Отыграть назад Корелиц Джин
– Тысяча, – заявил какой-то джентльмен в самом центре зала. Им оказался Натан Фридберг.
– Ага! – обрадовался аукционист. – Вот теперь этот стакан воды стоит тысячу долларов. Значит ли это, сэр, что вы готовы пожертвовать одну тысячу долларов родительской ассоциации Рирдена, а в обмен на это станете обладателем стакана воды?
Натан Фридберг рассмеялся. Грейс увидела, как его жена, стоявшая рядом с супругом, в одной руке, украшенной камнями, держит бокал, а другой сжимает локоть мужа.
– Нет, – отозвался Натан, усмехаясь. – Но я желаю пожертвовать две тысячи долларов!
Казалось, в этот момент с толпы схлынуло напряжение. Все гости как будто разом выдохнули и пришли в движение.
– Теперь этот стакан воды стоит две тысячи долларов. – Аукционист одобрительно кивнул. – А сейчас наступает тот самый момент, когда мы должны напомнить себе, зачем мы всё же оказались здесь. Может быть, нам нужна контрамарка на бродвейское шоу? Вероятно, нет. В состоянии ли мы сами забронировать апартаменты в Париже? Конечно же, да. Но не в этом суть нашей встречи. Мы собрались здесь, чтобы отдать деньги школе, а забота о наших детях дорогого стоит. И все лоты, которые мы выставим на аукцион, действительно достойны наших денег. Хотя, должен сказать, – тут он усмехнулся, – я присутствовал на многих аукционах, и вы, друзья мои, тоже понимаете, чего стоит провести большой аукцион.
– Три тысячи, – вмешался Саймон Голден, поднимая руку.
– Благодарю вас, – отозвался аукционист, поднимая стакан еще выше и демонстрируя, таким образом, еще раз уже столь ценную воду. – Я же говорил вам, что намерен собрать максимум на этом лоте, не так ли?
Гости снова засмеялись. В битву вступил еще один родитель, потом еще. Цена лота росла, увеличиваясь на тысячу долларов с каждой новой ставкой. Аукционист снова продемонстрировал стакан, когда его стоимость достигла одиннадцати тысяч долларов. Складывалось впечатление, что он сам уже понял: дальше повышать цену не имело смысла.
– Еще ставки будут? Нет? Я вас предупредил.
Ставок больше не было.
– Продано! Стакан водопроводной нью-йоркской воды уходит джентльмену в симпатичном синем галстуке за одиннадцать тысяч долларов. Ваша вода, сэр.
Зал взорвался аплодисментами. Натан Фридберг пробрался в переднюю часть зала, принял стакан из протянутой руки аукциониста и осушил до дна свой приз.
– Очень вкусно, – доложил он. – Вода того стоила. До последнего цента.
Тестостерон был сброшен, и начался собственно аукцион. Путешествия и драгоценности, угощения от шеф-повара в гостинице «Блу хилл», билеты на вручение премии Тони, неделя на курорте Каньон-Ранч… Появлялись всё новые лоты, их описания представляли на специальной гелиевой подушечке, а каждый звонкий удар молотка по кафедре сопровождался возбужденным дружным выдохом присутствующих.
Салли была вне себя, Грейс это сразу поняла. Только половина лотов была объявлена, а результаты уже давно превзошли все их ожидания. Происходящее казалось абсурдом, однако подобные вечера не были чем-то исключительным, и даже Грейс это знала. В школе Далтона кто-то выставил на аукцион визит в Овальный кабинет для ребенка, чей родитель купит этот лот. Кто-то из родителей в школе Спенса купил право сидеть рядом с Анной Винтур на шоу во время Недели моды (правда, беседа с самой королевой моды, по-видимому, в стоимость не входила). Ходили слухи, что в университетской школе «Коледжиет» с молотка пошла личная встреча с главами приемных комиссий в Йельский университет и школу Амхерст. Другими словами, доступ к тем вещам, которыми не пренебрегают. И даже такая мелочь, как экскурсия за кулисы гастролирующего театра, могла оказать частной школе неоценимую услугу. Доступ к информации. Доступ к сути вещей.
Грейс позволила себе выскользнуть из зала в разгар жаркой битвы за недельный отдых в Монтоке и направилась к туалетным комнатам, расположенным за фойе. Но кабинка оказалась занята.
– А еще одна есть? – шепотом поинтересовалась она у неотвратимого охранника, и он кивком головы указал на дверь, за которой час назад скрылись две женщины из кухни.
– А мне туда можно? – спросила Грейс.
Она очутилась в не очень широком коридоре, выстланном хрустящим под ногами покрытием из сизалевого волокна. С потолка через каждые три-четыре метра свисали миниатюрные люстры, свет в лампах был приглушен. Однако картины старых мастеров на стенах имели собственное освещение, и эти яркие пятна, казалось, сияли сами по себе. Не в силах устоять, она замерла перед картиной Рембрандта в стиле ню, дивясь тому, что находится сейчас не в музее, а в частной квартире, да еще и в коридоре ее задней части. Когда она закрыла за собой дверь, ей показалось, что вся остальная квартира с колоссальной вечеринкой просто испарилась.
По одну сторону коридора шли двери, как в студенческом общежитии или в крыле для прислуги, что, видимо, как раз и соответствовало действительности, как решила Грейс. Она вспомнила женщин в форменной одежде, и то, как они исчезли за этой дверью с подносами, видимо, освободившись от своих обязанностей. Неизвестно, находились ли они сейчас здесь или нет. Если нет, то, возможно, вместе с другой прислугой, ушли уже в какой-то другой дом Спенсеров.
Все двери были закрыты. Она шла дальше, от картины к картине, словно перепрыгивала на реке с одной кувшинки на другую, минуя двери комнат. И вот в конце коридора показался туалет. По контуру двери горели лампочки, и еще она определила его по ослепительно-белому кафелю. Эта дверь тоже была надежно заперта. Внутри ровно гудел вентилятор. Текла вода. И доносился еще какой-то звук. Грейс нахмурилась. Этот звук ей, как и любому психотерапевту, был хорошо известен. Кто-то плакал, причем горько и искренне, заглушая рыдания ладонями. Даже спустя годы, в течение которых она столько раз видела и слышала, как плачут люди, оставалось в этом звуке что-то острое и невыносимое. Грейс стояла в паре метров от двери. Ей не хотелось своим присутствием усилить боль неизвестной женщины, если та вдруг поймет, что ее услышала незнакомка.
Несложно было догадаться, кто находится внутри и почему плачет. Грейс, как и любая другая мать, живущая в Нью-Йорке и мало-мальски сведущая в житейских делах, понимала, что женщины, заботящиеся о чужих чадах из привилегированных семей, имеют и собственных детей. Но они, как правило, находились очень далеко. На других островах, в других странах. Сколько же сожаления, сколько горечи таилось за такими контрактами? Эта проблема никогда не обсуждалась ни между матерями, ни в школьном вестибюле. Конечно, она никогда не считалась секретом, но некая тайна тут присутствовала, в чем и заключалась чудовищная ирония, жестокая и бездонная.
«Неудивительно, что она рыдает», – подумала Грейс, глядя на запертую дверь и продолжая стоять на сизалевой дорожке в двух метрах от цели. Возможно, эта женщина оставила собственных детей в каком-нибудь убогом жилище, таком далеком во всех смыслах от этого роскошного пентхауса, чтобы заботиться о детях Джонаса и Цуки Спенсер, чтобы отдавать им свою любовь, вот здесь, на самом верху этого неизмеримо дорогого города. Возможно, она просто воспользовалась моментом, когда дом был переполнен гостями, а сами хозяева отсутствовали, чтобы излить свое материнское горе – горечь разлуки с собственными детьми.
Грейс сделала шаг назад, надеясь, что дорожка у нее под ногами не захрустит. Так и вышло. Еще один шаг, потом она повернулась и отправилась назад тем же путем, как и очутилась здесь.
Войдя в фойе, Грейс почувствовала легкую вибрацию в сумочке и сразу достала телефон, чтобы прочитать сообщение от Джонатана. К своему удивлению, узнала, что он побывал здесь, в апартаментах Спенсеров, и провел по крайней мере какое-то время на аукционе.
«Приехал поздно из-за траур. визита, – писал он. – Только что звонили из больн. С одним пац. плохо, постараюсь приехать позже. ПРОСТИ».
В жизни Джонатана очень часто с его «пац.» было очень плохо. Это маленький мальчик или девочка, которых только что диагностировали. Или начался рецидив. Или кризис. В таких случаях Джонатану звонила обезумевшая от горя мать, для которой весь мир рухнул вместе с болезнью ее пятилетнего одаренного крохи. И шаткая гильотина, как колесница, привидевшаяся Иезекиилю, уже материализовалась над ее головой. Всегда находились родители, разъяренные от своей собственной беспомощности, готовые взорваться в любой момент. В течение многих лет на Джонатана нападали, к нему кидались и рыдали, его осыпали миллионом вопросов. Его призывали выслушивать исповеди…
«Это потому, что она когда-то занималась проституцией? Все это потому, что она курила тайком последние четыре года и даже во время беременности?»
Рабочие дни Джонатана походили на конвейерную ленту бесконечных кризисов, каждый отдельный случай угрожал жизни пациента, и все они имели свои всепоглощающие последствия. Даже Грейс, у которой зачастую простой сеанс обычной терапии превращался то в кирпичную непробиваемую стену, то в бездонную пропасть полного непонимания, даже она с трудом понимала, с какими поворотами болезни и реакции на нее приходилось иметь дело ее мужу каждый день.
«Не видела тебя», – напечатала она большими пальцами – этим навыком Грейс, к сожалению, уже овладела.
«Махал тебе, как идиот!» – написал он в ответ.
Грейс вздохнула. Не было смысла продолжать этот диалог. По крайней мере ему удалось сюда приехать.
«Увидимся дома, – напечатала она. – Чмоки».
«Чмоки», – пришел короткий ответ. Они всегда так заканчивали электронную переписку.
Когда из туалета выпорхнула Дженнифер Хартман, Грейс добродушно кивнула ей и вошла внутрь. Здесь сияла другая люстра, огромными и грубыми кусками стекла, оставляющими светлые пятна на стенах. Над унитазом висел автопортрет Уорхола, как раз та самая вещь, чтобы мужчины перестали мочиться. Грейс почему-то именно это пришло в голову. Она тщательно вымыла руки мылом с ароматом лаванды.
Аукцион подходил к концу. Оставался только лагерь для маленьких миллионеров (так окрестила Грейс предпринимательский опыт Натана Фридберга). Лот ушел за тридцать тысяч долларов после борьбы между четырьмя, потом тремя, а потом двумя претендентами. Сам Фридберг объявил во всеуслышание, что эта сделка будет оформлена в налоговой декларации как некоммерческое пожертвование. Грейс не узнала ухоженную супружескую пару, которой достался этот лот.
На этом аукцион закончился, все вздохнули с облегчением и принялись поздравлять сами себя. Салли, как заметила Грейс, наслаждалась крепкими объятиями директора Роберта. Аманда не отставала от нее и, выкрикнув не очень приличное «опа!», тоже обхватила руками свою более высокую подружку, заставив ее неуклюже подпрыгнуть на месте, как делали когда-то Хиллари и Типпер на съезде демократов. Мужчины обменивались крепкими рукопожатиями и активно перемещались по залу, по ходу рассыпая поздравления. Затем начался массовый исход. Несколько пар уже осмотрительно стояли у дверей, готовые удалиться. Здесь же находилась и Малага Альвес. Она держала аукционный каталог у лица, как будто это был веер. Кроме коротких приветствий на первом этаже, Грейс так и не поговорила с ней и теперь быстро проскользнула мимо женщины, опустив голову.
Через мгновение рядом с ней материализовался Роберт Коновер. Он положил ей на плечо широкую ладонь, прижавшись колючей щекой к ее щеке. Какую же замечательную работу проделала Грейс, заметил он.
– Это в основном Салли, – парировала Грейс. – И Спенсеры, конечно же. Надо отдать им должное.
– Ну, разумеется. Правда, заочно.
– Не нам обсуждать причины этого. – Она пожала плечами. – Лично я не стала бы цепляться за такие недостатки при столь щедром подарке. Кроме того, признайтесь: в их отсутствии было даже нечто привлекательное. Ну, примерно как в «Портном из Глостера».
– Скорее, это похоже на «кот из дома – мыши в пляс», – возразил директор школы. – Могу поспорить, мужчины сейчас разрабатывают план, как проникнуть в святая святых Спенсеров там, наверху.
– А женщины мечтают заглянуть в их гардероб, – подхватила Грейс.
Роберт рассмеялся.
– Черт! Я сам не прочь туда заглянуть.
– А Джулиан не смог прийти? – спросила Грейс. Она видела последнюю постановку в его театре, экспериментальную и достаточно трудную для понимания интерпретацию «Процесса» Кафки, и теперь ей хотелось поговорить об этом.
– К сожалению, он сейчас на конференции в Лос-Анджелесе. А где ваш супруг? Я видел его во время аукциона.
– Ему позвонили из больницы. Пришлось уехать.
Она заметила, как дернулась мышца на лице у Роберта. Но это было для нее привычным. Так происходило нередко, когда слово «больница» произносилось в связи с ее мужем.
– Боже, – словно прочитав ее мысли, произнес Роберт. – Как ему это удается?
Она вздохнула.
– Он делает для детей все возможное. И прогресс есть.
– Значит, все-таки он существует, этот прогресс?
– Конечно, – подтвердила Грейс. – Не такой заметный, как хотелось бы, но тем не менее да, существует.
– Даже не представляю, как он может каждый день просто входить в эти двери. Когда там лежала мать Джулиана – у нее был рак толстой кишки…
– Мне очень жаль, – машинально произнесла Грейс.
– Да. Она лежала там целый месяц года четыре назад, а потом еще несколько недель перед самым концом. Когда все закончилось и мы вышли оттуда в последний раз, я подумал: «Надеюсь, больше никогда в жизни не окажусь в этом здании». То есть я хотел сказать, что там повсюду, куда ни глянь, – боль, боль и боль.
«Да-да», – подумала Грейс, стараясь сохранять профессионализм, выражая свое сочувствие. Если бы Джонатан был здесь, то сказал бы Роберту Коноверу, что, да, конечно, работа напряженная, эмоции мощные, но при этом он остается привилегированной особой, поскольку именно ему позволено вторгаться в человеческую жизнь в моменты наивысшего напряжения и проявления сильнейших чувств. Именно тогда, когда инстинкт подсказывает окружить себя стеной и вежливо попросить всех посторонних удалиться. Потому что самое плохое, что только может случиться, самое ужасное, что только можно представить себе, все это уже происходит с ними, с их сыном или дочерью. Джонатан сказал бы, что не смог вылечить их ребенка, который был его пациентом, но ему почти всегда удавалось хоть чуточку облегчить ход болезни, то есть уменьшить боль, а это имело большое значение и для него самого, и для семьи ребенка. Ему задавали разные вопросы, суть которых сводилась к одному: «Как вам это удается?» Он слышал нечто подобное сотни раз, и это только в присутствии Грейс. И всякий раз отвечал без тени раздражения и с неизменной широкой улыбкой. Но Джонатана здесь не было. А сама Грейс не была уполномочена отвечать вместо него.
– Это очень сложно, – ответила она Роберту.
– Боже мой! Я вообще там полностью теряюсь. – Он повернулся, чтобы горячо, но в довольно привычной манере поприветствовать какого-то мужчину. Тот только успел положить ему на плечо свою тяжелую ладонь по пути к лифту. Затем Роберт снова повернулся к Грейс.
– Я был бы там совершенно бесполезен. Только голосил бы, вот и все. Я хочу сказать, что теряюсь и буквально схожу с ума, когда детям приходит отказ из колледжа, который они поставили первым в своем списке.
– Ну, что же, – сухо отозвалась Грейс. – Это, конечно, трагедия мирового масштаба.
– Я серьезно, – подтвердил Роберт. По всему было видно, что он ждет серьезного ответа.
– У моего мужа очень сложная работа. Но он помогает людям, следовательно, это того стоит.
Роберт кивнул, хотя, похоже, такой ответ его не удовлетворил. Чуть позже Грейс подумала, почему подобные вопросы до сих пор не считаются невежливыми? Вы же не спросите у парня, который чистит отстойники: «Как вам это удается?» Но сейчас ей хотелось, чтобы и Роберт подумал, будто у нее самой тоже остаются сомнения на этот счет. Роберт ей нравился.
– А у меня есть отличные новости о вашем маленьком школьнике. Он очень, очень хорошо успевает.
Грейс смущенно улыбнулась. Конечно же, в отличной успеваемости Генри не было ничего странного. Он рос таким умницей, но это было не его заслугой, а просто случайным сочетанием ДНК. Однако он так усердно занимался, что его достижения нельзя было отнести только на счет некоей мозговой лотереи. Он не относился к тем, кто пускал на самотек или, что еще хуже, топил свой потенциал, поскольку не ценил его или просто не хотел считать, что это важно для окружающих его людей. И все же было как-то странно обсуждать его успехи сейчас, как будто они находились на родительском собрании, куда родители наряжаются в пух и прах, только чтобы узнать, как учатся их дети.
– В этом году ему нравится их учитель математики, – честно признался директор школы.
И тут к ним присоединилась Салли Моррисон-Голден. Она обняла Роберта за плечи, возможно, больше чтобы удержать равновесие, нежели выразить свои чувства. Грейс заметила, что Салли пьяна, причем далеко не «чуточку». Она покачивалась на своих высоких каблуках, а на левой щеке у нее красовался розовый полумесяц чьей-то губной помады. После того, как были подведены итоги аукциона или хотя бы примерно подсчитаны его результаты, она, видимо, позволила себе расслабиться. А теперь окончательно слетела с катушек.
– Какой чудесный вечер, – сообщил ей Роберт.
– Просто на «ура», – с сарказмом в голосе ответила Салли. – Как мило со стороны наших хозяев показаться гостям, правда же?
«Ее до сих пор это гложет?» – удивилась Грейс, а вслух сказала:
– Это неважно. Все было замечательно, и у нас все получилось. Как вам понравились апартаменты, Роберт? Просто невероятные.
– Если бы я здесь жил, то уже был бы дома, – дружелюбно отшутился директор школы. – И тот Френсис Бэкон над диваном принадлежал бы мне. А это было бы очень мило. – Он расцеловал обеих женщин в щеки и покинул их. Салли совершенно не расстроилась оттого, что он ушел.
– Тебя Малага нашла? – поинтересовалась она. – Она тебя искала.
– Меня? – нахмурилась Грейс. – Зачем я ей?
– Боже, ты можешь себе представить, как у всех тех мужиков слюнки текли, когда они на нее смотрели? Они мне напомнили собак Павлова. Мы с Амандой решили, что тоже будем такими, как она. А Джилли Фридберг чуть с ума не сошла. Она выбралась из толпы и буквально оттащила от нее своего мужа.
Грейс только скромно улыбнулась, втайне пожалев, что не стала свидетельницей такого замечательного эпизода, а вслух произнесла:
– Она выглядела очень мило.
Салли стояла, чуть заметно покачиваясь. Когда она двинулась вперед, создалось впечатление, что она идет на цыпочках. Впрочем, учитывая высоту ее каблуков, это было недалеко от истины. Затем она изменила направление и двинулась к обеденному залу. Грейс, которой не терпелось уйти отсюда, отправилась искать Сильвию.
– Мы уже можем уйти? – спросила она. – Как считаешь, это будет нормально?
– Более чем, полагаю. Думаю, это обязательное условие, – согласилась Сильвия. – Ты видела, как на нас эти охранники поглядывают? Они хотят, чтобы мы ис-чез-ли.
– Ну, тогда ладно, – с облегчением в голосе произнесла Грейс. Она была уверена, что прислуге не понравится, если гости задержатся в доме. Но еще ее беспокоило то, что Салли, возможно, постарается не только не спешить с уходом, а еще и начнет разбирать результаты аукциона под картиной Джексона Поллока. – Я ухожу. Я уже готова.
– А где Джонатан? – спросила Сильвия. – Кажется, я его сегодня тут видела.
– Да, он здесь был, – подтвердила Грейс. – Но ему позвонили насчет одного пациента, и пришлось вернуться в больницу.
– В центре Слоуна-Кеттеринга? – спросила Сильвия. Как будто Джонатан работал где-то еще.
Грейс приготовилась выдержать еще один раунд допроса из серии «Как у него это получается?», но, к счастью, Сильвия сдержалась. Она ничего не сказала, и Грейс удалось уйти, прежде чем кто-то еще успел ее остановить.
Ей хотелось оказаться дома к тому времени, как вернется Джонатан, ждать его на тот случай, если она будет ему нужна. И если опыт правильно подсказывал ей, он может очень сильно в ней нуждаться. Он только что помогал хоронить восьмилетнего пациента в Бруклине, а теперь у еще одного его пациента наступил кризис. Джонатан будет в ужасном состоянии, когда бы ни вернулся. Он принимал все это слишком близко к сердцу.
Часть II
Во время
Глава шестая
Не очень долго
Конец ознаменовался не грохотом и не хныканьем, а безмолвным миганием иконки конверта на ее сотовом телефоне. Когда-то иконку запрограммировали вспыхнуть один раз на первом сообщении, два раза – на втором, и так далее, пока не образовывалась некая внутренняя критическая масса сообщений, после чего иконка мигала непрерывно, словно дрожащее крылышко переливчато-зеленого цвета в углу дисплея ее мобильника. Позже она вспомнит это мигание, такое обычное, что она не обратила на него внимания при приеме первых за утро пациентов (пару, обреченно сражавшуюся за сохранение брака), во время второго сеанса (давнего пациента на пороге маниакального психоза) и даже в обеденный перерыв, который она посвятила интервью с продюсером из издания «Тудэй».
Со времени благотворительного аукциона «Рирденский вечер» прошло четыре дня.
Статья в «Тудэй» появится не раньше, чем после Нового года, но в преддверии наступающих праздников, как объяснила продюсер, они старались работать на опережение.
– Вам уже дали выступить в срочных новостях?
Грейс ответила «нет». Не дали, но разве это не было очевидно?
– Да, подобные истории могут немного меняться, если обнаружится что-то новое.
Бравшую у нее интервью журналистку звали Синди Элдер. Грейс записала ее имя в блокнот по старой привычке, сложившейся за годы разговоров с потенциальными клиентами. Забавно, но голос у Синди Элдер был молодой, почти как у студентки.
– Что, как вам кажется, следует узнать о заинтересовавшем вас человеке в первую очередь?
– Я думаю, – ответила Грейс, – тут скорее встает вопрос о том, чтобы слушать то, что кто-то пытается вам сказать, нежели о том, чтобы задавать вопросы о каких-то личностных особенностях, так называемых краеугольных камнях или же об отрицательных моментах, на которых люди заостряют внимание, когда с кем-то встречаются. Например, деньги или религия. Подобные вещи, конечно, важны, однако я бы поспорила: куда важнее услышать и определить, что уже сообщают вам поведение и интонации человека, когда он рассуждает о каких-то идеях или людях.
Грейс слышала, как чуть вдалеке Синди Элдер щелкает пальцами по клавиатуре и прерывисто и поощрительно бормочет: «Мм-хм…»
Она дала уже достаточное количество интервью, чтобы определить, куда подует ветер. Нравится это ей или нет, но книгу «Ты же знала» представят миру как руководство по свиданиям, которое – очень возможно – поставят на полки по соседству с одиозным «Руководством по отношениям для чайников». Она полагала, что избежать этого нельзя, если ей хотелось, чтобы книга стала бестселлером.
– Что конкретно можно определить по поведению или интонациям мужчины?
– Можно услышать презрение или пренебрежение к бывшим партнерам, коллегам, родителям, братьям или сестрам. В жизни все мы испытываем негативные чувства к некоторым людям, но враждебность как модель поведения весьма проблематична. А у мужчин враждебность к женщинам как таковым является огромным «красным флагом».
– Хорошо, – отозвалась Синди Элдер, стуча по клавишам. – Что еще?
– Недостаток интереса к другим. Разговоры о людях, словно они существуют лишь по отношению к нему, а не как отдельные личности. В этом он, возможно, никогда не изменится, ни с женитьбой, ни даже с появлением детей. Необходимо помнить, что это человек, который вступил в зрелый возраст со сформировавшимися убеждениями, и они его устраивают достаточно, для того чтобы демонстрировать их перед человеком, которого он не очень хорошо знает и на которого теоретически хочет произвести впечатление.
– Правильно, – раздался голос Синди.
– Так что наша обязанность, в особенности как женщин, состоит в том, чтобы быть очень внимательными. Нам свойственно проявлять узость взглядов, особенно с мужчинами, которые привлекают нас физически. Если симпатия и влечение достаточно сильны, они могут притупить восприятие.
Синди перестала печатать.
– У вас все как-то очень по-научному. Это вы специально?
– Ну, – ответила Грейс, – и да, и нет. По-моему, вполне можно быть романтичной, но все же не позволять себе терять голову. Не всякая симпатия обязательно приводит к долгим отношениям. Неприятности начинаются тогда, когда влечение к потенциальному партнеру становится настолько сильным, что мы перестаем слышать, что он на самом деле нам говорит.
– Ну, например…
– Например… «Вообще-то ты меня не очень интересуешь как партнер». Или: «Меня никто не интересует как партнер». А вот еще: «Не интересует любая женщина как партнер». Подобное всплывает гораздо чаще, чем вы думаете. Или же: «Ты меня интересуешь как партнер, но только на моих условиях, и условия эти сделают твою жизнь невыносимой».
– Отлично! – воскликнула Синди. – Кажется, у меня все.
– Вот и прекрасно, – ответила Грейс. Они поблагодарили друг друга, и Грейс сбросила вызов. Потом снова посмотрела на мобильник. Чуть раньше, ожидая, пока зазвонит городской телефон, чтобы напомнить о назначенном сеансе, она проглядела отправителей и решила не обращать внимания на сообщения.
Первое из них высветилось как «М-Г», ее собственное сокращение для Салли Моррисон-Голден, чей поток информации после аукциона был едва ли меньше, чем до благотворительного мероприятия. Второй отправитель – школа Генри, но не конкретный человек в администрации, который связывается с родителями в случае болезни ребенка или необходимости обсудить оценки или поведение с преподавателем. Это была типичная циркулярная рассылка Рирдена на электронные адреса с объявлением о проведении завтра дня «Безумной шляпы», о раннем роспуске учительского семинара в следующий понедельник или о подтвержденном случае педикулеза в детском саду. Отвечать на это не требовалось. Грейс иногда просыпалась зимним утром от этих безличных сообщений о снегопаде или позднем начале занятий, а этим утром снег и вправду пошел, несильный, ранний для зимы, но не очень густой, на который едва ли требовалось реагировать. Она пролистала вниз. Сильвия Стайнмец. М-Г. М-Г. М-Г.
«Девушки, да успокойтесь вы», – раздраженно подумала она.
Это станет последним моментом в ее жизни, который она потом станет определять как «еще до того».
Затем она открыла сообщения.
Первое от Салли. «Всем привет. Люди до сих пор пишут, как все было потрясающе, и поступило несколько запоздалых пожертвований. Нам еще нужно кое-что разобрать, не очень много. Думаю, закончим через час, самое большее – полтора. Аманда любезно предложила свой дом. Следующий четверг в 9 утра всем подойдет? 1195 Парк-авеню, квартира 10Б. Дайте мне знать как можно быстрее».
Потом из школы. «С прискорбием вынуждены сообщить родителям, что в семье одного из наших учеников четвертого класса произошла трагедия. Завтра с учениками всех трех четвертых классов будут работать психологи. Хотим попросить всех членов нашего школьного сообщества проявить чуткость и понимание. Благодарю вас. Роберт Коновер, директор школы».
«И что бы это конкретно значило?» – подумала Грейс. Это заявление – или электронное письмо, или объявление, или что там еще – было явно составлено таким образом, чтобы смысл его оставался неясен. Очевидно, что кто-то умер, но этот кто-то не был четвероклассником. Это, подумала она, не описывалось бы как «семейная трагедия». А «семейные трагедии», разумеется, случались и раньше, и в Рирдене, и везде. Только в прошлом году у двоих учащихся средних классов скончались отцы: один от рака, другой погиб на разбившемся в Колорадо частном самолете. И ни одна из тех смертей не вызвала такой электронной рассылки. «Речь явно о самоубийстве», – подумала Грейс. С собой покончил либо кто-то из родителей, либо брат или сестра, но не те, что учились в Рирдене – это тоже облеклось бы в другую словесную форму. Все это, на самом деле, легло тяжелым грузом. Зачем делать подобную рассылку, которая лишь подстегнет досужие рассуждения и нанесет урон чуткости и понимаю, которые как раз и требовались? Если не собираетесь ничего сообщать, зачем выпускать коммюнике?
Раздраженная, она удалила сообщение.
От Сильвии: «Да, в четверг устраивает. Могу на несколько минут опоздать, утром нужно сдать врачу Дейзи ее анализ мочи».
От Салли: «Тема: семейная трагедия в 4 классе. Кто-нибудь что-нибудь знает?»
«Она не в теме», – подумала Грейс, удаляя сообщение.
Снова от Салли: «Грейс, срочно позвони мне».
Опять от Салли: «Грейс, это Малага Альвес. Слышала?»
Вот этот текст она не удалила. Она его перечитала, потом еще раз, словно что-то изменится или по крайней мере обретет смысл. Малага Альвес – «это»? Что еще за «это»?
Когда телефон у нее в руке и вправду зазвонил, она вздрогнула и крепче сжала аппарат, потом нетвердой рукой поднесла к уху. Звонила Сильвия. Грейс замешкалась, но лишь на мгновение.
– Привет, Сильвия.
– Господи, ты слышала о Малаге?
Грейс вздохнула. Казалось, нужно слишком много сил, чтобы определить, что она знает, а что нет.
– Что случилось? – спросила она.
– Она умерла. Поверить не могу. Мы ведь только в субботу все с ней виделись.
Грейс кивнула. Она на секунду осознала, что ей хочется сказать все приличествующие слова, а затем просто продолжить разговор. Ей вообще-то не хотелось узнать больше или принимать это близко к сердцу, или испытывать боль при мысли о мальчишке-четверокласснике или о ребенке, которого так экстравагантно нянчили на плановом собрании несколькими днями раньше.
– Что ты узнала?
– Ее сын… Как его зовут?
– Мигель, – быстро ответила Грейс, удивившись сама себе.
– В понедельник Мигель сам вернулся домой после того, как мать не пришла за ним. Он обнаружил ее в квартире, рядом с ребенком. Просто ужас.
– Подожди-ка… – Грейс попыталась расставить все по местам, по-прежнему не желая ничего знать. – А… с ребенком все нормально?
Похоже, Сильвия крепко задумалась.
– Понимаешь, этого я не знаю. Думаю, нормально. По-моему, в противном случае мы бы об этом услышали.
«Ах, вот как», – подумала Грейс. Выходит, теперь она принадлежала к заинтересованной стороне под названием «мы».
– Ты получила уведомление из школы? – спросила Сильвия.
– Да. Вообще-то не очень его поняла. Конечно, я догадалась, что произошло что-то очень нехорошее.
– Ну, – чрезвычайно ядовито произнесла Сильвия, – там же было слово «трагедия».
– Да, но… Не знаю. Там вроде как развели огонь, а потом подлили туда масла. Вот только зачем? Я в том смысле, что это, разумеется, очень печально, но почему они прямо не заявили, что скончалась родительница четвероклассника? Именно так они и поступили в прошлом году, когда умер Марк Стерн. По-моему, тогда психологов-утешителей не привлекали.
– Тогда все было по-другому, – кратко возразила Сильвия.
– У нее случился инфаркт? Или аневризма аорты? Наверняка произошло что-то скоропостижное. Тем вечером она выглядела очень даже здоровой.
– Грейс… – протянула Сильвия. Похоже, она чего-то ждала. Позже Грейс решит, что Сильвия растягивала удовольствие от передачи печальных новостей. – Ты не понимаешь. Ее убили.
– Ее… – Сознание Грейс отказывалось воспринимать это слово. Оно шло откуда-то от дешевых детективов и репортажей в «Нью-Йорк пост» – ни того, ни другого она, естественно, не читала. Людей, которых она знала, пусть даже мимоходом, как она была знакома с Малагой Альвес, – таких людей не убивали. Давным-давно сын их домработницы с Ямайки, которую звали Луиза, связался с бандой и кого-то убил. Его приговорили провести остаток жизни в тюрьме на севере штата, подрывая при этом здоровье матери и укорачивая ей жизнь. – Это… – Но она не смогла выразить словами, что именно это было. – Это… О господи, бедный мальчик. Это он ее обнаружил?
– Сегодня в школу приезжала полиция, зашла в кабинет к Роберту. Это он принял решение привлечь психологов. Не знаю, как ты думаешь, это правильно?
– Ну, очень надеюсь, что они не станут объяснять четвертому классу, что маму их одноклассника убили. – Она помедлила, чтобы представить себе это жуткое зрелище. – И, разумеется, надеюсь, что родители не расскажут об этом своим детям.
– Может, и не напрямую, – согласилась Сильвия. – Но тебе же известно, что они о том прознают.
Грейс очень хотелось сменить тему, но она не могла придумать способа, как прекратить этот разговор.
– И как ты думаешь сообщить Дейзи? – спросила она, словно Сильвия являлась специалистом по человеческому поведению, и Грейс просила у нее совета, а не наоборот.
– Дейзи мне и сказала, – без обиняков ответила Сильвия. – А ей рассказала Ребекка Уайсс. Ребекка узнала об этом от матери, которая все услышала от нашей общей подруги Салли Моррисон-Голден.
– Черт, – машинально вырвалось у Грейс.
– Так что всех котов выпустили из мешка.
– Ты думаешь… – начала Грейс, но заканчивать фразу было бессмысленно.
– Нет, не думаю. Вообще-то я от Салли многого не жду. Но к делу это не относится. Может, эмоциональное развитие у нее и на уровне семиклассницы, она иногда ведет себя хуже некуда, но Салли никого не убивала. Все это будет зубодробительно, и неважно, кто кому что скажет. А нам всем придется несладко. И не только детям. Я подумала о газетчиках – раздуют историю типа «Убита мамаша ученика частной школы». Хотя она такой мамашей вовсе не была, понимаешь?
Грейс нахмурилась.
– В том смысле… Погоди, а что ты хочешь сказать?
Она слышала, как Сильвия раздраженно вздохнула.
– Сама знаешь, Грейс. Мамаша, полностью оплачивающая обучение в частной школе. Полную стоимость обучения в Рирдене по тарифу тридцать восемь тысяч долларов в год. И да, знаю, как нехорошо это звучит, но это правда. Газетчики вывернут школу наизнанку, а потом в последнем абзаце напишут, что ее сын был из малоимущих и учился на стипендию, но мы по-прежнему останемся школой, где убили одну из родительниц.
Грейс заметила, что ее раздражение – из-за эгоистичности Сильвии, истерики Роберта и из-за раздражающей привычки Салли непонятно каким образом распространять новости, – явно оттесняет шок на второй план, и из-за этого ей, на удивление, стало легче.
– По-моему, этого не произойдет, – ответила она Сильвии. – Что бы ни послужило причиной, к Рирдену это отношения не имеет. Вообще-то я считаю, что нам нужно дождаться более конкретной информации. Лучше уделить больше внимания детям, на них это может тоже повлиять. Ведь четвероклассники… – Это станет для них по-настоящему сильным потрясением, подумала Грейс. Когда родитель одноклассника внезапно умирает, а уж тем более насильственной смертью, общее воздействие, разумеется, скажется на детях постарше, тогда как младших (хочется верить) все-таки оградят от подобных известий. Она на мгновение подумала о Генри, который еще никогда не сталкивался со смертью (мама Грейс умерла до его рождения, а родители Джонатана, хотя и вообще не вмешивались в его жизнь, были по крайней мере живы). Как лучше всего себя повести, когда сегодня, завтра или на следующей неделе он вернется из школы и спросит: «Ты слышала о парнишке из четвертого класса, у него маму убили?»
– Уверена, что мамаши из Далтона уже обзванивают друг дружку и говорят: «В нашей школе такого никогда бы не случилось!»
– Но это случилось и не в нашей школе, – напомнила ей Грейс. – Мы понятия не имеем, какой жизнью жила Малага. О ее муже я вообще ни словечка не слышала. На благотворительном аукционе его не было, верно?
– Ты шутишь? А как бы она флиртовала со всеми мужчинами?
– Это они с ней флиртовали, – поправила Грейс.
– Я тебя умоляю!
В голосе Сильвии явственно слышалась горечь. Отчего бы это? Никто из тех мужчин не был ее мужем. Она сама вообще не была замужем!
Вместо того чтобы ей все это высказать, Грейс спросила:
– Но ведь Малага была замужем, так?
– Да. Ну, согласно спискам родителей. Муж – Гильермо Альвес, проживает по тому же адресу. Однако никто его никогда не видел.
Скольких людей, лениво подумала Грейс, Сильвия опросила, чтобы заявить, что «никто»?
– А ты его когда-нибудь видела? – спросила Сильвия.
– Нет, – вздохнула Грейс.
– Вот. Всегда только она по утрам приводила сына в школу, потом сидела в парке с младенцем, а затем днем возвращалась.
Грейс вновь ощутила ужас: убитая мать, осиротевшие дети, бедность (очевидно, относительная) и скорбь. Это ведь кошмар-то какой. А Салли и Сильвия понимали весь ужас случившегося?
– Ой, мне пора бежать, – сказала Грейс. – Уже слышу, как зашел назначенный на час дня пациент. Спасибо, что рассказала мне, Сильвия, – несколько неискренне поблагодарила она. – Давай постараемся сидеть тихо, пока не узнаем от полиции, что же произошло на самом деле.
– Конечно, – так же, если не лицемернее, согласилась Сильвия. И добавила, словно оставляя за собой последнее слово: – Мы с тобой еще завтра поговорим.
Грейс нажала кнопку, сбрасывая вызов, и положила телефон на стол. Назначенный на час дня пациент еще не прибыл, но скоро появится. Странно, но она не знала, чем заполнить эту паузу. Разумеется, ей очень хотелось поговорить с Джонатаном, но днем она ему почти никогда не звонила, работа у него и так была суетная, чтобы отвлекаться на пустяки, да и она считала несправедливым его расстраивать известием о чем-то чрезвычайном. Но сегодня Джонатан был не в больнице. Он находился в Кливленде на конференции онкологов и, возможно, отключил телефон. А значит, она может позвонить и оставить сообщения без опасения, что их прервут. Но что именно стоит ему рассказать?
Генри поставил ей в телефон фотографии: скрипку для себя, стетоскоп для отца, камин для городского номера квартиры, лодочный причал для дома в Коннектикуте. Отца Грейс обозначала трубка (хотя он уже много лет ее не курил), а Рирден – логотип школы. Все остальное – обычные номера и звонки. Зрительные образы явно были остовами существования Генри и, возможно, ее собственной жизни. Она нажала на стетоскоп и поднесла телефон к уху.
– Говорит Джонатан Сакс, – прозвучал голос ее мужа после переключения на голосовую почту. – Сейчас я не могу ответить на ваш звонок, но перезвоню вам при первой возможности. Если у вас что-то срочное, пожалуйста, звоните доктору Розенфельду по номеру двести двенадцать-девятьсот три-восемнадцать-семьдесят шесть. Если срочно нужна медицинская помощь, звоните девять-один-один или вызывайте неотложку. Спасибо.
После сигнала она произнесла: «Привет, дорогой. Все прекрасно, но кое-что случилось в школе. – Она быстро соображала. – Нет, с Генри все хорошо, не волнуйся. Просто позвони мне, когда выдастся минутка. Надеюсь, конференция проходит хорошо. Ты не говорил, когда вернешься: завтра или в пятницу. Дай мне знать, чтобы я известила папу и Еву, если ты завтра поспеешь к ужину. Люблю тебя, пока-пока».
Она подождала, будто бы он мог как по волшебству появиться на другой оконечности голосовой почты из железного зала, куда отсылались бестелесные голоса, пока их не услышат – словно бесшумно падающие в лесу деревья. Она представила его в безликом, но уютном конференц-зале в Кливленде, со стоящей на подносе неоткрытой бутылочкой воды – дар обосновавшегося в вестибюле представительства амбициозной фармацевтической компании, – записывающим обескураживающую статистику последних клинических испытаний некогда перспективного препарата. Что значила смерть незнакомой взрослой женщины – человека, которого ни он, ни его сын даже в глаза не видели, – для того, кто ежедневно старался лечить детей, могущих или не могущих знать, что они умирают, и утешать родителей, которые всегда знали правду? Это все равно что тыкать в пятнышко грязи уборщиков и мусорщиков, очищавших от сора и хлама целые кварталы. Грейс нажала кнопку, сбрасывая вызов, и положила телефон на стол.
Теперь она уже жалела, что позвонила. Жалела, что поддалась детскому желанию попросить его сказать что-нибудь волшебное, от чего бы ей сразу полегчало. Джонатана, занимавшегося куда более важными проблемами, не надо отвлекать от его обязанностей лишь потому, что она нуждалась – опять же, почему нуждалась? – в его сочувствии. Как все остальные, как, разумеется, Сильвия, Грейс прекрасно научилась реагировать на вещи из серии «со мной этого никогда не случится». В Центральном парке изнасиловали женщину? «Конечно же, это ужасно, но надо бы спросить, зачем она отправилась на пробежку в десять вечера?» Ослеп переболевший корью ребенок? «Прошу прощения, но что за идиоты-родители, не сделавшие прививку?» Разбойное нападение на туристов в Кейптауне? «Вы удивлены? Но это же Кейптаун!» Но в случае с гибелью Малаги Альвес винить было некого и нечего. Не ее вина в том, что она латиноамериканка и явно не очень богатая. И разумеется, нет ничего плохого в том, что ей удалось выбить своему ребенку стипендию для обучения в одной из лучших школ города. Для того стипендии и существуют! Где все они – и Грейс в частности – должны были построить стену, отделявшую их от этой бедной женщины?
Везение. Чистое везение. И деньги, которые в ее случае тоже относились к везению.
Она жила в квартире, где выросла, в квартире, которую никогда не смогла бы себе позволить по нынешней рыночной цене, и отправила сына – возможно, не более, но уж никак не менее способного, чем его одноклассники, – в ту школу, где сама училась. Там благосклонно принимали детей прежних выпускников, и ее отец иногда помогал оплачивать обучение, поскольку стоило оно просто головокружительно дорого, а практическая психоаналитика и детская онкология – не очень-то эффективные средства для обретения богатства в прародителе Уолл-стрит. Отвратительное везение. Не как у Сильвии, которая, наверное, тоже извлекла выгоды из статуса бывшей выпускницы, но которая работала, как одержимая, чтобы определить свою талантливую дочь в Рирден и как-то жить вместе с ней в однокомнатной квартирке. «Мне надо больше общаться с Сильвией», – поймала себя на мысли Грейс, будто была знатной помещицей. Возможно, она этим подразумевала, что в свое время надо было больше общаться с Малагой, но опять же – возможно, теперь так себя чувствовать было безопаснее.
Наконец она и вправду услышала звонок во входную дверь и нажала клавишу интеркома, удерживая, пока не щелкнул открывшийся замок. Из вестибюля послышался разговор, пока пара усаживалась там на стулья. Она слышала их голоса, спокойные и приглушенные, что было очень необычно для ее пациентов, которые зачастую являлись к ней, готовые броситься друг на друга. Прекрасные люди, открытые к диалогу, серьезно настроенные и серьезно пытавшиеся вылечиться, и они ей нравились, хотя обоих в ранней молодости жизнь так крепко потрепала, что Грейс исподволь надеялась, что они придут к решению не заводить детей. Кому-то надо обзавестись детьми, но они не могут, кто-то может, но им того не надо, – как же все несправедливо. Эта пара, обретшая друг друга, была счастливее остальных.
Она ничего не добьется, сидя за столом и глядя на телефон, вновь и вновь безуспешно пытаясь найти какую-то точку опоры в сложившейся ситуации. Ничего не мешало ей уделить несколько лишних минут сидевшим по ту сторону двери мужчине и женщине – своего рода подарок, дружелюбный жест с ее стороны. Она могла сейчас встать, открыть дверь и поздороваться с ними. Могла, возможно, так и следовало бы поступить, но по какой-то причине Грейс этого не делала, и часы продолжали отсчитывать минуты, словно ничего не изменилось, а она все сидела, будто ничего не изменилось, поскольку и хотела, и могла. Но не очень долго.
Глава седьмая
Набор бесполезных фактов
Генри был первой скрипкой в оркестре Рирденской средней школы, что они с Грейс хранили в строгой тайне от Виталия Розенбаума, который, вообще-то говоря, категорически возражал, чтобы любой другой преподаватель как-то воздействовал на его ученика. Репетиции проходили днем по средам после уроков, а затем Генри шел домой один, по крайней мере один в компании телефона. Она, конечно, переживала, но не сильно, потому что теперь в городе стало безопасно. Даже если и не во всем городе, то в Верхнем Ист-Сайде точно. И телефон – именно он играл решающую роль.
После сеанса с последним пациентом она по дорогое домой заехала в пару мест. Сначала в магазин «Дуэйн Рид» на углу Лексингтон-авеню и Семьдесят седьмой улицы за подарочными конвертами (в них вкладывали праздничные чаевые консьержам и управляющему домом), затем в супермаркет «Гристедс» за отбивными из барашка и цветной капустой: эти блюда ее сын всегда ел с удовольствием. Поворачивая за угол своего дома на Восточной восемьдесят первой улице, она подумала, что нужно еще вскипятить воду и прогреть плиту, потом стала вспоминать имя нового консьержа, стоявшего прямо у двери под навесом с надписью «Вэйкфилд» и разговаривавшего с двумя крепкими мужчинами, один из которых курил. Затем о том, стоит ли вкладывать в конверт новому консьержу столько же, сколько и проработавшим целый год. Так по-честному будет? А после, когда консьерж без имени поднял глаза и заметил ее, он указал в ее сторону и двое мужчин повернулись. Куривший выбросил сигарету (или сигару? с виду она была темной или коричневой, вроде тонкой сигары, которую может курить женщина, или когда-то женщины такие курили) на землю, и Грейс подумала: «Подними окурок, урод».
Читать бесплатно другие книги:
