценил эту цацку в пятьдесят тысяч долларов, не меньше.

– Ну что ж, ты в курсе этих дел, тебе и карты в руки, – сказал я ему, расставаясь, доверительно кивнув напоследок.

Глава 29

Домой я попал за полночь, слегка пьяным и в прекрасном расположении духа.

– Уж не нашел ли ты здесь себе немочку младую, а, добрый молодец? – с некоторой долей иронии, улыбаясь, спросила у меня Лариса, когда я попытался потихоньку прокрасться к себе в комнату, скрипя новыми лакированными штиблетами. Я даже не обратил внимания на то, что на моей кровати кто-то лежит.

– Фу ты, черт, напугала как! Что, делать больше нечего, как шастать по чужим кроватям? – проговорил я с той же иронией, почти шепотом в ответ, скинул на ходу туфли с клифтом и бросился, как пловец-ныряльщик, в ее теплые объятия.

Где я был и что делал все это время, ее уже не интересовало, потому что мы тут же отдались друг другу, как два голодных леопарда, а в постели любая женщина почти сразу чувствует измену. Так что объясняться не было нужды, хотя у меня на этот счет была на всякий случай давно придуманная красивая легенда.

В последующие дни мы виделись с Ёсей почти каждый день, я даже познакомил его с Ларисой. Колье он выгодно спихнул, и мы поделили деньги поровну.

И вот в один из знаменательных дней этого прекрасного союза – годовщины помолвки Сергея с Наташей, в знак искренней благодарности за внимание и уважение, я подарил хранительнице этого семейного очага изумительной красоты перстень с огромным бриллиантом голубой воды. Наташа конечно же была в восторге от такого подарка.

– Боже мой, красота-то какая! Мне таких подарков еще никто не дарил, даже не знаю, как и принять его, Заур, – говорила она, все время меняя положение ладони, любуясь игрой граней бриллианта и сверкая глазами от удовольствия.

– Ну что вы, Наташенька! Вы одна достойны всех драгоценностей на земле, вместе взятых, так что перстень этот – ничто по сравнению с вами.

Комплимент, в отличие от подарка, был принят уже без лишних слов, но с тех пор Лариса не отпускала меня от себя ни на шаг. Сколько мне при этом пришлось услышать нотаций и наставлений, один Бог знает! Дошло до того, что я пригрозил ей, что уеду куда глаза глядят, если она будет вести себя со мной как рабовладелица.

– Я – вольная птица и делаю все, что хочу. Не нравится – сказала бы сразу, ведь ты знала, что я вор?

После подобных слов обычно следовало возмущение моим необузданным и тупым воровским нравом, затем минуты откровения и слезы. Венчала ссору конечно же постель, где все прощалось и забывалось, но только на время.

Так продолжалось несколько дней, пока все же я не сдался и не согласился на ее круговую опеку. Вскоре я распрощался и с Ёсей, взяв у него израильский адрес, где он жил в Хайфе вместе с сестрой, тетей и племянниками. Он приглашал меня в гости в любое время года, обещая познакомить с очень умными и нужными людьми.

– Приезжай, Заур, обязательно, – напутствовал он меня на прощание фразами из языка горских евреев Дагестана – татов, которому я успел его немного научить: «папа муно», – потом будет что вспомнить, не пожалеешь!

– Приеду, Ёся, обязательно приеду, иншалла, – пообещал я ему уже на аэровокзале у стойки личного досмотра багажа. Так мы и расстались с этим марвихером, надеясь на то, что в недалеком будущем все же бросим вместе якоря в каком-нибудь одном и том же порту.

Уже почти месяц мы гостили в Гамбурге. Сергей в скором времени собирался ходатайствовать о продлении наших виз, действовавших всего в течение месяца. У меня были далекоидущие планы.

Для начала я хотел повидаться с Валерией, но, конечно, не для того, чтобы только напомнить ей о себе. Ее покой и счастье для меня были далеко не безразличны, просто я хотел увидеть сына откуда-нибудь издали, чтобы не травмировать ребенка.

Безусловно, я мог бы это сделать и раньше, исчезнув на несколько дней и съездив в Берлин, но в то время еще существовали две Германии: Гамбург находился в ФРГ, а Берлин – в ГДР, так что возникали многочисленные проблемы, и я отложил предстоящую встречу. Но, как говорится, что Бог ни делает – все к лучшему…

После отъезда Ёси в Израиль я оказался всецело во власти своей подруги. Уже немного раскумарившись в оперном театре, я и не думал пока ни о чем другом. Лариса окружила меня поистине царским вниманием и заботой. Так продолжалось какое-то время, но ничто не вечно под луной. Что касается счастья – крайне самонадеянно быть уверенным в непреходящем блаженстве, тем более что это зависит не только от людей, но и от обстоятельств.

В очередной раз позвонив в Москву, я узнал от Леночки, что Лимпус, находящийся в ЛТП где-то рядом с Тбилиси, порезал какого-то фраера и ожидает раскрутки в тбилисской тюрьме. Леночке звонил кто-то из братвы и просил, чтобы мы приехали и выручили его.

Требовались большие деньги, а поскольку это была Грузия, сумма возрастала минимум вдвое. Конечно, Валера мог бы и не беспокоить меня по этому поводу, поехать сам и сделать все как надо, благо лавэ у него были. Но он лежал в больнице, и ему предстояла сложная операция желудка. Старые лагерные болячки часто связаны с язвой. В общем, мне светило небольшое путешествие к родным пенатам.

Есть встречи, которые ко многому обязывают, есть случайности, которые призывают нас к исполнению долга, – это была одна из таких случайностей. Как мало мы знаем тех, кто любит нас, постоянно бывает рядом и старается сделать все от них зависящее, чтобы отвести от нас беду! И какими мы порой бываем эгоистами и слепцами!

– Едем вместе, друга надо выручать, – сказала, не задумываясь, Лариса, когда узнала, что к чему. – Я с тобой, Заур, до конца, не беспокойся и не думай ни о чем плохом.

Не зная еще, что у меня в загашнике была немалая копейка, она и здесь проявила свойственную ей щедрость.

– Что касается денег, то на этот счет можешь быть спокоен, их у нас будет столько, сколько потребуется. Я люблю тебя, Заур, и сделаю все, чтобы ты всегда оставался таким, какой есть.

В этот момент я понял яснее, чем когда-либо, что преданность и вера – чувства великие и во всей полноте не могут существовать в человеке как бы между прочим. Они – подлинная страсть. Я крепко обнял ее и нежно поцеловал.

Любовь приходит к нам от Бога. Не в нашей власти зажечь ее в своей груди, как зажигают светильник на алтаре. Но в нашей власти сделать все от нас зависящее для того, чтобы тот, кто любит нас, не чувствовал себя ни в чем обделенным. Пусть то, чем я пытался одарить ее за любовь, было не чем иным, как страстью и похотью, но мне казалось тогда, что таким образом я поступаю как порядочный человек.

Ведь один Бог знает, что могло произойти, если бы я сказал ей, что люблю другую. Впрочем, можно ли лжеца назвать порядочным человеком? Конечно нет! Человеку, обманувшему чувства женщины, как правило, впоследствии приходится очень дорого платить за содеянное.

Иногда расплатой бывает и сама жизнь, но чаще всего – это сердечная пустота и одиночество души, а это состояние порой хуже, чем смерть.

Часть III. Вольная птица