Четыре танкиста. От Днепра до Атлантики Большаков Валерий
– Понял.
– Федотов! В первом танке будет сам Скорцени, его надо взять живым. Поэтому не стреляй…
– А вы же сказали, тащ командир, что…
– Сказал! Не подумал потому что. Вань! Передал?
– Ага!
– Свяжись с Климовым. Скажешь, чтобы готовили гранатометчиков на первый танк. Только действовать аккуратно! Экипаж живьем брать.
– Понял!
Нетерпение не давало Геше покоя, но вот часы показали без десяти пять. Еще целых пять минут…
Все! Время вышло. И где же «главный диверсант Гитлера»?
– Товарищ командир! Лехман передает – едут! Четыре «Т-II».
– Внимание! По местам! Готовность!
И в этот самый момент показался венгерский патруль. Уж какой черт его принес именно в это время, не ясно, но шесть или восемь человек уперлись в танк, да еще и светили своими дурацкими фонариками. Раздался стук по броне. Осторожный такой стук – немцев здесь не любили, но боялись. А кто еще, кроме немца, выставит танк в Будапеште? Венгерский «Туран» и танком-то не назовешь…
Прихватив «вальтер», Репнин высунулся из люка. Языка он не знал, разумеется, но настроение было тако-ое…
– Какого хера тарабанишь? – вызверился он на «стукача».
Тот отпрянул в испуге.
– Ру-усский? – протянул неожиданно усач, сжимавший карабин. – Я понима-ать ру-уский. Что дела-ать русский?
– Русский спасать Миклоша Хорти! – со злостью выпалил Геша. – Немцы, – тут он театрально вытянул руку, – едут убивать регента! Погасить фонари! Быстро!
То ли голос подействовал на венгров, то ли знаток русского языка сумел перевести слова Репнина, а только фонари были погашены. Геша не стал залезать обратно в танк.
Он выбрался на броню и спрыгнул на землю. Позже Репнин и сам не понимал, почему так поступил, но тогда страха не было вообще. То ли бессонная ночь сказалась, то ли нервное напряжение, а только никогда прежде Геша не чувствовал в себе столько властного превосходства.
Он не просил венгров, не требовал, а приказывал, причем так, что его команда должна была восприниматься как веление Господа. И венгры слушались.
Четыре немецкие «двойки» прокатили мимо, направляясь к Венским воротам, и в этот момент грянул выстрел. Лязг и дробот «Т-II» нарушали предрассветную тишину, но грохот 107-миллиметрового орудия разрушил ее, смел, уничтожил.
Снаряд впился в борт «двойки», и взрыв подбросил башню, сорванную с погона. Подбросил всего на полметра, но веер пламени из-под башни фуганул так, что осветил всю площадь перед воротами.
Тут же грохнула пушка «ИС-3». Удар был такой силы, что «двойке», предпоследней в колонне, разворотило борт в районе попадания, вышибло люки и опрокинуло набок.
На этом фоне бронебойный от Степана Корсуна, доставшийся третьему по счету танку, прозвучал скромно. «Двойка», возглавлявшая колонну, остановилась и стала разворачиваться, но не тут-то было.
В свете горевшей бронетехники замелькали силуэты гранатометчиков. Пара выстрелов заставила танк замереть, а разведчики Климова уже поджидали экипаж.
Немцы полезли во все люки, спасаясь, и их тут же выдергивали на свет божий, вязали и укладывали.
Опознав Отто Скорцени, Репнин приблизился к нему и резко спросил по-немецки:
– Где Миклош Хорти-младший? Отвечай! Быстро!
– Не понимаю, – скривил губы «главный диверсант Гитлера».
А губешки-то подрагивают…
– Родин! Посади этого на землю! Ноги под гусеницу!
Скорцени сделал попытку воспротивиться, но куда там…
– А ну, сядь, к-курва! – пробасил старшина.
Отто шлепнулся на пятую точку, и его ноги оказались под гусеницей, позванивавшей внатяг.
– Иваныч, – скомандовал Геша мехводу, выглядывавшему из люка, – вперед, на чуть-чуть.
– Понял, товарищ командир.
Бедный, который мог танком аккуратно загнать гвоздь в дерево, тронул тяжелую машину. Правую ногу Скорцени ощутимо прижало, и он истошно заорал.
– Не-ет!
– Говори!
Захлебываясь, Отто сказал адрес.
– Климов, проверь экипаж. Там должен быть еще один гаденыш, фон Фелькерзам. Да вот он, дернулся, когда я его назвал. Привет, барон! И не притворяйся большим немцем, чем ты есть. Ты ведь родился в Питере!
– Что вам нужно от меня, – прохрипел Фелькерзам, – проклятый большевик?
– Проклятому большевику нужно знать, где сейчас находится Миклош Хорти-младший.
– Я не знаю.
– Родин!
Барон встрепенулся, завидев могутную фигуру старшины, и тут же, скороговоркой, выдал нужный адрес. Тот же, что назвал Скорцени. Слышать своего шефа Фелькерзам не мог, следовательно, надежда была.
– Ваня, срочно свяжись с нашими!
И минуты не прошло, как оперативникам был скинут адрес. Геша присел перед Скорцени.
– Если ты нас обманул, – усмехнулся он, – останешься без ног.
– Нет! Нет! Я сказал правду!
– Проверим.
В это время из ворот показались охранники, числом до взвода. Огня хватало, так что они сразу увидели, как башни у пары танков разворачиваются в их сторону. Венгры остановились.
Кто-то сдуру – или просто нервы сдали – выпустил очередь из пулемета, и тогда орудие «ИС-3» плавно опустилось. Венгры шарахнулись в обе стороны, убегая с линии огня, но выстрела не последовало.
Какое-то время все колебалось в неустойчивом равновесии, но потом в потемках замелькал белый флаг, и к танкистам выбрался комендант замка, бледный, как полотнище в его руках.
– Димитраш! Ты по-венгерски могёшь?
– А то!
– Объясни этому типу, что я советский офицер, посланный спасти регента, что я только что допросил немецкого диверсанта, который готовил убийство Миклоша Хорти, а ранее похитил его сына. Давай!
Молдаванин старательно перевел, и коменданта бросило в краску. Ощерившись, он едва не пнул Скорцени, его придержал Родин.
Комендант быстро заговорил, помогая себе руками.
– Он говорит, товарищ полковник, что немцы напали на цитадель в другом месте, силой до двух батальонов.
– Отвлекали внимание, – кивнул Репнин.
– Товарищ командир! – высунулся из башни Борзых. – Нашли!
– Живого?
– Ага! Сюда везут!
Репнин повеселел. Всякое, конечно, может случиться, но немцев в Будапеште немного, батальон от силы, всё животы свои кладут на линиях Маргарита и Аттила, так что шанс уцелеть у Миклоша был изрядный.
Обернувшись к коменданту, Геша раздельно сказал:
– Передайте его светлости регенту, что его сын спасен и скоро будет доставлен в замок.
Комендант, дослушав перевод Димитраша, бросился опрометью бежать и вскоре скрылся за тяжелой аркой Венских ворот.
– Тащ командир! А с пленными что делать?
– Связать и в Б-4. Они нам еще мно-ого чего расскажут!
Геша хотел поправить шлемофон и ткнул себя в щеку дулом пистолета. С недоумением поглядев на «вальтер» в своей руке, он сунул его в кобуру.
Вот что значит нарушать режим дня! Не поспал одну ночь, и все…
Репнин огляделся. Бронегруппа стояла хорошо, можно было открывать огонь «по всем азимутам». Автоматчики ненавязчиво маячили на заднем плане, держа ситуацию под контролем, но венгры в бутылку не лезли, держались в сторонке, зыркая только в сторону русских.
Неожиданно послышался автомобильный сигнал, и из Венских ворот выкатился роскошный черный «Майбах». Подкатив чуть ли не к самому «Т-43», отмеченному 102-м номером, лимузин остановился.
Вышколенный адъютант мигом выскочил, как черт из коробочки, и отворил заднюю дверцу. Оттуда вылез сам Хорти – в адмиральской фуражке, в черной шинели.
В это время чадившая «двойка» вспыхнула поярче, и оранжевый свет упал на брыластое лицо регента. Усики регента дернулись, а глазки уперлись в Репнина.
– Полковник Лавриненко, – небрежно козырнул Геша.
Димитраш перевел.
– Где мой сын?
– Следует сюда, ваша светлость. Наши оперативники нашли вашего сына и освободили. Миклош жив-здоров, даже не ранен. Ну, разве что избит. Не нами, ими.
Репнин кивнул на пленных диверсантов.
В этот момент Репнин разглядел в Хорти всего лишь старого человека, тянущего на себе непосильную ношу. И у которого отобрали сына.
– Едут!
Начало светать, и в предрассветных сумерках Геша разглядел «Опель» в сопровождении четырех или пяти мотоциклистов. Напрягшись, он расслабился – было бы странно, если бы люди Судоплатова разгуливали по Будапешту в красноармейской форме, а разъезжали на «эмке».
«БМВ» с коляской, тарахтевший впереди, лихо завернул, и водитель в эсэсовской форме, но без фуражки, быстро подошел к Репнину, ориентируясь на полковничьи погоны.
– Лейтенант госбезопасности Фрейдлин, – представился он, потянул было руку к голове, чтобы отдать честь, но вспомнил, что голомозый, и опустил. – Доставили, товарищ полковник!
– Вы доставили, – ухмыльнулся Геша, – вы и передавайте!
Встрепанный, помятый Миклош-младший выбрался из «Опеля», огляделся и направился к отцу. Выглядел он очень неуверенным, но Миклош-старший презрел всякие условности и обнял сына.
Старшина Родин вздохнул, а Репнин подумал, что теперь им всем полегчает. Даже если те немецкие дивизии, что сейчас заперты на Балканах, и представляют опасность, то прямой угрозы СССР не несут. И войскам 1-го и 2-го Украинского в тыл не ударят – фронты не будут стоять на месте, уже сегодня они двинутся дальше на запад, в Австрию.
Пускай немчура поиграет в догонялки! Хотя венгры наверняка будут ставить им подножки. В Большой игре поменялись правила…
Из воспоминаний капитана Н. Борисова:
«Сейчас слишком много разговоров про «наркомовские сто граммов», мол, приучали наш народ к пьянству. Впервые Комитет обороны издал приказ про эти «сто граммов» еще в октябре 41-го. Но сразу был определен срок, когда выдавали спиртное – с октября по 1 мая. А уже в конце 43-го был подписан приказ, что выдавать их непосредственно перед выполнением боевой задачи и только тем, кто непосредственно задействован. А к концу войны этот круг еще более сузили и водку почти не выдавали. Скажу за себя. За все время на фронте я помню лишь считаное количество раз, когда нам выдавали водку. А сейчас некоторые деятели утверждают, что многие стали пьяницами на фронте, потому что каждый день выдавали. Да черта лысого! Я получал максимум десять раз. А остальное – трофеи.
В конце войны механиком у меня был Сомов Паша, сравнительно молодой, и он совсем немножко выпивал. А вот наводчиком был стреляный мужичок – Гаврилюк. Бывший председатель колхоза из Сибири. Так вот когда только объявляли, что сегодня выдадут водку, то он от возбуждения прямо из танка выскакивал и не знал, куда себя деть. Сразу начинал ладоши тереть. Я его спрашиваю: «Ваня, ну чего ты все время трешь?» – «Чего-то руки мерзнут…» – «Ничего, сейчас заряжающий принесет и прогреетесь!»
Глава 22
Интермедия
Австрия, Вена.
15 мая 1944 года
Люди порой воспринимают своих лидеров как небожителей, которым обычные человеческие слабости и привязанности чужды. И как же все поражаются, узнав, что те или иные перемены в «реал политик» были связаны вовсе не с макроэкономическими ожиданиями или туманными геополитическими расчетами, а с обычным чадолюбием. Или амурными переживаниями.
Все мы – люди, все мы – человеки.
Если бы подлая затея немцев – похитить сына Хорти – удалась, то отец поддался бы на шантаж и ради сохранения жизни любимому дитяте уступил бы свой пост Ференцу Салаши, «последнему союзнику Гитлера».
Салаши бы начал с того, что депортировал десятки тысяч венгерских евреев в лагеря смерти и затянул бы войну – немцы и венгры, отступая, уничтожали бы мосты, то и дело переходили бы в контратаки, сдерживая наступление Красной Армии.
Но не подфартило немцам, и 7 мая регент объявил по радио, что он думает о своих бывших союзниках в Берлине, опустившихся до сущих мерзостей.
А когда венгерские военные получили новый приказ, немцам пришлось худо. Красная Армия прошла через Будапешт, не разрушив ни единого дома, и двинулась маршем к границам Австрии, причем левый фланг 2-го Украинского фронта был усилен 1-й и 3-й венгерскими армиями. А в оперативном подчинении 3-го Украинского фронта находились 1-я болгарская армия (генерал-лейтенант Стойчев) и 3-я югославская (генерал-лейтенант Надь).
Немцы, однако, не собирались сдаваться. 6-я танковая армия СС, специально переброшенная с Западного фронта, и 6-я полевая армия, 2-я танковая армия (де Ангелис) и 4-й воздушный флот люфтваффе попытались нанести рассекающие контрудары, чтобы отбросить советские войска за Дунай. И тут преследовались две цели – ликвидировать угрозу южным районам Германии и сохранить последние из доступных немцам нефтяных месторождений в районе озера Балатон.
Немецкое командование действовало грамотно, хоть и в спешке. На один километр фронта бросались полсотни танков «Тигр-II» и «Пантера», многие из которых были оборудованы приборами ночного видения. Не помогло.
Немцы прорвали главную полосу обороны и увязли во второй полосе. На седьмой день боев вермахт был окружен, и началась бойня.
9 мая, будто бы в ознаменование будущего Дня Победы, войска 1-го и 2-го Украинских фронтов двинулись на Австрию. Третий рейх был совсем рядом…
Вена была готова к отражению штурма. На танкоопасных направлениях по внешнему обводу города были отрыты противотанковые рвы, установлены доты и дзоты, натянуты ряды колючей проволоки. Улицы Вены перегораживались баррикадами, а мосты минировались, почти все каменные дома готовились к обороне, а на чердаках, на балконах, в окнах, в подвалах оборудовались огневые точки.
Видя такое дело, командующий 3-м Украинским фронтом Толбухин и комфронта Черняховский решили не штурмовать город, а взять его в осаду.
Советские войска окружили Вену с трех сторон, а 9-я гвардейская армия обошла город с запада и отрезала противнику пути отхода.
Столица Австрии, вместе с остатками 6-й танковой армии СС, оказалась заперта – ни пройти, ни проехать, – а войска 1-го и 2-го Украинских фронтов продолжили наступление в направлении Линца и Зальцбурга.
Близилась оперативная пауза – следовало накопить сил для основного удара…
* * *
…Репнин устроился очень даже удобно – сложил вчетверо танковый брезент, уселся, а спиной к башне прислонился. Солнце пригревало, и броня была теплой. Хорошо!
Венский лес зеленел вовсю, птички пели, будто и нет никакой войны. Середина мая.
9-го числа Геннадий словно «примерял» будущий праздник к настоящему.
Ему лишь однажды довелось побывать на параде в Москве, да и то не на трибуне, а потом, когда пошли колонны «Бессмертного полка».
Тогда, помнится, ему настроение испортили лишь дурацкие декорации, стыдливо прикрывшие «срам» – мавзолей.
Чего, спрашивается, стыдиться? Или президент страны не имеет права приветствовать граждан с трибуны мавзолея?
Понятно, что по либеральным правилам жития так «низ-зя-я!».
А разрывать историю и общество надвое, с кровью – можно?
Либералам никогда не понять той людской гордости, которую испытывает всякий нормальный человек при слове «Победа».
Либералы наивны до безумия, они живут в выдуманном мире, уверовав в реальность разных теориек, вроде гендерной или мультикультуральности, и воспринимают окружающую действительность через кривые стекла своих измышлений.
Простейший силлогизм: если капитализм – это мещанский строй, а либерализм – основная идеология и философия капитализма, то исповедуют его – кто? Правильно, мещане.
Назовись ты хоть «креаклом», суть твоя от этого не изменится – ты был и остаешься мещанином. «Креативным быдлом». Аминь.
Геша очень не любил презрительные рассуждения либеральных писак о 9 Мая. Сколько, дескать, можно муссировать тему войны? Окончилась она, все!
Отчего же тогда такие же писаки на Западе правят историю, назойливо перетягивая Победу под звездно-полосатый флаг? Что им покоя не дает? Суть произошедшего в 45-м.
Советский Союз, государство рабочих и крестьян, смог победить передовую страну «загнивающего империализма», доказав жизнеспособность и социалистической демократии, и плановой экономики, и коммунистической идеи.
Даже интересно становится – никто же и слова не скажет, к примеру, о Дне взятия Бастилии, хотя повод для празднования тут самый идиотский. Голытьба развалила, раскатала по камешку замок Бастилия, государственную тюрьму, куда сажали особ не ниже графского звания. Вам-то она чем не полюбилась, босяки? Почто памятник средневековой архитектуры изничтожили, такой достопримечательности лишили Париж?
Так чего ж морды свои сытые кривите, господа либералы, в День Победы? Али повода нет для празднования?
Репнин поерзал и вздохнул. Он уже плохо помнил, когда он с дедом ходил на военный парад – то ли 1 Мая это происходило, после демонстрации, то ли 7 ноября.
В 2015-м ни того праздника не осталось, ни другого. А зря.
7 ноября произошла Великая Октябрьская социалистическая революция, как ее назвали позже историки или идеологи. Сам Ленин, вкупе со Сталиным, определяли Великий Октябрь скромнее – как переворот.
Революция случилась в феврале 1917-го, и была она делом рук все тех же либералов, которых нельзя и близко подпускать к управлению государством. Это ж додуматься надо было – назвать новое правительство Временным! Страну шатает и клинит, обстановка требует немедленного применения твердой и жесткой власти, а они – Временное!
Недаром приказом № 1 стало введение демократии в армии – отменили отдание чести, отменили погоны, зато ввели комиссаров и солдатские комитеты, избиравшие командиров и обсуждавшие приказы…
Большего идиотства просто не придумать. Развалить дисциплину в армии во время войны! Наверное, германский Генштаб в полном составе рукоплескал русским либералам стоя.
Потом «р-революционеры» разогнали жандармерию, полицию и суды, выпустили из тюрем уголовников как «жертв режима» – и Россия погрузилась в хаос, кровавый, бессмысленный и беспощадный. Грабежи и убийства прокатились по стране, а пожаловаться-то и некому. Не стало городовых, а обыватели в пальто и с винтовками, с повязкой «Народная милиция», вызывали у воров и бандитов гомерический смех.
Государство разваливалось, дезертирство с фронта сделалось повальным, на деревне крестьяне делили чужую землю… Спрашивается, чем бы все это кончилось? Если бы Керенский продержался еще год, то постыдный Февраль пришел бы к очевидному финалу – интервенции. Япония и США высадились бы на Дальнем Востоке, англичане с французами зашли бы с Запада.
Тоже временно, разумеется. Просто так, из союзнического долга, чтобы поддержать «прогрессивное и демократическое» правительство Керенского, навести порядок в стране и утвердить власть закона. Своего закона, текст которого «союзники» продиктуют. Закона, который позволил бы «Гранд-флиту» базироваться в Севастополе, Мурманске, Кронштадте, а всяким рокфеллерам, ротшильдам, круппам, гарриманам и прочим «жирным котам» объедать российский пирог.
И тут уж, как бы ни хаяли большевиков, но они оказались единственной силой, которая остановила распад и развал. Вытянула Россию из либерального болота.
Жестко действовали большевики? Жестоко даже? А как иначе?
Кого сгоняли в колхозы? Да тех самых крестьян, что делили помещичью землю с помощью обрезов и пулеметов, что сбивались в банды под лозунгом: «Бей красных, пока не побелеют! Бей белых, пока не покраснеют!»
Махновщина и атаманщина – вот во что выродилось патриархальное некогда крестьянство. И что, ко временам коллективизации аграрии вдруг раскаялись и стали законопослушными? Нет, их такими сделали колхозы и лагеря!
Но при чем тут большевики? Народ разнуздали не они, а либералы всех мастей, до 17-го года испражнявшиеся словами в Госдуме, а после дорвавшиеся до власти.
А посему Красный Октябрь – не вина большевиков, а их заслуга, и в том, чтобы отмечать 7 ноября, есть и великий смысл, и достойный повод.
Репнин потянулся, как кот на солнышке. И чего это ты так раздухарился? Тебя что, лишили права отмечать годовщину Октября? Пока что нет и, будем надеяться, никогда не лишат. Есть еще время, чтобы предохранить государство от будущих потрясений.
Ведь если подумать хорошенько, то первым либералом, посягнувшим на СССР, стал вовсе не Горбачев, а Хрущев. Ведь это Никита Сергеевич вывел ВКП(б) – КПСС из-под пригляда НКВД – КГБ. Да, конечно, партийные чистки – дело жестокое, зато они не давали застояться и загнить. Как только партия перестала быть подконтрольной, пришло всевластие – и вседозволенность. Тысяч двадцать номенклатурщиков стали неприкасаемыми – это была новая аристократия, новый правящий класс. Желала ли эта номенклатура перемен? Разумеется, нет!
Их-то все устраивало – госдачи, госквартиры, госмашины. Спецбольницы, спецсанатории, спецмагазины.
Хотя перемены были. Хрущев разрушил ЛПХ и кооперативы, развалил плановую систему, и пятилетки стали чем-то вроде ритуала. Из социализма было убрано все живое, все, что было способно развиться. Закостенело все. Замерло.
Девиз «Наша цель – коммунизм!» превратился в пустопорожнюю мантру, эту цель выхолостили совершенно, место реальных дел заняла софистика.
Хватило двух поколений, чтобы компартия совершенно разложилась и протекла либеральным гноем. Яковлев, Горбачев, Шеварднадзе, Ельцин всего лишь завершили процесс, похоронив и КПСС, и СССР.
1991 год удручающе повторил год 1917-й. Снова развал, распад, криминальный беспредел. Вот только нового Сталина не видно было, чтобы поднять страну, чтобы убрать предателей и дураков.
Может, Путин хотя бы с 2018-го отсеет либералов из правительства?..
Геша поморщился. Господи, о чем он только думает? Путин еще и не родился! А на дворе – 1944-й. Ясно тебе, Геннадий Эдуардович?
Ясно, вздохнул Репнин. Чего ж тут неясного?
Убирать надо Хрущева. И Булганина, а пуще того – Маленкова.
Небось эта троица и помогла Сталину скончаться не в свой срок, а «скоропостижно».
Какую самую великую, самую непоправимую ошибку допустили коммунисты во второй половине XX века? Они позволили втянуть себя в холодную войну. А цель должна быть совершенно иная – экономическая борьба!
Путин однажды повторил вслед за либералами, что социалистическая экономика неэффективна. А кто пробовал сделать ее эффективной? Косыгин с его рыночными реформами? Так ему не дали! Горбачев, может, со своей идиотской «перестройкой»? Так перестройка – это всего лишь броский лозунг. Никакой многолетней программы с планом мероприятий, сроками, финансированием, ответственными лицами – ничего этого не было. Только одно лишь слово, за которым пустота и звон.
Экономическая борьба – это единственный способ «догнать и обогнать Америку», доказать, что управляемое плановое народное хозяйство может не только конкурировать с капитализмом, но и лидировать, поднимать благосостояние всех, а не одних олигархов со свитой – «средним классом».
Умело, правильно развивать экономику – так, чтобы всего хватало, чтобы советский рабочий не завидовал американскому или немецкому, а гордился тем, что в Советской стране лучшие в мире танки, самолеты, ракеты, легковушки, телевизоры, ЭВМ, женские сапоги и много чего еще.
И тогда, быть может, построение коммунизма никому уже не покажется неосуществимой мечтой, а станет насущной задачей?..
– Товарищ командир!
Геша повернул голову, выныривая из дум. К танку подбежал Федотов.
– Товарищ командир! Там… это… приказ Катукова: выдвигаемся!
– Куда? – привстал Репнин. – В Линц?
– Не-е! – осклабился башнер. – В Зальцбург! Говорят, оттуда до Германии – час пешком!
Геша не ответил.
«Началось! – колотилось у него в голове. – Началось!»
Прочистив горло, Репнин скомандовал:
– По машинам!
Из воспоминаний капитана Л. Падукова:
«В ночь на 11 сентября бригада вышла на исходные позиции для атаки и в 6.30 утра после короткой артподготовки пошла в наступление. Первую полосу преодолели без особого сопротивления. Мой танк шел правофланговым в боевом порядке роты. Справа никого не было, кроме пехотинцев. Мы преодолели вторую траншею, приближались к третьей, ведя огонь по противнику. Вдруг – удар, танк дрогнул и стал произвольно делать разворот. Миной было повреждено и разбито несколько траков гусеницы.
Я, механик-водитель и заряжающий вышли из танка, а наводчик остался прикрывать нас огнем из пулемета. Достали с башни запасные траки, отсоединили разрушенные от гусеницы и подсоединили запасные. Ослабив правый ленивец, натянули их тросом. Быстро устранили неисправность.
В это время по нам начали бить из миномета. Разрыв. Осколки вошли мне в грудь и в руки. Как потом выяснилось, осколок, который летел в сердце, ударился о стальную пластину, которую мы, танкисты, всегда носили в левом нагрудном кармане гимнастерки, порвав карточку кандидата в члены ВКП(б). Так что эта пластинка спасла мне жизнь. Кровь хлынула из большой раны выше колена.
Я крикнул, что ранен. Ринат достал аптечку и выскочил из танка. Оттащил меня в воронку, в которой уже собрались раненые пехотинцы. Артамонов, закончив устранение неисправности, продвинул танк вперед до укрытия и вышел из него. Подошел ко мне и спросил: «Ну как дела, командир?» – «Вася, идите в бой. Золотухин, принимай команду».
Уже в госпитале врачи установили, что у меня было шестнадцать ран. Многовато для первого раза…»
Глава 23
Sturm und drang
Германия.
21 мая 1944 года
Рассвет еще не пришел, но небо на востоке уже заметно просветлело. Размыто чернели горы.
Стояла необыкновенная тишина, почти что неестественная.
Неподалеку от реки Зальцах скопились сотни танков, но вся эта армада глыбилась нагромождением стали, забытой и недвижной.
Репнин опустил бинокль и вновь поднял его к глазам, повел севернее, где еще недавно стоял железнодорожный мост.
Отсюда до Мюнхена всего сто сорок пять километров. Немцы разобрали рельсы на целом перегоне, а мост взорвали. Вон его пролеты и фермы, из воды высовываются.
А рельсы пошли в дело – на той стороне непрерывно идут то ли девять, то ли двенадцать линий обороны. И когда они только успели?
Геша посмотрел на часы. Без пяти четыре. Скоро начнется…
Стянув танкошлем с головы, он прислушался.
– Летят вроде… – ясно донесся голос Бедного.
– Рано еще… – раззевался Борзых.
– Да точно тебе говорю!
Гул словно проявился в небе – вот не было, и вдруг стало опадать низкое угрожающее гудение. В призрачно-серых сумерках проступили черные точки над обрезом гор – это шли самолеты.
Сотни, тысячи самолетов!
Первыми прошли «Пе-8», они летели очень высоко, поэтому обходились без сопровождения, не боясь атак «мессеров» и «фоккеров».
Второй волной накатывали «Ту-2», «Ил-4» и еще какие-то новые машины. Истребители прикрытия страховали их снизу и сверху.
Ужас и восторг!
У Репнина мурашки по телу шли. Здесь, на границе Баварии, повторялось то же самое, что 22 июня 1941 года творилось в Белоруссии.
Издалека донесся гром разрывов – началась бомбежка. «Пешки» да «туполевы» уничтожали аэродромы, железнодорожные узлы, военные объекты, заводы, не гнушаясь жилыми кварталами.
Око за око, город за город.
Первым запылал Фрайлассинг, стоявший у самой границы. Потом дымы пожарищ поднялись в небо над Тайзендорфом.
Было заметно, как работают немецкие зенитки – вспышки так и мерцали из тени, затянувшей землю. И тогда нагрянула целая стая «горбатых» – штурмовики трудолюбиво утюжили ПВО и мешали позиции с землей и кровью.
Читать бесплатно другие книги:
