Отыграть назад Корелиц Джин

Глава девятая

А кто слушает-то?

Итак, конец света приближался на рокочущем нижнем уровне подспудного страха. Грейс закрыла дверцы шкафчика, спрятав загадочный телефон и щелкнув задвижкой, словно аппарат мог попытаться сбежать, а затем в течение долгой ужасной ночи сидела на кровати, мысленно ходя вокруг разверзшейся у ее ног трясины, но не ступая в нее. Края трясины, по счастью, еще не сомкнулись, хотя и не сулили ничего хорошего: там было что-то о Джонатане, а еще что-то о почти незнакомой убитой женщине и что-то о полиции. Генри лег спать примерно в десять вечера, обняв ее на ночь, и Грейс с наигранной веселостью прижала его к себе, надеясь, что он не заметит сотрясающей ее дрожи. Шли часы, а Грейс все не спала.

Перед ней, конечно же, открывалось множество возможностей. Она могла позвонить Робертсону Шарпу Третьему (которого Джонатан долгие годы называл Робертсон Шарп Третьесортный, а иногда и просто Третьесортным) и объяснить, что Джонатан – «Он иногда такой растеряха!» – забыл телефон дома. Поехал ли на конференцию кто-нибудь еще из Мемориального центра, с кем она могла бы связаться? А может, ей позвонить прямо на конференцию, если удастся узнать ее точное название и место проведения? «Детская онкология в Кливленде» звучит довольно расплывчато. Она могла позвонить Стюарту Розенфельду, который замещал Джонатана, но это все равно что во всеуслышание заявить о том, что жена Джонатана Сакса понятия не имеет, где ее муж, и сходит с ума.

Она. Не. Сходит. С ума.

И все-таки…

Грейс мысленно вернулась к утру понедельника, их обычному началу дня, включавшему кофе и завтрак для Генри (единственного в семье, кто завтракал), обсуждение планов на день, состоявших из – она с трудом припомнила – ее пациентов вплоть до четырех часов, потом занятия Генри музыкой, визит Джонатана к стоматологу, чтобы наконец поставить постоянную коронку на нижний зуб, который он сломал в прошлом году в больнице, поскользнувшись и упав на лестнице. И не было ли каких-то неясных планов насчет ужина, чтобы кто-то что-то купил по дороге домой. Кливленд, рассуждала она, вновь и вновь прокручивая события того дня, в планы не входил. Разве что он планировал улететь позже? После ужина с женой и сыном? Возможно, где-то уже в процессе он решил, что подобный расклад не слишком хорош, что весьма редкий ужин в кругу семьи недостаточно веский повод для отказа от позднего вылета на конференцию, которая должна начаться завтра рано утром? Может, он спонтанно принял это решение, проверил свободные места на рейсах, ненадолго заскочил домой за вещами, решив позвонить ей позже и сказать об изменившихся планах.

Он и вправду позвонил в понедельник днем, хотя его сообщение Грейс увидела лишь тогда, когда открыла входящие в полутемном коридоре Виталия Розенбаума во время урока Генри. И поэтому они с Генри поужинали в кубинском ресторане на Бродвее. Само сообщение было ничем не примечательно: «Еду в аэропорт, лечу на конференцию. Название гостиницы не помню – аккредитация у меня в сумке. Встретимся через пару дней. Люблю тебя!» Грейс это сообщение даже не сохранила, да и с чего бы его сохранять? Джонатан уехал на пару дней. На конференции он ездил часто, и они часто устраивались в городах на Среднем Западе с крупными больницами. В клинике Кливленда – это штат Огайо. Или в клинике «Майо» – это в… Миннесоте? Грейс не всегда помнила, что и где, да и зачем ей это? Будто бы ньюйоркцам приходилось отправляться куда-то еще за лучшей медицинской помощью. К тому же он ей звонил, или она ему звонила – в Китае ты или за углом, звонишь всегда по тому же номеру, и отвечает на звонок тот же человек – твой муж.

Но тут Джонатан забыл свой телефон.

Или нет – не забыл. Теперь Грейс с ужасающей и безжалостной ясностью поняла одно: телефон Джонатана никак нельзя было забыть там, где она его обнаружила, – засунутым за кожаные кофры в прикроватной тумбочке. Люди не «забывают» такие важные вещи, как мобильные телефоны, в местах, куда так трудно добраться.

Вот эта странность и не давала ей покоя.

Обсуждение планов на день: проверено.

Изменение планов: проверено.

Случайно оставленный телефон после впопыхах переданного сообщения об изменившихся планах: не проблема.

Но положить телефон у задней стенки прикроватной тумбочки, за кожаными кофрами?

Совершенно бессмысленно. Дело в том, что Джонатан любил проверять телефон. Он как-то сказал, что от звуков ее голоса, даже с профессиональными нотками по офисной линии, ему становилось безопаснее и спокойнее, и эти слова тронули Грейс. Она знала – всегда знала, – что с самой первой их встречи он считал ее своей настоящей «родней». Она знала, что привнесла в его жизнь то самое ощущение надежности и очага, чего он был практически лишен в своей кровной семье. То, что он начал с ничего не обещавшего старта и превратился в тонко чувствующего, любящего и целеустремленного человека, говорило ей все, что ей следовало знать о том, что он собой представляет.

Но, даже размышляя об этом, Грейс припомнила кое-что еще. Или кого-то еще. Женщину, много лет назад лежавшую на кушетке у нее в кабинете. Кушетка осталась та же, но кабинет сменился. Прежний, самый первый располагался на Манхэттене, за Йорк-авеню в районе Верхних восьмидесятых улиц. Тогда Грейс только начинала карьеру психоаналитика, только что закончила обучение, покинув тесные, жутковатые покои мамы Розы, и эта женщина, эта пациентка… Грейс не смогла бы припомнить ее имя, но помнила ее шею, довольно жилистую и длинную, которой можно было даже позавидовать. Женщина пришла одна, но заговорила не о себе. Ей хотелось поговорить о муже, поляке-юристе, работавшем помощником адвоката. Она впервые встретилась с ним в местном спортзале, а потом в своей любимой кофейне, где тот человек во время коротких ухаживаний откровенно рассказал ей ужасную историю о своем детстве, полном лишений и страданий, которая растрогала бы самого закоренелого мизантропа. Из практически неграмотной семьи в университет, потом эмиграция в одиночку, приезд без гроша в кармане и с дипломом адвоката, совершенно бесполезным в Соединенных Штатах, из-за этого работа на юристов младше и менее одаренных, чем он, жизнь в ужасной, снимаемой в складчину квартире, практически в общежитии в Куинсе, постоянные угрозы депортации – словом, жуткая история. До тех пор, пока она не спасла избранника своей любовью, браком и практическими советами и действиями для подтверждения его юридического образования. Та женщина как-то раз сказала, когда Грейс тонко намекнула, что, возможно, та не столь уж хорошо знала своего мужа, как ей казалось. «Взгляните, откуда и кем он прибыл и кто он теперь, – ответила женщина. – Вот и все, что мне нужно знать».

Она сказала, что он никогда бы не пришел на сеанс. Как поляк, объяснила женщина, он просто не верил в психоаналитику. А потом женщина тоже перестала приходить. Много лет спустя Грейс увидела ее в сырном отделе магазина «Элис» на Третьей авеню и осторожно с ней заговорила. Женщина по-прежнему жила в той же маленькой квартирке, но теперь растила дочь одна. Ее муж-поляк ушел от нее вскоре после рождения малышки, выписал в Штаты женщину еще из жизни на исторической родине, потом женился на ней и нанял партнера в своей новой юридической фирме, чтобы тот представлял его во время развода. И да, ему удалось найти надежное пристанище для своих боли и страданий.

Грейс сидела, не шевелясь. На Парк-авеню раздался вой сирен. Она натянула на плечи одеяло. Снова открыть ноутбук Грейс не смогла. Она представила, как набирает слова «детская», «Кливленд», «онкология» и «конференция», но отчего-то не могла себя заставить. К тому же все это уладится само собой. Она просто накрутила и взвинтила себя, вот и все. В своей практике она сотни раз видела подобное, и, разумеется, иногда за этим что-то стояло. Частенько. Но не всегда. Отнюдь не всегда.

На самом же деле, почти с облегчением подумала Грейс, нечто подобное уже однажды случилось без каких-либо ужасных последствий. Много лет назад, в самом начале их семейной жизни, вспоминала она – воспоминания и вправду нахлынули на нее с той же всепоглощающей и такой бессмысленной паникой! – произошел случай, немного похожий на этот, когда она прожила день или чуть больше, не совсем точно зная, где находился Джонатан. В то время он был ординатором, и, конечно же, ординаторы с их безумными полуторасуточными дежурствами и вправду исчезали в больнице, словно уходя на дно океана, и всплывали совершенно вымотанными, сбитыми с толку и неразговорчивыми. К тому же то было время без вездесущих мобильных телефонов, так что если уж ты погружался, то глубоко: ни меток на радаре и никаких пузыриков, указывающих твое примерное местоположение. Забавно, подумала она, но так, наверное, в те времена было лучше для всех – не иметь возможности вступать в контакт. Сейчас Грейс бы не допустила, чтобы Генри передвигался без мобильного телефона. Без, если уж честно (и если такое было бы возможно!), встроенного джипиэс-локатора. Однако пятнадцать лет назад не казалось столь ужасным, что Джонатан исчез на пару дней, не отвечая на сообщения, которые она оставляла ему в больнице, а потом на автоответчике.

Тогда они совсем недавно поженились, оба работали допоздна, так что ей понадобилось немного времени осознать, что она понятия не имеет, где ее муж. Ей казалось, что она знает расписание его обходов, и когда он, по идее, должен ввалиться в дверь их неуютной квартирки на Шестьдесят пятой улице и рухнуть на кровать в нише, однако когда он не объявился, она полдня гадала, что к чему, и еще несколько часов оставляла ему сообщения. Может, он кого-то подменял, взвалив на себя еще одно дежурство в дополнение к законченному? Возможно, он слишком замотался, чтобы добраться до дома, и завалился спать в одной из комнат, обустроенных в больницах после трагедии с Либби Зайон, когда в смерти девушки-подростка – праведно или неправедно – обвинили измученного хроническим недосыпом ординатора. Забавно, но чем меньше способов у них было связаться друг с другом, тем легче ей было внушить себе, что все в порядке. Это походило на скучное и неустанное перетягивание каната, переводящее ее мысли в другие плоскости, чем бы те тогда ни были заняты. (А о чем она думала тогда, до рождения ребенка? О текущих событиях? Что приготовить на ужин?) Весьма неприятно, но на теперешние ощущения не похоже. Теперь с ревом нарастало и прокладывало себе путь нечто такое, что Грейс отказывалась определять. Но что-то очень и очень плохое.

Как долго все продолжалось в тот раз? День, ночь, потом снова день и почти весь третий день, пока он внезапно не явился домой, выглядя – вот те на! – довольно бодрым. Как же она обрадовалась, увидев его. «Где ты был? – спросила она. – Взял еще одно дежурство?»

«Да».

«И заночевал в ординаторской дежурке?»

«Да, – ответил он. – Заночевал».

«И не получил мои сообщения?»

«Сообщения?» Как выяснилось, нет. Больничный коммутатор был печально известен своей забывчивостью и небрежностью. Верно, формально это их работа, но в иерархии критических информационных потоков в крупной онкологической клинике вполне допустимы небольшие потери и сбои. Да, чуть раньше этим днем ему пришло сообщение на пейджер с ее номером, но тогда Джонатан уже знал, что через несколько часов будет дома, так что ему не хотелось ее будить.

Но почему же он сам-то раньше не позвонил? Почему не сказал ей, что происходит? Он что, не понимал, что она волнуется?

«А тебе-то что волноваться?» – поинтересовался Джонатан. Он же не болен раком в отличие от тех ребятишек в больнице, которых накачивают отравой на глазах рыдающих родителей.

Конечно, все это ужасно. Разумеется, ей стало стыдно, что она позволила себе так сильно и необоснованно разволноваться. Он не звонил каждую секунду, и что с того? Он был занят. У него в больнице больные дети. Его жизнь до отказа заполнена важными вещами. Именно поэтому Грейс его и выбрала, так ведь? И кстати, чего именно она так испугалась? Если бы случилось что-то ужасное, если бы, например, с ним произошло нечто скоропостижное (сердечный приступ! инсульт! опухоль мозга!), тогда кто-нибудь, его коллеги, даже кто-то из жутко занятых операторов на коммутаторе попытался бы с ней связаться. Этого не произошло, следовательно, с мужем ничего ужасного не случилось, а значит, она повела себя неадекватно. Грейс жалела, что теперь не могла обратиться к той же логике. Она настолько сосредоточилась на мысли, что такое бывало раньше и ничего страшного не происходит, что от нее ускользнул истинный смысл слов «такое бывало раньше». Если бы пациент продемонстрировал подобную изворотливость в ее присутствии, она бы, разумеется, указала ему на это.

Грейс никогда не приходило в голову, что Джонатан может от нее уйти. Никогда. Ни тогда, во время добровольно навязанного самой себе трехсуточного психоза, ни теперь. На самом деле – ни разу с их самого первого слияния, ее вздоха удовлетворения, порыва страсти и облегчения в подвале общежития Гарвардской медицинской школы. Давняя пациентка как-то раз объяснила свои мысли при первой встрече с будущим мужем: «Вот и хорошо. Теперь можно перестать ходить на свидания». То же почувствовала и Грейс. «Финита!» – подумала она в тот раз, хотя ее спонтанное и сопутствовавшее симпатии влечение к нему почти заглушило негромкий голос практической сметки. Ее, разумеется, не миновали все эти размышления, какого мужчину она должна полюбить, потом выйти за него замуж, родить от него детей и состариться вместе с ним. Но что касается ее отношений с Джонатаном с момента их самой первой встречи, вопрос, какого мужчину, больше не стоял, существовал лишь вопрос, дозволено ли будет ей прожить жизнь с этим мужчиной. С Джонатаном Гейбриэлом Саксом, двадцати четырех лет, с ямочкой на подбородке, стройным, с взъерошенными волосами, талантливым, любящим и жизнерадостным. Стоит только глянуть, откуда он поднялся.

Вот так и прошла ночь: с некоторым физическим дискомфортом и куда более сильными моральными мучениями, прерываемая недолгими периодами некрепкого сна, после которых Грейс резкими рывками возвращалась к реальности. В семь утра она заставила себя встать и начать собирать Генри в школу, сделав ему гренки, а себе кофе, словно это было самое обычное утро. Грейс испытывала несвойственное ей нетерпение, пока ждала, пока сын соберется, что не имело для нее никакого смысла, поскольку она уже со страхом предвкушала минуту, когда придется смотреть вслед Генри, поднимающемуся по ступенькам Рирдена, а потом снова возвращаться к навязчивым мыслям.

Обстановка вокруг школы изменилась, что сразу бросилось в глаза, как только они с Генри повернули за угол с Лексингтон-авеню. У здания стоял съемочный фургон новостного телеканала «Нью-Йорк-1», а по тротуару рядом разгуливали техники и репортеры. Родители, разумеется, тоже сгрудились вокруг – множество мамаш, поскольку кто же разрешит гувернанткам отводить детей в школу после такого скандального события? Одетые как для занятий йогой и для пробежек, они держали на кожаных поводках собак и возбужденно переговаривались, толпясь на тротуаре и во внутреннем дворике. Мамаш было так много, что при виде их Грейс отвлеклась от своих переживаний и вспомнила о том, что происходит в реальном мире. Погибшая мать, пострадавшие дети, нервозная атмосфера в школе. На какое-то мгновение ей немного полегчало. Ситуация с ее мужем, конечно же, разрешится сама собой, но нельзя повернуть вспять случившееся с Малагой Альвес, ее сыном и дочерью. Грейс легонько обняла Генри за плечи и отправила его в здание, после чего позволила себе присоединиться к группе Салли Моррисон-Голден.

– О господи боже, – обратилась Салли к приближавшейся Грейс. – Как же это все ужасно.

В руке она держала большой пластиковый стакан из кофейни, качая головой и расплескивая кофе на асфальт.

– Кто-нибудь видел ее мужа? – спросила незнакомая Грейс женщина.

– Как-то раз мне довелось, – ответила коллекционировавшая сумочки «Биркин» Линси, сегодня выглядевшая даже моложе и свежее, чем в тот день, когда отправила Грейс со дня рождения своего сына с полезной информацией, что консьерж сможет вызвать ей такси. – Сначала я не поняла, что это один из родителей. Я, знаете ли, подумала, что он работает в школе. Кажется, я еще сказала ему, что в дамской комнате закончились бумажные полотенца.

Поразительно, но это было высказано без малейшей тени смущения или неловкости. Грейс, несмотря на то, что пропавший мистер Альвес явно забил свою жену до смерти, немного за него обиделась.

– На родительском празднике? – спросил кто-то.

– Да. А потом он зашел в класс, присел, и тут я подумала: «Ой! У Вилли в классе учится сын дворника!» – Происходящее явно ее занимало. – Знаете, я сама с Юга. У нас там это именно вот так.

«А что конкретно „это“?» – подумала Грейс, но решила не развивать эту тему. И попыталась получить какую-нибудь реальную информацию.

– А где дети? – спросила она, после чего все повернулись в ее сторону.

– Какие дети? – не поняла мамаша какого-то дошкольника.

– Дети Малаги Альвес. Мигель и малышка.

Мамаши непонимающе уставились на нее.

– Понятия не имею, – произнес чей-то голос.

– Возможно, их определили в приемную семью? – предположил кто-то.

– Может, их отправят обратно в Мексику? – сказала незнакомая Грейс женщина, постоянно вертевшаяся в компании Салли.

– Сегодня днем пришлют психолога, – сообщила Аманда. – В четвертый класс, чтобы поговорить там о Мигеле. Не знаю, может, надо было сначала нас спросить?

– Уже спрашивали, – ответила незнакомая Грейс женщина. – Ты разве электронку не получила? Там сказано, что если у кого-то есть возражения, то надо позвонить в секретариат директора школы.

– Ой, – пожала плечами Аманда. – Я больше почти не открываю почтовый ящик. Теперь для всего есть Фейсбук.

– А психологов прислали для всех детей? – спросила Линси. – По-моему, Редмонд об этом не говорил.

Редмонд, старший сын Линси, превратился в главного среди семиклассников интернет-тролля и вообще в довольно мерзкого подростка. Что едва ли было удивительно.

– Нет, – с важностью ответила Аманда. – Только для четвероклассников. Только тем, кто учился вместе с Мигелем. Вроде Дафны, – снова подчеркнула она. – Дафна говорила, что они уселись в кружок, говорили о Мигеле и как бы им помягче с ним себя вести, когда он вернется.

– Если вообще вернется, – вставила Салли, констатируя очевидное.

– Господи, – протянула Линси, доставая пару темных очков из очередной сумочки «Биркин» (страусовой, цвета фуксии) и глядя на школьные ступеньки. – Видели этих типов?

Грейс повернула голову. У парадного входа два ее вчерашних знакомца, ирландско-латиноамериканский дуэт из вестибюля, беседовали с Хелен Кантор, первым заместителем Роберта Коновера. Никто из детективов ничего не записывал, но оба часто кивали.

Мендоза, сказала про себя Грейс. Мендоза с толстой шеей. А вслух спросила:

– Ты с ними разговаривала?

– Вчера утром, – ответила Салли. – Они пришли расспросить про аукцион, про комитет и все такое. Конечно, я бы им позвонила, но они явились ко мне раньше.

Незнакомая Грейс подруга Салли спросила:

– И что ты им рассказала?

– Ну, разумеется, что она пришла на собрание комитета у меня дома, и о том, что произошло на аукционе.

«А что же там произошло?» – нахмурившись, подумала Грейс.

– В каком смысле – «что произошло»? – пришла на помощь Аманда.

– Ну, тебе не кажется важным, что у Спенсеров за ней увивалось с десяток мужчин? По-моему, это кое-что значит. Я не говорю, что она своим поведением их приманивала. Дело тут не в том, что «сама напросилась и виновата», – дерзко заявила Салли. – Но разве это не важно, если поможет им раскопать, чьих это рук дело?

– А чьих это рук дело? – ужаснулась Линси. – Ты что такое говоришь? Это все муж! Он же исчез, верно?

– Ну, – сказала незнакомая Грейс женщина, – знаешь, может, тут наркотики замешаны. Может, какой-то наркокартель охотился за ее мужем, искали его, а нашли ее. Так что он где-то скрывается. Он же из Мексики! Оттуда и все эти нарковойны.

«Не из Мексики, – мрачно подумала Грейс. – Из Колумбии». Но если уж речь зашла о наркокартелях, она не была уверена, что для кого-то в этой компании есть разница.

С нее, похоже, уже довольно, и Грейс стала присматриваться, как бы улизнуть. Тут и там во дворике стояли группки мамаш, и все они, как ей казалось, обменивались одними и теми же слухами. Обычного веселья почти не было – это хорошо. Но в то же время в общем настрое преобладало какое-то смятение. Приняли к сведению трагедию, выразили озабоченность состоянием своих детей, и теперь, когда дежурные разговоры подходили к концу, Грейс ощутила нарастание некоего всеобщего любопытства. Телефургон стоял на улице, ему полагалось стоять вне территории школы, но они – мамаши – находились внутри. Как группе, разумеется, им это было не в новинку. Они привыкли, что их провожают к столам и отвечают на их телефонные звонки. Привыкли, что их детей принимают в лучшие школы города, привыкли обходить список очередности, делать заказы через персонального менеджера, привыкли проезжать в ворота строго охраняемого жилого комплекса, всего лишь дружески махнув рукой охраннику. Но Грейс полагала, что очень немногим из них когда-либо доводилось попасть на «внутреннюю кухню» уголовного расследования. И вот теперь они почти трепетали от оказываемого им внимания, но не настолько близко подошли к тому, чтобы представлять интерес для полиции. Для них это стало редкой возможностью, редким… ракурсом, расширявшим их повседневную рутину.

И тут кто-то окликнул ее по имени.

Грейс обернулась. Рядом стояла Сильвия. В толпе Грейс ее не заметила.

– Ты Роберта видела? Он тебя искал.

– Да, – равнодушно отозвалась Грейс. – Зачем?

Однако она догадывалась, зачем именно. Вполне логично, что Роберт выискивал среди родителей специалистов по психологии и психиатрии, чтобы попросить совета. Она пожалела, что он не сделал этого раньше, прежде чем вызвал психологов и своим загадочным электронным письмом заставил всех родителей хорошенько понервничать.

– Не знаю, – ответила Сильвия. – По-моему, за этим.

– Похоже на то, – согласилась Грейс. – Ну, если он хочет, я могу поговорить с ребятами.

– Он сказал, что завтра может открыть заднюю аллею, – добавила Сильвия.

Аллея пролегала между улицей и игровой площадкой за задним двором школы. Иногда ее использовали для проведения учебных пожарных тревог. Грейс и не предполагала, что вместо главного входа теперь откроют ее. «Времена хуже некуда», – мелькнуло в голове.

– Ой, я уверена, что хуже этого уже и быть не может, – сказала она Сильвии. – Все уляжется. Школа тут ни при чем.

– Надеюсь, ты права, – пожала плечами Сильвия.

Грейс покинула галдевших мамаш и вошла в вестибюль, а оттуда – наверх, где располагалась администрация. Стены вдоль лестницы украшали рисунки учеников, фотографии классов в рамках и плакаты мюзиклов и спектаклей из тех времен, когда Грейс сама училась в Рирдене. Проходя мимо, она машинально посмотрела на себя в предподростковом возрасте, когда они в седьмом классе ставили «Гондольеров» (она была в хоре), и, наверное, в сотый раз подметила, как резко выделялась прямая линия ее пробора, ослепительно-белая на фоне иссиня-черных косичек. Она не помнила, когда в последний раз заплетала косы. Или расчесывала волосы на прямой пробор.

Тяжелая дубовая дверь директорского кабинета была слегка приоткрыта, но она все-таки постучала.

– Роберт?

– Ой… – Он едва не выпрыгнул из-за стола. – Прекрасно. Ой, как хорошо, Сильвия тебя разыскала?

– Да, внизу.

– Ага. – Он все-таки выглядел немного растерянным. – Закрой-ка дверь.

Прикрыв дверь, Грейс присела на стул по другую сторону стола. Вполне ожидаемо она почувствовала себя нерадивой школьницей (или матерью таковой), которую вызвали в кабинет директора. Хотя этого с ней никогда не происходило – ни в качестве ученицы, ни теперь, в качестве родительницы. Она всегда была послушной и свято чтила правила, к чему приучила и Генри.

После нескольких секунд замешательства, во время которых Роберт вроде бы из-за какой-то странности забыл, зачем хотел ее видеть, Грейс произнесла, исключительно ради собственного успокоения:

– Какое ужасное происшествие.

– Просто страшное. – Роберт сел, как-то странно отводя от нее глаза. – Как твои дела?

Грейс нахмурилась.

– О, прекрасно. Я едва была с ней знакома, но ты поступил правильно, попытавшись сразу же взять дело в свои руки.

Об электронной рассылке она не сказала ни слова. Если бы директор хотел узнать на этот счет ее мнение, он бы просто спросил. Не спросил. На самом деле он, похоже, вообще не собирался ни о чем ее спрашивать.

Наконец Грейс поинтересовалась:

– Ты хочешь, чтобы я провела беседу с ребятами? Обычно я не работаю с детьми, но с радостью помогла бы, если в этом есть необходимость.

Роберт впервые посмотрел ей прямо в глаза.

– Грейс, – произнес он, – ты знаешь, здесь была полиция.

Она чуть выпрямилась на стуле.

– Ну, надо думать. Я полагала, что полиция явилась, чтобы сообщить тебе о случившемся, – сказала она очень осторожным тоном, тщательно подбирая слова. Но он по-прежнему глядел на нее так, будто пытался уловить некий главный смысл. «Да что он ломается?» – подумала она. В нем не осталось ни малейшего следа от непринужденного, восторженного, слегка подвыпившего Роберта, с которым она болтала в субботу вечером. Сколько дней прошло? Она сосчитала. Немного. Роберт выглядел каким-то пришибленным. Впрочем, напомнила себе Грейс, удивляться тут нечему.

– Вообще-то мы довольно долго говорили.

– О ее сыне? – нахмурилась Грейс. – О Мигеле?

Он кивнул. Луч утреннего солнца случайно упал ему на волосы, высветив их в совершенно невыгодном ракурсе: сквозь них просвечивала кожа головы. «Бедный Роберт, – поймала она себя на мысли. – Все пойдет по нарастающей. А у тебя такое милое лицо».

– Их очень интересовал финансовый статус Мигеля в школе, – объяснил он. – Зашла речь о его стипендии.

– Вот ведь странное дело, – ответила она, подумав: «Как и весь этот разговор». – Я в том смысле, какое им дело до его стипендии?

Роберт смотрел на нее, надув губы, и, похоже, пребывая в полном замешательстве.

– Грейс, – наконец выдавил он, – надеюсь, ты понимаешь, что мне нужно в полной мере сотрудничать с полицией. Я могу не до конца понимать скрытые пружины и механизмы, но данную ситуацию не контролирую.

– Хорошо, – озадаченно произнесла она. – Я… Не представляю, какое значение имеет школьная система предоставления стипендий, но, как ты сказал, главные тут они.

– Стипендия Мигелю предоставлена не школой. Ее не устанавливали и не проводили по обычным каналам.

«О господи, – мелькнула в голове шальная мысль, отчего Грейс вновь почувствовала себя подростком. – Спроси: а мое какое дело!» Затем, не найдя никакого рационального ответа, она просто всплеснула руками.

Роберт смотрел на нее не отрываясь, словно тоже утратил тонкую логическую нить неописуемо странного разговора. Сколько Грейс уже сидит в его кабинете? И по-прежнему понятия не имеет, зачем он хотел ее видеть. И с каждой секундой атмосфера становилась все более мрачной. Откровенно говоря, Грейс предпочла бы остаться внизу, даже в обществе истеричных взвинченных мамаш.

– Итак… – наконец заговорила она. – Ты хотел, чтобы я побеседовала с учениками? На утро у меня довольно плотное расписание, но я могла бы зайти днем.

– Ой… – Он сел прямо и улыбнулся очень вымученной улыбкой. – Нет. Очень мило и любезно с твоей стороны, Грейс. Но, думаю, тут у нас и без того забот полно.

Она снова пожала плечами и подумала: «Ну, тогда ладно. Я просто…» А потом быстро развернулась и вышла из кабинета, пожалев об этой встрече и разговоре с Робертом, встревоженная тем, как он вел себя и держался в чрезвычайно неприятных обстоятельствах. Снова проходя мимо своей фотографии с косичками и в костюме гондольера, она вдруг подумала, что директор, наверное, нуждался в помощи. Возможно, ему было слишком трудно облечь это в слова. «Происходящее просто сбивает меня с ног. Можно мне с тобой поговорить?» Грейс вдруг ощутила жуткую тревогу за него, почувствовав себя настолько виноватой, что замерла, ухватившись рукой за перила, и оглянулась. Но вернуться она не могла. Больше всего ей хотелось поскорее выбраться отсюда. На воздух. Сделать хоть глоток свежего воздуха.

Выйдя через парадные ворота, она повернула на восток по обсаженной деревьями улице, а затем на юг, в сторону Третьей авеню, направляясь, как ей казалось, к своему офису на Семьдесят шестой улице. Но на самом деле первые пациенты появятся не раньше чем через час, и когда она подумала, что зайдет в кабинет и усядется там в полной тишине (или, еще хуже, снова откроет компьютер), то вдруг поняла, что ей страшно. Сотовый телефон, который Грейс проверяла примерно каждые десять минут, по-прежнему не выдавал ничего нового и ничего такого, что может свести с ума.

«Си-эн-эн» предупреждала о землетрясении в Пакистане, реклама магазина, о котором она слыхом не слыхивала, – про скидку на совсем ненужный ей товар, обновленная рассылка из Рирдена, информировавшая родителей, что психологи смогут побеседовать с ними в столовой для учеников приготовительного класса после трех часов дня «насчет любых переживаний касательно эмоционального состояния ваших детей».

«Какими же мы все стали самовлюбленными! – думала она, разозленная и сбитая с толку. – Какие же мы чувствительные и непомерно важные люди! Я переживаю оттого, что в мире есть люди, убивающие женщин и бросающие их в „забрызганных кровью квартирах“, где их тела потом находят дети. По-моему, для детей это очень даже нехорошо. Это может породить у них „проблемы“. Может стать причиной „психологических травм“. А еще я не знаю, где мой муж».

Грейс добралась до офиса примерно за десять минут до появления первых пациентов, совершив привычный обход: включила свет, проверила туалет, пополнила запас салфеток и еще раз пробежалась по сегодняшнему расписанию. Похоже, намечается целая тема, думала она, просматривая назначения. Должна явиться пара, которая в прошлом году после романа мужа на стороне решила пожить порознь, а затем приняла взвешенное и твердое решение прийти к примирению, хотя Грейс (одобрительно отнесшаяся к этой попытке) не верила, что муж-сценарист и вправду перестанет ухлестывать за другими женщинами. Следующей придет женщина, «студенческие эксперименты» мужа которой с мужчинами снова обострили их отношения и во время сеансов сделались доминирующей темой. Сегодня она придет одна, и, хотя Грейс обычно не соглашалась принимать пары поодиночке, на этот раз была почти уверена, что совместные сеансы практически закончились и что жена захочет посещать ее одна после того, как супруги официально разошлись. А после было назначено время новой пациентке, жениха которой арестовали за растрату в компании, где они оба работали; женщина находилась в чрезвычайно подавленном состоянии. Затем Грейс предстояло отправиться на ужин к отцу.

И она не знала, где находится Джонатан. Она открыла электронный почтовый ящик и набрала его адрес. Ее очень раздражало, что она почти приказывала ему связаться с ней. Да, он бывал рассеянным. За многие годы он пропустил массу встреч, приглашений на ужин, скрипичных концертов сына и, разумеется, таких тупых праздников, как День матери или День святого Валентина, которые служили лишь для того, чтобы распродать побольше шоколадных конфет и поздравительных открыток. Однако всегда существовала причина, и причина такого свойства, что становилось стыдно за вопрос «почему?» – например, умирающий от рака малыш.

«Джонатан, – печатала она, – пожалуйста, позвони мне сейчас же. Буквально: КАК ТОЛЬКО ПРОЧТЕШЬ ЭТИ СЛОВА. С Генри все хорошо, – писала она, чувствуя вину за озлобление, которое сама наверняка почувствовала бы после получения вот такого письмеца. – Позвони мне как можно быстрее».

И она отправила письмо в чересполосицу интернет-серверов, чтобы оно отыскало его, где бы он ни находился, в каком бы городе на Среднем Западе действительно ни проходила бы конференция по детской онкологии. Но на самом ли деле это была конференция по детской онкологии? Может, он ее так назвал из-за своего интереса к детской онкологии, но сама конференция проводилась по общей педиатрии или по общей онкологии, или по какой-то смежной области медицины. Например… по новым препаратам, основанным на антителах или генных технологиях, или же это был семинар по паллиативной или даже нетрадиционной терапии. Ну, возможно, не по нетрадиционной терапии. Она представить себе не могла, что Джонатан захотел бы поприсутствовать на конференции по нетрадиционным методам лечения. Как почти все врачи, с которыми ему доводилось работать, Джонатан твердо придерживался канонов и принципов традиционной медицины. Грейс знала лишь одну его коллегу, которая проявляла интерес к тому, что она сама называла «параллельными лечебными методиками». Она давным-давно уехала из Нью-Йорка, чтобы практиковать где-то, как смутно припоминала Грейс, на Юго-Востоке.

Нет, но Грейс вполне могла бы и сама быть во всем виноватой, потому что постоянно отвлекалась… ну, на очень многое. На работу со всеми вытекающими, на сына, на благотворительность, на книгу, в конце-то концов! Она могла легко взять несколько не связанных между собой понятий, как педиатрия, онкология, авиаперелет, и каким-то образом «синтезировать» вполне правдоподобное явление: конференция по детской онкологии в Кливленде. «Как это похоже на меня!» – почти весело подумала она. Но это было совсем на нее не похоже. И никогда раньше ничего похожего не случалось.

Прибыла пара. Когда Грейс спросила, как прошла неделя, муж завел язвительный монолог о продюсере, в прошлом году купившем у него сценарий, но теперь, похоже, передумавшем ставить по нему фильм. Его жена с мрачным лицом сидела на другом краю кушетки, донельзя взвинченная, а муж все продолжал выстраивать пирамиду из антипатий и обид: на ассистента продюсера, который вел себя то пассивно, то агрессивно, явно не понимая, что в твоих же интересах любезно вести себя с людьми, если хочешь забраться повыше; на своего агента, которому понадобилось четыре дня для ответа на звонок, хотя на второй день его видели на обеде у Майкла, и он явно не возлежал на смертном одре, чтобы не суметь нажать несколько кнопок на телефоне.

Грейс, у которой голова шла кругом, то слушая, но не слыша, то делая вид, что слушает, кивала всякий раз, когда муж переводил дух, но не могла заставить себя перебить его, и от этого чувствовала себя просто ужасно. В свое время, когда она училась на выпускном курсе, бытовал студенческий анекдот, который казался ей тогда совсем не смешным. Два психоаналитика много лет каждое утро и каждый вечер ездили вместе на лифте – их кабинеты располагались по соседству. Один из них – мрачный, подавленный, согбенный от бремени обуревавших его пациентов проблем. Другой – всегда радостный и полный оптимизма. И вот после долгих лет таких разительных контрастов, мрачный психоаналитик обратился к своему коллеге: «Видите ли, я не понимаю. Наши пациенты переживают столько ужасных страданий. Как вы можете их целыми днями слушать и по-прежнему оставаться счастливым?» На что его коллега ответил: «А кто слушает-то?»

Грейс слушала всегда. Но сегодня, именно теперь, она просто не могла слушать. Не могла слышать.

Жена ерзала на месте, явно все больше возмущаясь после очередного словесного убийства, происходившего на другом конце кушетки. Актрисы, которая должна была пробоваться на роль, но явно была старовата. Молодого фаната Тарантино из числа посещавших семинар мужа по сценарному мастерству и пожаловавшегося на него в Фейсбуке, заявив, что он ничего собой не представляет, потому что по его работам не сняли ни одного фильма. Свояченицы, настаивавшей, что в этом году они все отправятся на Рождество в поганый Висконсин. Но это же смешно, потому что она их даже не любила и всегда доставала старшую сестру, его жену. Так с чего она взяла, что они целое состояние потратят на билеты и проторчат в аэропорту в самый суматошный день года? Это лишний раз доказывает, насколько она одержима бредовыми идеями.

– Да? – спросила Грейс.

Жена еле слышно выдохнула.

– Тут все дело в мамаше Сары, – продолжал муж. – Несколько месяцев назад она позвонила Саре и сказала ей, чтобы та забрала Коринн обратно на Мэдисон-авеню жить с нами. Знаете, как будто она может совать нос в дела моей семьи.

– Стивен, – угрожающим тоном проговорила жена.

– Но моя жена вежливо отказывается. Потому что она моя жена, а Коринн – моя дочь. И какие бы проблемы у нас ни возникали, мы справляемся, спасибо, без ее мамаши. Но теперь мы должны делать вид, что ничего этого не было, а потом лететь к черту на кулички на этот проклятый пудинг.

Грейс поняла, что должна сказать. Знала, что должна сказать хоть что-то. Но не сказала ничего.

– Они волнуются за меня, – заметила Сара, его жена. – Точно так же ты бы волновался за Коринн, если бы у нее случились неприятности. В семейной жизни.

– Я же вернулся, – раздраженно буркнул муж, словно это географическое перемещение сводило на нет все сопутствовавшие проблемы.

– Да, и они это понимают. Они знают, что мы пытаемся наладить жизнь, и просто хотели, чтобы все мы… – Грейс, посмотрев на мужа, заметила, что это «мы» не убедило его так же, как и его супругу. – …Поддержали друг друга на Рождество.

Он мельком глянул на нее и сказал:

– Я еврей, Сара.

– Мы все евреи. Не в этом дело.

И тут он взорвался. Это была его очередная «песчаная ловушка», раньше они во время сеансов в нее не попадали, но она так походила на остальные (его карьеру, постоянное вмешательство родителей, внезапно исчезнувшее безоговорочное обожание со стороны дочери-подростка), что Грейс могла из своего удобного кресла заранее увидеть подъемы и спуски оставшихся сорока минут их сеанса. А он все бушевал, а обе женщины как-то необычно молчали. Грейс глядела поверх их голов сквозь жалюзи, закрывавшие окно, на фигурные рамы и на оконное стекло, покрытое слоем нью-йоркской грязи. Раньше она давала Артуру, консьержу, немного денег, чтобы тот вымыл окно, но это было давно. Она подумала, что могла бы выскользнуть и сама его протереть, и никто даже не заметит. Вот тогда она по крайней мере сделала бы что-то значительное, и в окно заглянуло бы солнце. Если солнце вообще было. Она вдруг поняла, что не может вспомнить, солнечный ли сегодня день.

Когда сеанс закончился, Грейс собрала в кулак все оставшиеся у нее силы, чтобы не извиняться перед пациентами, после чего проводила их, настоятельно попросив не обсуждать рождественскую поездку до следующего сеанса и хорошенько подумать, как именно поступить, чтобы Рождество стало настоящим праздником для них и их дочери. Затем в остававшиеся до следующего пациента пять минут проверила телефон и электронную почту.

Ничего. По крайней мере ничего от Джонатана. Некая Сью Краузе из новостного телеканала «Нью-Йорк-1» оставила голосовое сообщение с просьбой сделать заявление о «ситуации» в Рирдене и спрашивая, не помнит ли она о Малаге Альвес чего-нибудь такого, чем могла бы поделиться с семью миллионами земляков ньюйоркцев. Конечно же, порадовало, что этот неприятный запрос появился на ее офисном, а не на мобильном телефоне или в ее личной электронной почте, но в то же время и разозлило. Нет, не все вечно рвались попасть в объектив телекамеры, чтобы крикнуть «И я тоже!», добавив пустопорожний вопль в поток информации о подлинной трагедии. Грейс удалила сообщение, но в это время снова зазвонил телефон, безмолвно замигав индикатором записи. Номер она не узнала, какой-то нью-йоркский мобильный, но воспроизвела сообщение, как только оно записалось.

– Доктор Рейнхарт-Сакс, это Роберта Зигель из «Страницы шесть».

Произнесено таким тоном, словно Грейс должна ее знать. Однако на самом деле Грейс все-таки знала, что такое «Страница шесть». Все знали, что это за издание, даже те, кто – как и она – отказывались окунаться в ежедневный поток сенсаций. То, что «Страница шесть» проявляла интерес к происходившему в Рирдене, не предвещало ничего хорошего, поскольку «Страница шесть» задавала тон всему общественному мнению. По крайней мере мнению того общества, которому было некуда девать свободное время.

– Мне говорили, что вы были хорошей подругой Малаги Альвес, и я хочу спросить, можете ли вы уделить мне несколько минут для разговора.

Грейс закрыла глаза. Оставалось загадкой, как ее повысили из «однажды виделись на собрании» до «хорошей подруги», но загадку эту, кажется, не стоило разгадывать. Это сообщение она тоже удалила, но прежде подумала, получила ли такое же сообщение от «Страницы шесть» еще одна «хорошая подруга» – Салли Моррисон-Голден. Грейс надеялась, что нет.

Явилась следующая пациентка и без лишних предисловий принялась плакать. Эта женщина отменила сеанс на прошлой неделе, муж ее теперь находился где-то в Челси, домашний адрес свой скрывал, достать его можно было только на работе, да и то оставив сообщение и дожидаясь, пока тот перезвонит. Сеансы его больше не интересуют, сказала, точнее – прорыдала она, разве что консультации адвоката. Звали ее Лиза, лет ей было около тридцати пяти, довольно спортивная, невысокого роста и, по ее собственному определению, «малость неуклюжая», что Грейс вполне могла подтвердить, поскольку та несчетное количество раз ударялась об один и тот же угол журнального столика. На этой неделе ей настойчиво посоветовали прекратить семейную жизнь – в довольно доброжелательной форме, что она сообщила Грейс почти дерзким тоном, – и назвали имя адвоката, которого нанял ее муж, а также несколько имен специалистов по бракоразводным процессам, которых ей порекомендовал адвокат мужа. («Это какая-то абсурдная вежливость? – терялась в догадках Грейс. – Или же тут просто все очень нечисто?»)

Плакала пациентка долго, сминая салфетку за салфеткой, то закрывая лицо руками, то открывая. Грейс старалась ей не мешать. Она подумала, что, наверное, трудно найти время выплакаться вволю, когда работаешь на износ в одной из самых суетливых общественных служб города, когда на руках пятилетние девочки, которые только что начали ходить в детский сад. Узнав, что муж Лизы уже съехал, Грейс взволнованно подумала, что ее пациентка больше не сможет жить в своей прежней квартире, и у нее не хватит средств, чтобы в следующем году определить девочек в частную школу, как ей того хотелось раньше. И по той же причине на сеансы тоже денег не будет.

Как выяснилось, у мужа – вот сюрприз! – был бойфренд, а у бойфренда имелась роскошная двухэтажная квартира на утопавшей в зелени улице в Челси, где – еще сюрприз! – муж Лизы теперь и обитал. Она выследила его, сквозь слезы призналась женщина.

– Другого выхода не было. К телефону он не подходил. Я оставила сообщение у него на работе, но он не перезванивал. А Сэмми все спрашивала, почему папа не провожает их в садик, и я, наконец, подумала: «Я ведь вру детям. А почему – сама не знаю».

– Наверное, вам было очень горько, – заметила Грейс.

– Я хочу сказать, – с горечью ответила Лиза, – ладно, я все понимаю, он разрушил семью. С ним все ясно – он гей. Но у нас же дети остались. И что мне им говорить? Что он ушел в корейский магазинчик за творогом и не вернулся? Да, и, кстати, ваша мама – слабоумная, потому что тот красавец-мужчина вроде бы как в нее влюбился, потом захотел жениться и завести детей, а она и впрямь ему поверила?

Грейс вздохнула. По этой проторенной дорожке они уже ходили.

– Я всегда была очень практичной и очень рациональной, понимаете? Хочу сказать – да-да, – что к худым блондинкам тоже не относилась. Я не куколка. И с капитаном футбольной команды на свидания ходить не стану. Я это знаю! И все шло хорошо, потому что, по правде сказать, капитан футбольной команды не очень-то был мне и нужен. Встречалась я с хорошими ребятами, ценившими во мне то, что я не пыталась казаться лучше, чем есть на самом деле. С одним из них у меня вполне могла сложиться нормальная жизнь, но внезапно появляется этот красавчик, и тут сразу мысль: «Значит, я могу его заполучить?» И точно так же все исчезает. По-моему, он думал, что я просто ослепну и настолько размякну, что не замечу, сколько же в нем дряни, когда сказал, что хочет жениться и завести детей.

– Но, Лиза, – обратилась Грейс к своей плачущей пациентке, – по-моему, многое из того, что Дэниел вам говорил, возможно, было правдой. Ему на самом деле хотелось жениться и обрести семью. Может, он говорил себе: «Мне так этого хочется, что… я попытаюсь задавить ту часть себя, что желает другого». Но сделать этого не смог. Как и большинство из нас. Влечение к тому, чего мы на самом деле хотим, пересиливает все на свете.

– Я не поступаюсь всем ради того, что мне хочется, – с легким раздражением ответила Лиза.

– Вы никогда не старались быть непривлекательной для мужчин, – сказала Грейс. – Знаете, мужчины в свое время принимали духовный сан, потому что хотели защитить себя от своей гомосексуальности. Вот какой ужас она в них вызывала. Вообще-то искать способ всю жизнь не быть сексуальным, очевидно, волевой поступок. Чтобы это показалось достойным принципом, человеку нужно сильно не любить свою сексуальную сущность или же бояться ее. И потом я бы не стала исключать тот факт, что Дэниел действительно любил вас – и до сих пор любит. Мне кажется, ему очень хотелось стать мужем и отцом. Он пытался сделать что-то, чтобы так и произошло, и потерпел неудачу. Но это целиком его проблема, а не ваша. Ваша же проблема заключается в том, что у вас была возможность гораздо раньше это предвидеть, и вы эту возможность упустили. Уверена, на каком-то этапе, все это поможет вам взглянуть на вещи по-иному, но не теперь. Сегодня вы погружены в печаль, что совершенно естественно.

– Вы хотите сказать, что я все изначально знала? – довольно резко проговорила Лиза.

«Да», – подумала Грейс, а вслух произнесла:

– Нет. Хочу сказать, что в контексте вашей настоящей любви к нему, вашей веры в него, а также факта, что вам хотелось того же, чего, по его словам, хотелось и ему, ваша способность ясно увидеть то, что вы заметили бы при других обстоятельствах, подпала под влияние субъективных факторов. Вы человек. Вам свойственно ошибаться, и ваши ошибки – не преступление. Чего вам точно не нужно сейчас делать – это казнить себя за то, что вы что-то проглядели. Смысла это никакого не имеет и забирает у вас массу энергии, а силы вам теперь нужны для того, чтобы поддержать себя и своих дочурок. К тому же я знаю, что Дэниел казнит себя за свою неспособность быть с вами честным.

– О господи, – протянула Лиза, снова потянувшись за салфеткой.

Какое-то время они сидели молча. Грейс почувствовала, как ее мысли, помимо воли, устремились в другую степь. Ей хотелось сосредоточиться на текущем, на чужой проблеме, пусть даже и очень серьезной. Ей было слишком больно думать о своей проблеме, которая, возможно, на поверку окажется вообще пустяком.