Эрагон. Возвращение Паолини Кристофер
В ту ночь не спал никто. Эрагон и Орик бодрствовали из-за немыслимого шума и бесконечной возни животных, которые продолжали сновать вокруг, залезая порой и в палатки. А эльфы не спали, потому что слушали волшебную песнь. Лифаэн и Нари бродили у костра, описывая бесконечные круги; Арья сидела, ничего не замечая и глядя голодными глазами в сторону Силтрима, ее загорелая кожа, казалось, истончилась от напряжения и туго обтянула выступающие скулы.
Эта всеобщая лесная какофония продолжалась уже часа четыре, когда на поляну с небес плавно опустилась Сапфира. Глаза ее как-то странно сверкали; она дрожала, выгибала шею, и дыхание толчками вырывалось из ее приоткрытой пасти. «Лес, – услышал Эрагон ее возбужденный голос, – полон жизни. И моя кровь тоже горит, как никогда прежде. Как у тебя, когда ты думаешь об Арье. И я… понимаю тебя!»
Эрагон положил руку ей на плечо, чувствуя, как сильно она дрожит и как тяжело дышит. Сапфира тихо что-то мурлыкала про себя, видимо подпевая эльфам, и тщетно пыталась сдержать обуревавшие ее чувства. Она то скребла землю длинными светлыми когтями, то свивалась в клубок, то распрямлялась, как пружина. Кончик ее хвоста метался по земле, как у кошки, готовой прыгнуть на невидимую другим жертву.
Арья встала и тоже подошла к Сапфире, но с другой стороны. И тоже положила руку ей на плечо. Они так и стояли втроем, объединенные в живую цепь, стояли и смотрели в лицо этой волшебной ночи.
Когда занялся рассвет, Эрагон сразу заметил, что на всех сосновых ветвях появились новые побеги. Новые побеги появились за эту ночь даже на самых крохотных кустиках снежноягодника. Лес дрожал и переливался новыми яркими красками, все вокруг было сочным, свежим, чистым. В воздухе разливался дивный аромат, как после сильного летнего дождя.
Сапфира встряхнулась и сказала Эрагону:
«Все… эта лихорадка, кажется, прошла; я снова прежняя. Но мне казалось, будто наш мир рождается заново… И я помогаю этому всем огнем своей души и тела!»
«И что теперь с „огнем твоей души“?»
«Не знаю. Мне, пожалуй, потребуется некоторое время, чтобы разобраться в том, что я испытала».
Поскольку музыка смолкла, Арья сняла свои чары с Эрагона и Орика и обратилась к Лифаэну и Нари:
– Ступайте в Силтрим и приведите пять лошадей – отсюда до Эллесмеры слишком долго идти пешком. А также дайте знать капитану Дамитхе, что стража Кериса нуждается в подкреплении.
Нари поклонился и спросил:
– А что нам сказать ей, если она спросит, почему мы оставили свой пост?
– Скажите так: то, на что она когда-то надеялась и чего так боялась, уже произошло: змея прикусила свой собственный хвост. Она поймет.
Эльфы отправились в Силтрим, сперва вынув из лодок все вещи и аккуратно сложив на берегу. Через три часа Эрагон услыхал хруст веток и вышел посмотреть, не возвращаются ли они. Эльфы ехали ему навстречу на горделивых белых жеребцах, ведя в поводу еще четырех таких же коней. Великолепные животные двигались среди деревьев с нескрываемой силой, грацией и осторожностью; их шкуры прямо-таки светились в зеленоватом полумраке леса. Но ни на одном не было ни седла, ни упряжи.
– Блётр, блётр! – прошептал Лифаэн, и конь под ним послушно остановился, роя землю темным копытом.
– Неужели у эльфов все лошади столь же благородны? – восхищенно спросил Эрагон и подошел ближе к одному из коней, пораженный его красотой.
Лошадки были небольшого роста, всего на несколько ладоней выше, чем пони, и эльфы легко маневрировали на них даже в густой чаще. Сапфиры, похоже, эльфийские кони совсем не боялись.
– Не все, конечно, – Нари тряхнул своей серебристой шевелюрой и засмеялся, – но большая часть. Мы выводили эту породу долгие столетия.
– И как же я на таком коне поеду?
– Эльфийский конь, – сказала ему Арья, – мгновенно подчиняется любому приказанию наездника, произнесенному на древнем языке. Скажи ему, куда ты хочешь поехать, и он отвезет тебя. Но не вздумай обижать его шлепком или грубым словом! Эти кони – не рабы наши, а друзья и помощники. И наездника они терпят лишь до тех пор, пока сами хотят этого. Ехать верхом на таком коне – большая честь. Мне ведь и яйцо Сапфиры тогда удалось спасти от Дурзы только потому, что наши кони почуяли ловушку и остановились. Этот конь не даст тебе упасть, если только ты сам не соскочишь с его спины; он сам выберет самый короткий и безопасный путь. В этом отношении на них очень похожи фельдуносты, прирученные гномами.
– Это точно, – проворчал Орик. – На фельдуносте можно мигом взлететь на любой утес и тут же спуститься с него, не получив при этом ни малейшей царапины. Но как же мы повезем провизию и прочие вещи, если на ваших лошадях нет седел? Я не поеду верхом, если у меня за спиной будет висеть тяжеленный мешок!
Лифаэн кинул к ногам Орика целую груду кожаных сумок и указал на шестого коня:
– А тебе и не придется!
Потребовалось всего полчаса, чтобы сложить все в сумки и нагрузить на спину шестого коня.
Затем Нари научил Орика и Эрагона тем словам, которыми они должны были пользоваться, управляя лошадьми: «ганга фрам» означало «вперед!», «блётр» – «стой!», «хлаупа» – «бегом!», а «ганга аптр» – «назад!».
– Вы можете отдавать им и другие приказания, если знаете еще какие-то слова древнего языка, – сказал Нари и подвел Эрагона к одному из коней. – Это Фолквир. Протяни руку.
Эрагон протянул к коню руку, и тот фыркнул, раздувая ноздри, обнюхал его ладонь и даже коснулся ее носом. Фолквир не возражал, когда Эрагон ласково погладил его по густой гриве.
– Хорошо, – сказал Нари с довольным видом и занялся Ориком.
Когда Эрагон сел верхом на Фолквира, Сапфира подошла ближе, и стало видно, что она еще не до конца пришла в себя после этой тревожной ночи.
«Еще только один день», – утешил ее Эрагон.
«Понимаешь… – дракониха помолчала. – Под воздействием эльфийской магии мне в голову пришли странные мысли… Раньше я все это считала весьма мало значимым, но теперь в моей душе точно выросла гора черного ужаса. Ведь каждое существо – чистое и прекрасное или же грязное и ужасное – всегда может найти себе пару среди своих соплеменников. А у меня такой пары нет и не будет. – Сапфира вздрогнула и зажмурилась, точно от боли. – Я совершенно одинока!»
Эта трагическая речь напомнила Эрагону, что Сапфире всего лишь немногим больше восьми месяцев. Теперь, правда, это уже почти никак не проявлялось – благодаря наследственным инстинктам и древней памяти предков, – и все же дракониха была, возможно, еще более неопытна в вопросах любви и продолжения рода, чем сам Эрагон с его робкими попытками ухаживать за девушками в Карвахолле и Тронжхайме. Жалость охватила Эрагона, и он постарался подавить ее, прежде чем это почувствует Сапфира. Она наверняка отнеслась бы к подобной жалости с презрением: ведь жалость и сочувствие никак не могли решить ее проблем. И Эрагон не нашел ничего лучше, чем сказать:
«Но ведь у Гальбаторикса есть еще два драконьих яйца. Помнишь, во время нашей встречи с Хротгаром ты сама говорила, что хотела бы спасти эти яйца. Если мы сумеем…»
Сапфира с горечью фыркнула:
«На это могут понадобиться годы! И даже если нам удастся добыть эти яйца, нет никакой гарантии, что они, во-первых, проклюнутся, а во-вторых, окажутся зародышами мужского пола. И я совершенно не уверена, что молодые драконы подойдут мне как партнеры. Видно, судьба отвернулась от моего народа и обрекла его на исчезновение!»
Она в отчаянии хлестнула хвостом, сломав при этом небольшое деревце. Казалось, она вот-вот расплачется.
«Ну, что я могу сказать? – Эрагон был искренне встревожен ее отчаянием. – Нельзя оставлять надежду, правда? Все-таки у тебя еще есть возможность найти себе супруга, но нужно быть терпеливой. Даже если с теми яйцами, что хранятся у Гальбаторикса, ничего не получится, драконы непременно должны существовать и где-то еще – в других, неведомых странах, как люди, эльфы и даже ургалы. Как только мы будем свободны от наших обязательств перед варденами, я помогу тебе отыскать их, хорошо?»
«Хорошо, – вздохнула Сапфира и, откинув голову назад, выпустила вверх облачко белого дыма, медленно растаявшее в ветвях деревьев. – Мне просто нельзя было распускаться и позволять чувствам командовать разумом».
«Ерунда! Нужно быть из камня, чтобы ничего не почувствовать, когда они ТАК поют. Но обещай, что не будешь думать об этом, когда ты одна».
Она внимательно посмотрела на него сапфировым глазом:
«Не буду».
У Эрагона сразу потеплело на душе; он чувствовал, как Сапфира благодарна ему за поддержку и ласково погладил ее по щеке.
«Ступай, ступай, маленький брат, – прошептала она, – мы с тобой увидимся позже».
Эрагону страшно не хотелось оставлять ее в таком состоянии, и он весьма неохотно последовал за Ориком и эльфами на запад, в самое сердце Дю Вельденвардена.
Он долго думал над словами Сапфиры и наконец решил посоветоваться с Арьей. Та нахмурилась и сказала возмущенно:
– А это – одно из самых больших преступлений Гальбаторикса! И я не знаю, существует ли решение этой проблемы. Но надеяться нужно. Мы должны надеяться!
Город в сосновом лесу
Эрагон так долго пробыл в лесах Дю Вельденвардена, что начал уже скучать по просторным лугам, по возделанным полям и даже по горам; ему надоели бесконечные стволы, ветви, закрывающие небо, и жидкий подлесок. Его полеты с Сапфирой не давали никакой надежды на то, что этот лес когда-нибудь кончится, – и сверху они видели лишь бескрайнее зеленое море густой растительности.
Довольно часто ветви над головой смыкались так плотно, что невозможно было сказать, в какой стороне солнце всходит и в какой садится. Уже одно это в сочетании с неизменным пейзажем вокруг вызывало у Эрагона стойкое ощущение того, что они напрочь заблудились в этом лесу, хотя Арья и Лифаэн сто раз уже пытались его успокоить, указывая на стрелку компаса. «Если бы не эльфы, – думал он, – я бы, наверное, блуждал по Дю Вельденвардену до конца жизни безо всякой надежды когда-либо вырваться на свободу!»
Когда шел дождь, из-за низкой облачности и мощных крон деревьев внизу воцарялся почти беспросветный мрак, словно путники были погребены глубоко под землей. Дождевые капли собирались на пышных колючих ветвях черных сосен, а потом маленькими водопадами разом обрушивались вниз, прямо на путников. Когда становилось совсем темно, Арья призывала на помощь светящийся кружок зеленого волшебного огня. Огонек этот плыл над ее правым плечом и служил единственным ориентиром в лабиринте неприметных лесных троп. Порой приходилось останавливаться и пережидать непогоду под каким-нибудь деревом, но и тогда дождевая вода, прятавшаяся в сплетении бесконечного множества ветвей, при любом неосторожном движении проливалась им за шиворот обильными струями.
Чем глубже уходили они в леса Дю Вельденвардена, тем гуще становились ветви деревьев, тем толще их стволы и тем дальше каждое дерево отодвигалось от соседей, желая обрести достаточно места для своей раскидистой кроны. Стволы сосен – голые коричневые колонны, вздымавшиеся ввысь, к окутанной мрачными тенями кроне, находившейся так высоко, что, даже запрокинув голову, ее было не рассмотреть, – в высоту имели не менее двухсот футов, выше любого дерева в Спайне или в Беорских горах. Эрагон измерил шагами окружность одного такого дерева и насчитал семьдесят шагов.
Он сказал об этом Арье, и та, кивнув, заметила:
– Это означает, что мы уже совсем близко от Эллесмеры. – Она легко, с затаенной деликатностью коснулась рукой корявого корня, словно плеча друга или возлюбленного. – Здешние деревья – самые древние в Алагейзии. Эльфы полюбили их сразу, стоило им попасть в Дю Вельденварден. И мы делаем все, что в наших силах, чтобы помочь этим замечательным деревьям и дальше расти и цвести. – Тонкий лучик света вдруг пробился сквозь тускло-зеленые ветви над головой, позолотив лицо Арьи и ее руку, показавшиеся Эрагону ослепительно яркими и светлыми на сумрачном фоне лесной растительности. – Мы вместе проделали долгий путь, Эрагон, – задумчиво промолвила Арья, – и теперь ты стоишь на пороге моего родного мира. Ступай же по нему легко и с осторожностью, ибо земля и воздух здесь насквозь пропитаны воспоминаниями, и ничто не является тем, чем кажется на первый взгляд… Ты сегодня не летай вместе с Сапфирой, хорошо? Это может быть опасно: здесь действует охранная магия, призванная защитить Эллесмеру. Да и сходить с тропы тоже не стоит.
Эрагон кивнул и отошел к Сапфире, которая лежала на подстилке из пышного мха и развлекалась: выпускала из ноздрей перья дыма и смотрела, как они, извиваясь, тают в вышине.
«Теперь мне и на земле места хватает, – вдруг сказала она. – Я больше не испытываю ни малейших затруднений».
«Вот и хорошо», – откликнулся Эрагон и верхом на Фолквире последовал за Ориком и эльфами – дальше, дальше в чашу этого молчаливого леса. Сапфира бежала с ним рядом. Ее чешуя то и дело вспыхивала синими искрами, а белые шкуры лошадей просто светились в сумраке, царившем вокруг.
Эрагон на мгновение остановился, пораженный мрачной красотой этого мира, дышавшего холодом далеких веков. Похоже, все оставалось неизменным под колючим пологом этих сосен в течение нескольких тысячелетий и уж не изменится впредь. Казалось, само время погрузилось здесь в сон, от которого ему никогда не очнуться.
Ближе к вечеру из полумрака вдруг вынырнул какой-то эльф. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь кроны деревьев, окутали его золотистым сиянием, и он казался облаченным в сверкающие доспехи. На самом же деле он был одет в легкие, какие-то летучие одежды, лоб пересекал серебряный обруч. Эльф был немолод, но лицо его поражало своим благородством и безмятежностью.
– Эрагон, – прошептала Арья, – покажи ему свою ладонь и кольцо Брома.
Эрагон снял перчатку и поднял руку, повернув ее так, чтобы эльф сперва увидел подаренный Бромом перстень, а потом – гедвёй игнасия. Эльф улыбнулся, на мгновение прикрыл глаза от счастья и простер руки в приветственном жесте. При этом благородство по-прежнему сквозило в каждом его движении.
– Путь свободен, – снова шепнула Арья и, отдав своему коню какую-то неслышную команду, двинулась вперед. Они объехали эльфа – так вода обтекает позеленевший от старости валун, – и стоило им миновать его, как он выпрямился, хлопнул в ладоши и исчез вместе с солнечным светом, только что его освещавшим.
«Кто он такой?» – спросила Сапфира.
И Арья пояснила:
– Это Гилдерьен Мудрый, принц Дома Миоландра, владеющего Белым Пламенем Вандиля. Он – хранитель Эллесмеры со времен Дю Фим Скулблака, нашей войны с драконами. Без его разрешения никто не может войти в этот город.
Через четверть мили лес несколько поредел, в нем даже появились прогалины, на которых плясали солнечные зайчики. Путники миновали арку, образованную двумя старыми соснами, склонившимися друг к другу и покрытыми наплывами смолы, и остановились на краю большой поляны.
Поляна была усыпана цветами – ярко-алые розы, голубые колокольчики, белоснежные лилии… Казалось, кто-то разбросал здесь охапки, груды рубинов, сапфиров и опалов. Дивный аромат цветов привлекал множество шмелей и пчел. Справа за кустами смеялся ручеек; на большом камне самозабвенно стрекотала парочка белок.
Эрагон, охотник, сразу решил: здесь наверняка ночуют олени, но потом стал различать в кустах и траве множество тропинок, явно проложенных не лесными зверями. Под кустами, где обычно царит густая тень, разливался мягкий теплый свет, а в контурах деревьев и трав было нечто немного неестественное, странное, но странность эта ничуть не бросалась в глаза. Эрагон поморгал, тряхнул головой, и зрение его вдруг прояснилось; ему словно надели наконец очки, благодаря которым все сразу обрело вполне узнаваемые формы. Да, эти дорожки явно проложены не животными. А то, что он сперва принял за купы кривоватых деревьев с переплетенными ветвями – весьма изящные здания, растущие прямо из земли в виде деревьев!
Вот, например, одно из таких деревьев словно раздулось внизу, и его ствол превратился в двухэтажный дом, корни которого уходят в землю. Оба этажа имели шестиугольную форму, только площадь верхнего была в два раза меньше площади нижнего, отчего дом немного напоминал детскую пирамидку. Крыши и стены дома представляли собой легкие деревянные пластины, укрепленные на шести мощных балках. Зеленый мох и желтые лишайники свисали с крыши над украшенными самоцветами окнами, имевшимися в каждой из шести стен здания. Парадная дверь издали выглядела, как таинственный черный провал или вход в пещеру, ибо находилась в углублении. Дверной проем был украшен загадочными резными символами и изящной аркой.
Другой дом сидел, точно птенец в гнезде, между тремя соснами, изогнутые ветви которых, соприкасаясь, переплелись в воздухе. Стоя на этих естественных балках, дом уходил вверх аж на пять этажей и казался удивительно легким. Перед домом стояла беседка из ивовых и кизиловых прутьев, в ней горели знаменитые эльфийские фонарики, выполненные в виде чернильных орешков и совершенно незаметные глазу.
Каждый из домов как бы дополнял и украшал окружающую природу, настолько с нею сливаясь, что порой невозможно было сказать, где кончается строение и начинается живое дерево. Архитектура и природа здесь обрели истинное равновесие. Вместо того чтобы властвовать в своем мире, эльфы предпочли принять его таким, какой он есть, и приспособиться к нему.
Вскоре показались и обитатели Эллесмеры – сперва это проявлялось в едва заметном движении, не более шумном, чем шелест сосновых игл, осыпающихся на землю под легким ветром. Затем Эрагон стал замечать то чью-то промелькнувшую руку, то чье-то бледное лицо, то изящную ножку, обутую в сандалию. Осторожные эльфы не торопились показаться пришельцам. А когда они наконец появились в пределах видимости, то не сводили глаз с Сапфиры, Арьи и Эрагона.
Здешние женщины не заплетали волосы в косы и не укладывали в прихотливые прически, позволяя им струиться по спине светлыми водопадами серебристого или песочного оттенка. Некоторые, правда, втыкали в волосы живые цветы. Эльфы-женщины были удивительно красивы – тонкой неземной красотой, скрывавшей, впрочем, их недюжинную силу. Эрагону эти существа казались безупречными. Эльфы-мужчины тоже поражали своей внешностью – высокие скулы, тонкие прямые носы, густые ресницы. Одежда эльфов представляла собой простые короткие туники – зеленые или коричневые – с каймой в осенней гамме: оранжевой, ржаво-красной, золотистой.
«Да, не зря их называют Светлыми Эльфами», – думал Эрагон, прикладывая пальцы к губам в знак приветствия, как его учила Арья.
Эльфы тут же все, как один, поклонились ему в пояс, заулыбались, засмеялись, а откуда-то из их толпы донесся звонкий женский голосок, напевающий:
- Гала о Вирда брюнхвитр,
- Абр Берундал вандр-фодхр,
- Бюртхро лауфсбладар экар ундир
- Эом кона даутхлейкр…
Эрагон тут же зажал уши, опасаясь, что и эта мелодия сродни заклинанию, которое они слышали ночью близ Силтрима, но Арья покачала головой и отняла его руки от ушей.
– Это не магия, – успокоила она Эрагона и сказала своему коню: – Ганга. Ступай назад. – Жеребец кивнул головой и послушно пошел прочь. – И вы тоже отпустите коней, – велела Арья своим спутникам. – Они нам больше не понадобятся и вполне заслужили отдых на конюшне.
Песня стала громче, когда Арья повела их по дорожке, выложенной мелкими камешками, среди которых мелькали кусочки зеленого турмалина, к ручью; дорожка вилась среди пышных кустов шток-розы, между странными, растущими из земли домами. Эльфы танцующей толпой следовали за ними, легко взлетая на ветки и со смехом пробегая у гостей над головой. Сапфиру они называли исключительно хвалебными именами – Длинный Коготь, Дочь Воздуха и Огня, Сильнейшая.
Эрагон улыбался, не скрывая радости и восхищения. «Здесь я мог бы жить!» В душе его разливался покой. Спрятанная в чаще Дю Вельденвардена, где столько же входов, сколько и выходов, надежно огражденная от внешнего мира, Эллесмера понравилась ему гораздо больше тех великолепных городов, что были построены гномами. Указав на один из домов, как бы находившийся внутри огромной сосны, он спросил у Арьи:
– Господи, как вы это делаете?
– Мы поем лесу на своем языке, вкладывая в песню всю свою силу и передавая эту силу ему; мы просим, чтобы деревья росли так, как нужно нам. Не только все наши здания, но и инструменты сделаны таким образом.
Они остановились у сплетения корней, создававшего как бы ступени огромной лестницы, наверху которой виднелась дверь, утопленная в стене из молодых сосен. Сердце Эрагона забилось, когда дверь вдруг распахнулась настежь словно сама собой, и за ней открылся великолепный зал – стены из стволов деревьев, а потолок, похожий на соты, образован сотнями переплетенных между собой ветвей. Вдоль двух стен стояло по двенадцать кресел, на которых расположились двадцать четыре представителя эльфийской знати.
Эти женщины и мужчины были прекрасны и мудры; их гладкие лица не тронуло ни время, ни старость; их проницательные живые глаза молодо и возбужденно сияли. Они смотрели на Эрагона и его спутников с нескрываемым восторгом и надеждой. В отличие от прочих эльфов, на поясе у многих из них висели мечи, рукояти которых усыпали бериллы и гранаты. Длинные волосы были на лбу перехвачены обручем.
Чуть дальше виднелось некое подобие белого шатра, раскинутого над троном с основанием из узловатых древесных корней. На троне восседала сама королева эльфов, прекрасная, как осенний закат, с гордым и властным лицом. Ее темные брови разлетались в стороны, как два крыла, яркие сочные губы напоминали ягоды падуба, а черные, как полночь, волосы скрепляла бриллиантовая диадема. Она была в тунике алого цвета; бедра обвивала золотая цепь; бархатный плащ, застегнутый под горлом, мягкими складками спадал до земли. Несмотря на свой повелительный вид, королева выглядела хрупкой, словно таила в себе огромную боль.
У ее левой руки стоял столбик, сделанный из кривоватого ствола деревца, с резной поперечиной, на которой сидел совершенно белый ворон. Ворон приподнялся, потоптался на месте и, склонив голову набок, уставился на Эрагона; в глазах его светился неподдельный разум. Рассмотрев гостя, ворон хрипло каркнул и пронзительным голосом выкрикнул: «Вирда!» Эрагон даже вздрогнул, такая сила таилась в этом загадочном слове.
Стоило им войти, и двери в зал тут же закрылись. Они подошли к королеве, и Арья, опустившись на колени на поросшую густым мхом землю, низко склонила перед ней голову. То же самое сделали Эрагон, Орик, Лифаэн и Нари. Даже Сапфира, которая никогда и никому не кланялась – даже Аджихаду и Хротгару! – поклонилась королеве эльфов.
Имиладрис встала и стремительно подошла к ним; плащ летел у нее за спиной, как крылья. Подойдя к Арье, она положила ей на плечи дрожащие пальцы и сказала звучным, дрожащим от волнения голосом:
– Встань.
Арья подчинилась. Королева долго вглядывалась в ее лицо, словно пытаясь прочесть некое зашифрованное в чертах Арьи послание. Потом она обняла Арью и горестно воскликнула:
– О, дочь моя! Как же я была несправедлива к тебе!
Королева Имиладрис
Эрагон был глубоко потрясен. Мало того, что его окружали стены этого фантастического зала, созданного живыми деревьями, а за этими стенами раскинулась совершенно сказочная страна; мало того, что перед ним стояла сама королева эльфов, так еще и Арья оказалась принцессой! С одной стороны, ничего удивительного в этом он не находил: в ее повадке всегда чувствовалась некая особая властность и гордость. И все же ему было страшно жаль, что это так, ибо теперь между ними возникла новая, непреодолимая преграда, а ведь он уже надеялся, что сможет со временем разрушить все то, что их разделяло прежде. Он тут же вспомнил пророчество Анжелы о том, что полюбить ему суждено женщину благородного происхождения. Но того, что принесет ему эта любовь – счастье или горе, – Анжела не знала.
Он чувствовал, что и Сапфира удивлена, хотя, скорее, удивлена приятно.
«Оказывается, мы путешествовали в обществе августейшей особы, даже не зная об этом», – заметила она.
«Интересно, почему она это скрыла?» – спросил Эрагон.
«Возможно, это было связано с грозившей ей опасностью».
– Имиладрис Дрёттнинг, – почтительно сказала Арья и снова поклонилась.
Королева отстранилась от нее так резко, словно ее укусила змея, и, закрыв лицо руками, повторила на древнем языке:
– О, дочь моя, как же я была к тебе несправедлива! С тех пор как ты исчезла, я не могла ни есть, ни спать. Меня измучили мысли о твоей судьбе, я боялась, что больше никогда тебя не увижу. Какая ужасная, жестокая ошибка! Как я виновата перед тобой! Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?
По толпе придворных пролетел шелест изумления.
Арья долго молчала. Потом сказала:
– Целых семьдесят лет я жила и любила, сражалась и убивала, но ни разу даже не поговорила с тобой, мать моя. Мы, конечно, живем очень долго, но даже и для нас семьдесят лет не такой уж маленький срок.
Имиладрис резко выпрямилась и гордо вздернула подбородок. Эрагон видел, что она вся дрожит.
– Я не могу изменить прошлое, Арья, как бы мне самой этого ни хотелось.
– А я не могу забыть того, что мне пришлось пережить.
– Ты и не должна забывать. – Имиладрис сжала руки дочери. – Я люблю тебя, Арья. Ты – это все, что у меня есть. Ты можешь, конечно, уйти, если считаешь нужным, но я должна сказать, что прежде хотела бы помириться с тобой.
Эрагон затаил дыхание; он боялся, что Арья или вообще не ответит, или, что еще хуже, отвергнет предложение королевы. Она явно колебалась. Потом опустила глаза и едва слышно сказала:
– Нет, мама. Я не уйду.
Имиладрис неуверенно улыбнулась и снова обняла дочь. На этот раз и Арья тоже обняла мать. На лицах собравшихся эльфов сразу расцвели улыбки.
Белый ворон подскочил на своей перекладине и прокаркал:
– И на двери написал то, что каждый в доме знал: «Друзья и подруги! Любите друг друга!»
– Помолчи, Благден, – сказала ворону Имиладрис. – Не всем хочется слушать твои жалкие вирши. – И королева повернулась к Эрагону и Сапфире. – Прошу извинить меня – я вела себя невежливо по отношению к вам, нашим главным гостям.
Эрагон коснулся пальцами губ и совершенно немыслимым образом вывернул правую руку перед грудью, как его учила Арья.
– Имиладрис Дрёттнинг. Атра эстерни оно тельдуин, – сказал он, не сомневаясь, что в данном случае ему полагается говорить первому.
Королевский ворон от удивления широко раскрыл глаза, но промолчал.
– Атра дю эваринья оно варда, – ответила Имиладрис.
– У натра морранр лифа унин хьярта онр, – завершил Эрагон ритуальное приветствие, заметив, как поразило эльфов то, что он знаком с их обычаями. И услышал, как Сапфира мысленно повторяет его приветствие, обращаясь к королеве.
Выслушав ее, Имиладрис спросила вслух:
– Как твое имя, дракон?
«Сапфира».
Лицо королевы вспыхнуло радостью узнавания, однако она лишь кивнула драконихе и промолвила:
– Добро пожаловать в Эллесмеру, Сапфира! А как твое имя, Всадник?
– Эрагон. Меня еще прозвали Губителем Шейдов, ваше величество. – На этот раз по устам придворных явственно пробежал шепоток; даже Имиладрис, похоже была потрясена.
– Ты носишь могущественное имя, – тихо сказала она. – Мы редко даем его нашим детям… Добро пожаловать в Эллесмеру, Эрагон, Губитель Шейдов! Мы долго ждали тебя. – Она перешла к Орику, поздоровалась с ним, задала ему несколько вопросов и вернулась на трон, зябко кутаясь в плащ. – Судя по тому, что ты, Эрагон, явился сюда всего через несколько месяцев после того, как яйцо Сапфиры было украдено, а также видя это кольцо, что у тебя на руке, и меч, которым ты опоясан, я догадываюсь, что Бром умер, не успев завершить твое обучение. Я бы хотела услышать всю твою историю целиком, включая смерть Брома и твою первую встречу с моей дочерью или ее первую встречу с тобой. Кроме того, я бы хотела узнать поподробнее о твоей миссии в Эллесмере, гном Орик, и о твоих приключениях, Арья, после того, как ты попала в засаду.
Эрагон уже столько раз все это рассказывал, что ему не составило труда еще раз пересказать свою историю королеве эльфов. В некоторых случаях, когда ему изменяла память, Сапфира дополняла его весьма точными описаниями, а порой он просто предоставлял ей возможность продолжать повествование. Под конец Эрагон вытащил из заплечного мешка свиток Насуады и вручил его Имиладрис.
Она взяла свиток, надломила печать и развернула пергамент. Прочитав послание, она вздохнула, на минутку прикрыла глаза, словно от боли, и сказала с искренним сожалением:
– Теперь я понимаю истинную глубину своего безумного поступка! Мои страдания могли бы закончиться гораздо раньше, если бы я не вывела свои войска и не отказалась принимать посланцев Аджихада, узнав, что Арья попала в засаду. Мне вообще не следовало винить варденов в ее гибели. Для такой старой женщины я вела себя просто глупо.
Вокруг все молчали; никто не осмеливался ни согласиться с королевой, ни опровергнуть ее слова. Призвав все свое мужество, Эрагон спросил:
– Но поскольку Арья вернулась живой, согласишься ли ты теперь помогать варденам, как когда-то? Иначе Насуаде не выстоять, а ведь я принес ей клятву верности.
– Моя ссора с варденами – это пыль, унесенная ветром, – сказала Имиладрис. – Не тревожься, Эрагон. Мы станем помогать им и даже больше, чем прежде, благодаря вашей победе над ургалами. – Она чуть наклонилась вперед и посмотрела ему прямо в глаза. – Ты дашь мне кольцо Брома, Эрагон? – (Без колебаний он снял с пальца кольцо и протянул его королеве.) Имиладрис бережно взяла кольцо и сказала: – Тебе не следовало носить его, Эрагон, поскольку предназначалось оно не для тебя. Однако же ты оказал такую помощь варденам и моей семье, что я отныне считаю тебя другом эльфов и в знак нашей дружбы дарю тебе это кольцо, и теперь все эльфы, куда бы ты ни пошел, будут знать: тебе не только можно доверять, но и нужно оказывать всяческое содействие.
Эрагон поблагодарил ее и снова надел на палец кольцо, а королева не сводила с него проницательных глаз, словно что-то решая про себя. Эрагону казалось, что она наперед знает все, что он может сказать или сделать.
– Таких вестей, какие принес ты, – вновь заговорила Имиладрис, – мы не слыхали в Дю Вельденвардене уже много лет. Мы здесь привыкли к более медленному течению жизни, чем обитатели всей остальной Алагейзии, и меня тревожит, что вскоре там могут произойти весьма значительные перемены, а мы, возможно, не успеем даже узнать об этом.
– А как же мое обучение? – Эрагон бросил пытливый взгляд на сидевших у стен эльфов, пытаясь угадать, нет ли среди них Тогиры Иконоки, который во время сражения при Фартхен Дуре проник в его мысли и освободил от мертвящего воздействия Дурзы. Тогира Иконока также подвигнул Эрагона на путешествие в Эллесмеру.
– Все в свое время, Эрагон. Но я боюсь, наша наука не пойдет тебе впрок, ибо ты еще не успел восстановиться после нанесенной тебе раны и не научился преодолевать воздействие магии шейдов. Пока ты этому не научишься, ты будешь лишь тенью той надежды, которую мы лелеяли более ста лет. – В словах Имиладрис упрека почти не чувствовалось, и все же они нанесли Эрагону тяжкий удар. Он понимал, что она права. – Твоей вины в том, что все так сложилось, нет, и мне, поверь, очень больно говорить об этом. Но ты должен понимать и всю тяжесть твоей ответственности и… твоей теперешней неполноценности. Прости, если я обидела тебя, но это так.
И королева повернулась к Орику:
– Прошло немало времени с тех пор, как представители твоего народа переступали порог наших залов, гном. Эрагон-финиарель объяснил мне причину твоего здесь присутствия, но, может быть, ты хочешь что-либо добавить?
– Только передать приветствие от моего короля Хротгара и просьбу, в которой теперь уже нет нужды: возобновить взаимоотношения с варденами. Кроме того, я здесь, чтобы проследить, с должным ли уважением относятся у вас к тому договору, который с таким усердием ковал Бром.
– Мы держим свое слово вне зависимости от того, дали мы его на языке людей или же на древнем языке наших предков. Я принимаю приветствия Хротгара и прошу передать ему также самые наилучшие пожелания. – Сказав это, Имиладрис наконец посмотрела на Арью; Эрагон догадывался, что с первой минуты она только и мечтает о том, чтобы услышать ее рассказ. – Итак, дочь моя, что же выпало на твою долю?
И Арья принялась неторопливо рассказывать о своем пленении и долгом, мучительном заточении в Гиллиде. Сапфира и Эрагон, рассказывая об этом, сознательно избегали подробностей, опасаясь чем-либо ее оскорбить, но сама Арья, казалось, не испытывала в этом отношении ни малейших затруднений. Ее ровный, точно лишенный эмоций рассказ, как ни странно, пробудил в душе Эрагона тот же бешеный гнев, как и в тот день, когда он впервые увидел ее страшные раны. Эльфы слушали Арью в полном молчании, лишь руки их крепче сжали рукояти мечей, а лица превратились в высеченные из камня маски от сдерживаемого холодного гнева. Одна-единственная слеза скатилась по щеке Имиладрис, но и она не проронила ни слова.
Когда Арья умолкла, один из эльфов легкой походкой подошел по укрытой мхами, точно ковром, дорожке к Арье и промолвил:
– Я говорю от имени всех нас, Арья Дрёттнинг. Знай, что сердце мое пылает при мысли о том, какие испытания выпали на твою долю. Этому преступлению нет прощения, его нельзя смягчить или оплатить, и Гальбаторикс должен быть за это наказан. Кроме того, мы в неоплатном долгу перед тобой за то, что ты сохранила в тайне местонахождение наших городов. Мало кто из нас смог бы противостоять силе шейдов так долго!
– Благодарю тебя, Даатхедр-водхр, – промолвила Арья в ответ.
Затем снова заговорила королева Имиладрис, и голос ее вдруг зазвенел как колокол:
– Довольно! Наши гости устали; мы слишком долго говорили о мерзких злодеяниях, и я не позволю, чтобы такой прекрасный и радостный день был испорчен бесконечным обсуждением былых страданий. – Дивная улыбка осветила ее лицо. – Моя дочь вернулась! У нас в гостях молодые дракон и Всадник! Это непременно нужно отпраздновать как подобает!
Имиладрис встала, выпрямилась во весь рост, высокая и потрясающе красивая в своей алой тунике, и хлопнула в ладоши. Откуда-то сверху на королевский трон и на всех присутствующих посыпался настоящий дождь из цветов лилий и роз, падавших, точно крупные снежные хлопья, и наполнявших воздух дивным ароматом.
«А ведь она даже не прибегла к древнему языку!» – подумал Эрагон и заметил, что королева, воспользовавшись всеобщим приятным замешательством, нежно коснулась плеча Арьи и еле слышно прошептала:
– На твою долю никогда бы не выпало столько страданий, если бы ты послушалась моего совета. Я была права, когда протестовала против твоего решения принять иавё.
– Я имела полное право самостоятельно принять это решение.
Королева помолчала, потом кивнула и протянула руку.
– Идем, Благден.
Прошелестев крыльями, ворон перелетел со своего насеста на левое плечо королевы. Все присутствующие склонились в поклоне, когда она прошествовала через весь зал к уже распахнутым дверям, за которыми ее ждали сотни эльфов. Она сказала им несколько слов на древнем языке, но Эрагон ничего не понял, а эльфы радостно закричали в ответ.
– Что она им сказала? – шепотом спросил Эрагон у Нари.
Тот улыбнулся:
– Она велела открыть бочки с самым лучшим нашим вином и разжечь костры для приготовления пищи, ибо сегодня ночью мы будем пировать и петь. Идем!
Нари, схватив Эрагона за руку, потянул его вслед за королевой и ее свитой, уже удалявшейся меж мохнатых сосен и прохладных папоротников. Оказалось, что, пока они беседовали в тронном зале, солнце почти село, и весь лес был пронизан его янтарными лучами; травы и стволы деревьев сияли так, словно их покрыли каким-то золотистым маслом.
«Ты ведь понимаешь, не правда ли, – услышал Эрагон голос Сапфиры, – что король Эвандар, о котором упоминал Лифаэн, это, должно быть, отец Арьи?»
Эрагон споткнулся и чуть не упал.
«Ты права… – сказал он. – И это значит, что его убил то ли сам Гальбаторикс, то ли Проклятые».
«Ну да, преступления Гальбаторикса – как круги на воде».
Процессия остановилась на вершине небольшого холма; эльфы уже установили там длинный стол на козлах и расставляли вокруг него стулья. Весь лес кипел бурной деятельностью. В преддверии вечера по всей Эллесмере вспыхнули веселые огоньки, а неподалеку от пиршественного стола запылал огромный костер.
Кто-то передал Эрагону кубок из того же странного дерева, на которое он обратил внимание еще в Керисе. Он залпом выпил прозрачное питье и задохнулся: горячий напиток обжег ему горло. «Больше всего это похоже на сидр с медом, – решил Эрагон, – только странно – отчего это у меня стали так чесаться кончики пальцев и уши? И зрение словно каким-то чудесным образом прояснилось?»
– Что это за напиток? – спросил он у Нари.
– Это фёльнирв! – рассмеялся тот. – Мы делаем его из очищенного сока бузины и лунных лучей. При необходимости сильный человек может целых три дня странствовать, питаясь лишь этим напитком.
«Сапфира, тебе необходимо его попробовать!»
Дракониха понюхала питье, открыла пасть, и Эрагон вылил туда из своего кубка остаток фёльнирва. Глаза Сафпиры вдруг расширились, она завиляла хвостом и заявила:
«Вот это да! А больше у тебя нет?»
Ответить Эрагон не успел: к ним, топая, подошел Орик и проворчал, качая головой:
– Дочь королевы! Хотел бы я прямо сейчас сообщить об этом Хротгару и Насуаде! Клянусь, им было бы о-о-очень интересно!
Королева Имиладрис, усевшись в кресло с высокой спинкой, снова хлопнула в ладоши, и откуда-то появилось четверо эльфов, несших музыкальные инструменты – две арфы из вишневого дерева и набор тростниковых свирелей; четвертый же – вернее, четвертая, – не несла ничего, ибо это была певица, и она незамедлительно воспользовалась своим дивным голосом.
В ее веселой песенке Эрагон понимал примерно каждое третье слово, но и этого оказалось достаточно, чтобы заставить его улыбаться. В песенке говорилось об олене, который никак не мог напиться из озера, потому что сорока все время дразнила и отвлекала его.
Вдруг взгляд Эрагона упал на маленькую девочку, притулившуюся за спиной у королевы. Присмотревшись, он, однако, понял, что это совсем не девочка: ее спутанные волосы были не серебристыми, как у многих эльфов, а совершенно седыми, выцветшими от времени; лицо ссохлось и покрылось морщинами, напоминая сушеное яблочко. Он не мог бы назвать это существо ни эльфом, ни гномом, ни человеком. Когда «девочка» поглядела на него и улыбнулась, он, к своему ужасу, заметил у нее во рту ряды острых хищных зубов.
Певица умолкла, и паузу тут же заполнили арфы и свирели. К Эрагону то и дело подходили эльфы, желавшие лично его поприветствовать, а также – и он чувствовал, что это для них гораздо важнее, – поздороваться с Сапфирой.
Эльфы по очереди изящно раскланивались с ним, поднося пальцы к губам; Эрагон отвечал им тем же, без конца повторяя формулу древнего приветствия. Затем ему задавали несколько вежливых вопросов о совершенных им подвигах, но все же куда больше их интересовала Сапфира. Бром когда-то говорил Эрагону, что постороннему не полагается вести мысленный разговор с драконом без разрешения Всадника, и эльфы строго придерживались этого правила: все свои вопросы они задавали Сапфире вслух, а уж она потом отвечала непосредственно тому или иному эльфу.
Сперва Эрагон с радостью предоставил Сапфире возможность беседовать с ними, но вскоре ему это надоело, ведь на него самого эльфы внимания почти не обращали, а он уже привык ко всеобщему вниманию и уважению за то время, что они прожили у варденов. Грустно улыбнувшись, он заставил себя не слушать славословия эльфов в адрес Сапфиры и просто наслаждаться празднеством.
Вскоре над поляной поплыли дивные ароматы – эльфы разносили на подносах всевозможные кушанья и деликатесы, а также замечательно вкусный эльфийский хлеб, только что испеченный и еще теплый, и великое множество маленьких медовых пряничков. Почти все яства были приготовлены из овощей, фруктов и ягод. Преобладали ягоды. Их можно было встретить во всем – от супа из голубики до малинового соуса. Роскошный пирог с грибами, сдобренными тимьяном, шпинатом и коринкой, стоял рядом с просторной салатницей, полной мелко нарезанных яблок, пропитанных сиропом и пересыпанных земляникой.
Но ни мяса, ни рыбы, ни птицы Эрагон на столе так и не обнаружил. В Карвахолле и других селениях Империи мясо всегда считалось признаком благополучия и высокого положения в обществе. Чем больше у тебя золота, тем чаще ты мог позволить себе бифштекс или тушеную телятину. Даже в небогатых семьях старались, поддерживая репутацию, каждый день подавать к обеду мясо. Но эльфам подобная философия была чужда, а ведь они могли бы с легкостью охотиться, применяя магию.
Но за стол эльфы садились весело и с невероятным энтузиазмом, чем весьма удивили Эрагона. Имиладрис восседала во главе стола; ворон Благден по-прежнему сидел у нее на плече; старый Даатхедр занял место слева от нее, Арья и Эрагон – справа, а Орик – напротив них. Далее расположились остальные эльфы, включая Нари и Лифаэна. У дальнего конца стола эльфы положили для Сапфиры большую резную плиту.
Уже вскоре после начала пира эльфы стали небольшими группками собираться вокруг Эрагона, весело с ним болтая, и его вскоре тоже охватило праздничное настроение. Он с удовольствием предавался веселью, царившему вокруг, слушая незнакомую речь и наслаждаясь теплом в душе, подаренным фёльнирвом. Где-то в отдалении звучала негромкая нежная музыка, будоража душу, и порой Эрагон замечал странный, как будто ленивый, взгляд узких глаз той седой женщины-ребенка с острыми зубами. Собственно, она, похоже, не сводила с него глаз, даже когда ела.
Как только выдалась небольшая пауза в бесконечной болтовне с эльфами, Эрагон повернулся к Арье, которая за это время не произнесла и десяти слов, и молча посмотрел на нее, удивляясь тому, кем она на самом деле оказалась.
Арья слегка шевельнулась и, прочитав его мысли, промолвила:
– Этого никто не знал, даже Аджихад.
– Что? – растерялся Эрагон.
– За пределами Дю Вельденвардена я никому не рассказывала о своем происхождении. Бром знал, конечно. Мы ведь с ним впервые в Эллесмере и познакомились. Но я попросила его держать это в секрете.
«Интересно, – подумал Эрагон, – а она мне все это объясняет из чувства долга или потому, что чувствует себя виноватой, потому что обманула нас с Сапфирой?»
– Бром как-то заметил: то, чего эльфы НЕ ГОВОРЯТ, зачастую гораздо важнее того, что они СКАЖУТ, – проговорил он задумчиво.
– Он хорошо понимал нас, – кивнула Арья.
– А все-таки почему ты молчала? Неужели это так важно, если бы кто-то узнал?
Арья ответила не сразу.
– Когда я покинула Эллесмеру, то совершенно не хотела, чтобы мне напоминали о моем происхождении. Да и ни к чему это было, если учесть, кем я служила для варденов, эльфов и гномов. Мое происхождение не имело ни малейшего отношения к тому, чем я занималась… и занимаюсь. – Она украдкой глянула в сторону Имиладрис.
– Ну, хоть нам с Сапфирой ты могла бы сказать!
Арью, похоже, задел прозвучавший в его голосе упрек, и она холодно заметила:
– У меня не было оснований предполагать, что мои взаимоотношения с Имиладрис сколько-нибудь улучшились за это время, так что рассказ мой ничего бы не изменил. И потом не забывай, Эрагон: мои мысли принадлежат только мне одной!
Эрагон вспыхнул, понимая, какой смысл она вкладывает в эти слова. Действительно, с какой стати она – дипломат, принцесса, эльфийка, да еще и старше не только его отца, но и его деда, – станет откровенничать с каким-то шестнадцатилетним мальчишкой?
– Хорошо хоть, – смущенно пробормотал Эрагон, – ты с матерью помирилась.
Она как-то странно усмехнулась:
– А разве у меня был выбор?
В эту минуту Благден, вспорхнув с королевского плеча, протопал на середину стола, смешно отвешивая направо и налево поклоны, и остановился перед Сапфирой. Хрипло прокашлявшись, он прокаркал:
- Драконы, как графины,
- Владеют шеей длинной.
- Но графины пиво пьют,
- А Драконы мясо жрут!
За столом стало тихо. Эльфы с ужасом ждали, как отреагирует на эту дерзкую шутку Сапфира. Сапфира долго молчала, поглощая пирог с айвой, потом выпустила из ноздрей клуб дыма, в котором Благден попросту исчез, и беззвучно прибавила – но так, что ее хорошо «расслышали» все эльфы за столом:
«И птицами тоже не брезгуют!»
Примолкшие было эльфы сразу развеселились и стали смеяться над Благденом, который, спотыкаясь, кашляя и хлопая крыльями, чтобы развеять дым, потащился обратно.
Читать бесплатно другие книги:
