Сыновья Ананси Гейман Нил

— Не думаю. Он описывал то, что слышал от других. Вроде как просто фиксировал чужие истории. И по большей части весьма неплохие. Там есть множество странных подробностей. Например, может, слышала, в Египте, если умирала очень красивая девушка или жена правителя, или типа того, ждали три дня и только тогда отправляли ее к бальзамировщику. Чтобы она сначала подгнила на жаре.

— Зачем? Ой, подожди! Я, кажется, догадываюсь, зачем. Фу какая гадость!

— Еще он пишет про битвы и вообще про самые обычные вещи. А еще про богов. Один парень побежал домой, чтобы сообщить об исходе сражения, бежал, бежал и тут видит — Пан на полянке. Пан ему и говорит: «Передай своим, чтобы они построили здесь храм в мою честь». Ну, парень ему пообещал и дальше бежит. Добежал, рассказывает, чем битва кончилась, а потом говорит: «Да, чуть не забыл, Пан хочет, чтобы ему посвятили храм». И это, понимаешь ли, сухие факты.

— Истории про богов, значит. И что ты этим хочешь сказать? Что у этих чуваков были глюки?

— Нет, — сказал Тень. — Я не об этом.

— Я книгу одну читала про мозг, — сказала она, скусывая заусенец. — Мне ее соседка по комнате дала, все уши про нее прожужжала. Там говорилось, что, типа, пять тысяч лет тому назад полушария головного мозга слились, а до этого люди думали, что если правое полушарие дает тебе какой-то сигнал, то это значит, с тобой разговаривает один из богов и внушает, что делать. Все дело в мозге.

— Моя теория мне больше нравится, — сказал Тень.

— Что за теория?

— Что раньше люди время от времени действительно сталкивались с богами.

— Н-да?

Повисла тишина: если не считать дребезга машины, гудения мотора и нездорового рычания глушителя. Потом Тень услышал:

— И ты думаешь, они до сих пор здесь?

— Где?

— В Греции. В Египте. На островах. Во всяких таких местах. Ты думаешь, если пройти по тем местам, где ходили эти люди, то увидишь богов?

— Может быть. Только мне кажется, люди не понимали, кто перед ними.

— Да это все равно что инопланетяне, спорим? — сказала она. — Теперь люди видят инопланетян. А раньше видели богов. Может, инопланетяне тоже засели у нас в правом полушарии.

— Что-то я не припомню, чтобы боги у людей кишки на анализы брали, — сказал Тень. — Или скот увечили. Наоборот, это люди им в жертву скотину забивали.

Сэм хихикнула. Несколько минут они ехали в тишине, а потом она сказала:

— Слушай, я тут вспомнила свою любимую историю о богах из начального курса сравнительного религиоведения. Хочешь расскажу?

— Валяй, — сказал Тень.

— Значит так. История про Одина. Древнескандинавского бога. Слышал о таком? Плыл как-то один викингский король на своем викингском корабле — произошло это, ясное дело, во времена викингов, — а на море полный штиль, и король говорит, типа, если Один пошлет нам ветер и мы доберемся до берега, я принесу ему в жертву одного из своих людей. Ну и вот. Поднимается ветер, и они пристают к берегу. Пристали, значит, и кидают жребий — кого приносить в жертву. И жребий падает на короля. Он от этого, конечно, не в восторге, и тогда все решают, что не будут его убивать, а повесят понарошку. Взяли телячьи кишки, намотали посвободнее ему на шею, а конец привязали к тоненькой веточке, взяли тростинку вместо копья, ткнули ему в бок и говорят: ну вот, мы тебя повесили… вздернули… или как там… принесли, короче, в жертву Одину.

Дорога заворачивала: Тожетаун (нас. 300 чел.), родина серебряного призера в конькобежном чемпионате среди детей младше 12 лет. По обе стороны от дороги стояли два огромных, просто исполинских для такого маленького городка похоронных бюро. А сколько вообще их нужно, подумал Тень, когда население всего-то триста человек?..

— Ну и вот. Как только они произнесли имя Одина, тростинка превратилась в копье и вонзилась королю в бок, телячьи кишки превратились в толстую веревку, веточка — в здоровенный сук на дереве, а само дерево вытянулось так, что земля ушла у короля из-под ног. Так он и умер, болтаясь на дереве, с раной в боку и почерневшим лицом. Бывают все-таки у белых людей ебнутые на голову боги, мистер Тень.

— Бывают, — согласился Тень. — А ты разве не белая?

— Я чероки, — сказала она.

— Чистокровная?

— Нет. Только на четыре пинты. Мама была белая. А отец настоящий индеец из резервации. Он приехал в наши места, через какое-то время женился на маме, тут я родилась, а потом они разошлись, и он уехал обратно в Оклахому.

— Вернулся в резервацию?

— Нет. Занял денег и открыл липовую «Тако Белл»,[42] назвав ее «Тако Билла». Живет себе, не горюет. Меня он не любит. Говорит, я полукровка.

— Грустно.

— Да он придурок! Я горжусь индейской кровью. Это помогает колледж оплачивать. Вдруг и работу поможет найти, если мои бронзовые побрякушки не будут покупать.

— Ну, как-нибудь сложится, — сказал Тень.

Он остановился в Эль-Пасо, Иллинойс (нас. 2500 чел.) и высадил Сэм у обветшалого домишки на окраине города. Во дворике стояла большая проволочная фигурка северного оленя, усеянная мерцающими фонариками.

— Зайдешь? — спросила Сэм. — Тетя угостит тебя кофе.

— Нет, — сказал он. — Мне надо ехать.

Она улыбнулась, и в этот момент — впервые — показалась ему беззащитной. Потом погладила его по руке.

— Ты классный, мистер, хотя тоже ебнутый.

— Полагаю, именно это и считается нормальным человеческим состоянием, — сказал Тень. — Спасибо за компанию.

— Да не за что, — сказала Сэм. — Если увидишь богов по дороге в Каир, ты уж будь добр, передай им от меня привет.

Она вышла из машины и направилась ко входной двери. Нажала на звонок и застыла у порога, даже не обернувшись. Тень подождал, пока ей откроют, и она, живая и здоровая, перешагнет порог дома, нажал на газ и вырулил обратно на шоссе. Он проехал Нормал, потом Блумингтон, потом Лондейл.

В одиннадцать вечера Тень начало знобить, он как раз подъезжал к Миддлтауну. Он решил, что ему нужно поспать, по крайней мере, за рулем больше оставаться было никак нельзя. Он припарковался у «Ночного пристанища», снял комнату на первом этаже, отдав деньги вперед — тридцать пять долларов наличными, — и первым делом пошел в ванную. Посреди ванной на кафельном полу лапками кверху лежал одинокий дохлый таракан. Тень взял полотенце и протер ванну изнутри, потом пустил воду. Прошел в комнату, снял одежду и сложил ее на кровати. На теле горели яркие темные синяки. Он залез в ванну, наблюдая за тем, как вода меняет цвет. Потом, как был голышом, постирал в раковине носки, трусы и майку, выжал и развесил на сушилке, которая торчала из стены прямо над ванной. Таракана он не тронул — к покойникам он относился с почтением.

Потом он залез в постель: хотел было посмотреть фильм для взрослых, но для того чтобы сделать заказ по телефону, нужна кредитка, а пользоваться ею было рискованно. И потом, он не был уверен в том, что его так уж порадует возможность просто наблюдать, как другие занимаются сексом, не имея никакой возможности заняться сексом самому. Все же он включил телевизор, трижды нажав на пульте кнопку «сон», чтобы через сорок пять минут телевизор автоматически выключился. Было без четверти двенадцать.

Картинка, как во всех мотельных теликах, была нечеткая, цвета на экране плыли. Он бессмысленно скакал по каналам, переходя с одного ночного шоу на другое, и не мог ни на чем сосредоточиться. Кто-то рекламировал какую-то фигню, фигня что-то делала по хозяйству и заменяла целую кучу другой всякой-разной фигни — у Тени дома не было ничего из всей этой кучи. Щелк. Мужчина в костюме объяснял, что грядет конец света и что Иисус — мужчина растягивал его имя так, что в нем появлялось еще два-три лишних слога — пошлет бизнесу Тени благоденствие и процветание, если Тень перечислит ему деньги. Щелк. Заканчивалась очередная серия «Чертовой службы в госпитале МЭШ» и начиналось «Шоу Дика Ван Дайка».

Последний раз Тень смотрел «Шоу Дика Ван Дайка» много лет назад, но в этом черно-белом мирке образца 1965 года было что-то умиротворяющее, поэтому он положил пульт на пол рядом с кроватью и выключил ночник. Он смотрел на экран слипающимися глазами и понимал, что с этим шоу что-то не так. Он, конечно, не мог вспомнить эту конкретную серию, и тут не было ничего удивительного: он вообще пропустил много серий. Странной ему казалась сама атмосфера на экране.

Главные действующие лица были озабочены запоями Роба. Он не появлялся на работе уже несколько дней. Они пришли к нему домой, а он заперся в спальне, и его еле уговорили оттуда выйти. Он напился так, что едва стоял на ногах, но даже и в таком состоянии был уморительно смешон. Его друзья, которых играли Мори Амстердам и Роз Мари, откололи пару гэгов и ушли. Потом его пришла утихомиривать жена, а он со всей дури врезал ей по лицу. Она села на пол и заплакала, и это был не знаменитый плач Мэри Тайлер Мур, а короткие безудержные всхлипы: она обхватила себя руками за плечи и шептала: «Не бей меня, пожалуйста, я все что хочешь, сделаю, только не бей меня больше, прошу тебя».

— Что за херня? — вслух сказал Тень.

Изображение растворилось в точечном фосфорном свечении. Когда экран загорелся снова, «Шоу Дика Ван Дайка» необъяснимым образом превратилось в «Я люблю Люси». Люси пыталась уговорить Рики выкинуть старый холодильник и купить новый. А когда Рики ушел, она направилась к дивану, уселась, закинув ногу на ногу, сложила руки на коленях и стала сквозь годы смотреть на Тень пристальным черно-белым взглядом.

— Тень, — сказала она, — нам надо поговорить.

Тень не ответил. Она открыла сумочку, достала сигарету, прикурила от дорогой серебряной зажигалки и отложила зажигалку в сторону.

— Я к тебе, между прочим, обращаюсь, — сказала она.

— Бред какой-то, — пробормотал Тень.

— Да что вы говорите! А вся твоя остальная жизнь образец нормальности, что ли?

— Ну не знаю. Но разговаривать с Люсилль Болл из телевизора уж точно на несколько порядков бредовее, чем все, что случилось со мной до сих пор, — сказал Тень.

— Я не Люсилль Болл. Я Люси Риккардо. Хотя вообще-то я даже не Люси Риккардо. Просто в данных обстоятельствах мне удобнее прикинуться именно ею. Вот и все.

Она неловко заерзала на диване.

— И кто же ты?

— Я? — переспросила она. — Хороший вопрос. Я телевизор. Ящик для идиотов. Я всевидящее око и мир катодного излучения. Я дебилятор. Святыня, на которую молится вся семья.

— Телевидение, что ли? Или кто-то конкретный из телевизора?

— Телевизор теперь — вместо алтаря. И люди на нем приносят мне жертвы.

— Какие жертвы? — спросил Тень.

— По большей части свое время, — сказала Люси. — Иногда друг друга. — Она подняла два пальца и сдула дым с воображаемого дула. А потом подмигнула — старый добрый жест из «Я люблю Люси».

— Ты тоже — божество? — спросил Тень.

Люси скорчила улыбку, по-женски манерно затянулась сигаретой.

— Можно и так сказать, — ответила она.

— Сэм передает тебе привет, — сказал Тень.

— Что? Сэм? Это кто? Ты о чем?

Тень посмотрел на часы. Было двадцать пять минут первого.

— Да неважно, — сказал он. — Ну, Люси-из-телика, о чем нам нужно поговорить? Слишком много народу в последнее время хочет со мной поговорить. И обычно это заканчивается тем, что я получаю в морду.

Камера наехала, взяв крупный план: вид у Люси был встревоженный, губы поджаты.

— Не нравится мне, что эти люди сделали тебе больно, Тень. Очень не нравится. Я бы никогда так с тобой не поступила, милый. Я хочу предложить тебе работу.

— И что я должен буду делать?

— Работать на меня. Я слышала, как обошлись с тобой эти гориллы; и то, как ты с ними расправился, произвело на меня впечатление. Эффектно, эффективно и со знанием дела. Кто бы мог подумать, что ты на такое способен. Они реально в штаны наложили.

— Да ладно!

— Они тебя недооценили, мой дорогой. Но я такой ошибки не допущу. Предлагаю тебе переметнуться в мой лагерь. — Она встала и подошла к камере. — Сам подумай, Тень: за нами будущее. За нами торговые комплексы, а твои дружки — все равно что дешевые аттракционы у дороги. Да у нас, черт возьми, интернет-магазины, а твои дружки сидят на обочине автострады и торгуют всякой доморощенной дрянью прямо с тележки. Хоть бы фруктами торговали, так нет же! Лужу, паяю, примуса починяю. Каждая четвертая подкова даром. За нами будущее и настоящее. А их срок годности истек еще позавчера.

Это была до боли знакомая речь.

— Ты знаешь жирного парня, который ездит на лимузине? — спросил Тень.

Она раскинула руки и смешно закатила глаза — забавная Люси Риккардо умывает руки, и пусть весь мир катится в пропасть.

— Тенхномальчика? Ты видел техномальчика? Он славный парнишка. Он тоже из наших. Просто он бывает не слишком вежлив с незнакомыми людьми. Будешь на нас работать, увидишь, какой он замечательный.

— А что если я не захочу на вас работать, Я-люблю-Люси?

В дверь к Люси постучали, за кадром раздался голос Рики, он интересовался, чем это его Лююси так дооолго там занимааается, ведь в следующей сцене они должны быть в клубе; тень раздражения пробежала по неестественному — будто из комикса — личику Люси.

— Черт, — сказала она. — Короче, сколько бы стариканы тебе ни платили, я плачу вдвое, втрое больше. Множь сразу на сто. Что бы они ни предлагали, я дам тебе гораздо больше. — Она улыбнулась: идеальная, озорная улыбка Люси Риккардо. — Все что пожелаешь, милый. Скажи, чего ты хочешь? — Она начала расстегивать блузку. — Ты разве никогда не хотел увидеть сиськи Люси?

Экран потух. Сработала функция «сон», и телевизор выключился. Тень посмотрел на часы: половина первого.

— Вот ведь, блин… — сказал Тень.

Он повернулся на бок и закрыл глаза. Ему пришло в голову, что его симпатии склоняются на сторону Среды, мистера Нанси и всей этой компании, а не на сторону их противников по одной простой и незатейливой причине: пусть они грязь и дешевка, и жрачка у них дерьмовая на вкус, но они по крайней мере не говорят штампами.

А торговому центру он в любом случае предпочтет аттракцион у обочины, даже самый дешевый, жалкий и мошеннический.

Утро застало Тень в дороге: он ехал по слегка всхолмленной, бурой местности, кругом только жухлая зимняя трава и облетевшие деревья. Снега как не бывало. В одном городишке, на родине серебряных призеров штата в забеге на триста метров среди девушек младше шестнадцати лет, он залил в говнотачку бензина и, надеясь, что не одна только засохшая грязь не дает его колымаге развалиться на части, там же, на заправке, прогнал машину через мойку. И с удивлением обнаружил, что мытая тачка — вопреки здравому смыслу — оказалась белого цвета и проржавела далеко не насквозь. Он поехал дальше.

В невероятно голубом небе застыли, словно на фотографии, клубы белого промышленного дыма, который поднимался из заводской трубы. С мертвого дерева взмыл ястреб и полетел ему навстречу, взмахи его крыльев распадались в солнечном свете, словно в стробоскопе, на серию стоп-кадров.

В какой-то момент Тень обнаружил, что подъезжает к Восточному Сент-Луису. Он хотел было его объехать, но не успел оглянуться, как оказался в промышленном районе, посреди квартала красных фонарей. Возле зданий, напоминавших временные склады, но гордо именовавшихся КРУГЛАСУТОЧНЫМИ НАЧНЫМИ КЛУБАМИ, а в одном случае даже ЛУТШИМ ПИП-ШОУ В ГОРОДЕ «ПАДГЛЯДИ», стояли припаркованные восемнадцатиколесные фуры и огромные грузовики. Тень покачал головой и проехал мимо, не останавливаясь. Лора любила танцевать, одетой или голой (бывали и такие памятные вечера, когда она переходила из одного состояния в другое), а он любил на нее смотреть.

В городке Ред Бад он пообедал: сэндвичем, запив его банкой коки.

Он проехал мимо поля, заставленного тысячами поломанных желтых бульдозеров, тракторов и «Катерпилларов».[43] Может, это кладбище бульдозеров, подумал он, и сюда бульдозеры приезжают умирать.

Он проехал мимо бара «Еще по одной». Потом проехал через Честер («Родину Попая»).[44] Тень заметил, что фасады домов, даже самых захудалых и никудышных, теперь часто были украшены белыми колоннами и наверняка в чьих-то глазах выглядели как настоящие дворцы. Он переехал через широкую реку с мутной грязной водой и громко хохотнул, когда разглядел на табличке название — «р. Большая Грязнуха». Он увидел три дерева, сбросивших к зиме листья и сплошь увитых бурым кудзу, который придавал им странные, почти человеческие очертания: издалека их вполне можно было принять за колдуний, скрюченных от старости ведьм, готовых открыть ему будущее.

Тень ехал вдоль Миссисипи. Он никогда в жизни не видел Нила, но слепящее полуденное солнце так сверкало на поверхности широкой бурой реки, что он сразу подумал о Ниле и его мутных водных просторах: не о нынешнем Ниле, а о том, который много веков тому назад пролегал, подобно артерии, через папирусные топи, питая и кобру, и шакала, и дикую корову…

Дорожный указатель предупредил его о том, что он подъезжает к Фивам.

Дорога шла по насыпи, поднимаясь над землей примерно на двенадцать футов, — он ехал по болотам. На фоне голубого неба — судорожное броуновское движение сотен черных точек: птицы.

Ближе к вечеру солнце стало садиться, и все вокруг окрасилось в волшебные золотистые тона; теплый и густой, точно заварной крем, солнечный свет преобразил мир, сделав его каким-то неземным и сверхреальным. Как раз в это время Тень промчался мимо знака, который сообщил ему о «Въезде в исторический Каир». Он проехал под мостом и оказался в маленьком портовом городке. Внушительное здание каирского суда и еще более внушительное сооружение таможенного управления были похожи на гигантские свежевыпеченные булочки, политые сиропом золотистого вечернего света.

Он припарковался в переулке и прогулялся до набережной. Но куда он вышел — на берег Огайо или Миссисипи — оставалось только гадать. На задворках одного из зданий стояли мусорные баки, и маленькая бурая кошка, принюхиваясь, скакала от одного к другому. В закатном свете даже у мусора вид был совершенно неземной.

По воздуху вдоль берега скользила одинокая чайка, взмахом крыла корректируя курс.

И тут Тень почувствовал, что он не один. На тротуаре, в десяти футах от него, стояла маленькая девочка в старых кедах и мужском сером шерстяном свитере вместо платья, стояла и рассматривала его с угрюмой серьезностью шестилетнего ребенка. Волосы у нее были черные, прямые и длинные, а кожа — такого же бурого оттенка, что и река.

Он улыбнулся ей. Но в ответ получил все тот же пристальный и дерзкий взгляд.

С берега донесся визг и вой, маленькая бурая кошка рванула прочь от опрокинувшегося мусорного бака, за ней гналась длинномордая черная собака. Кошка метнулась под машину.

— Эй, — позвал девочку Тень. — Ты когда-нибудь видела порошок-невидимку?

Девочка не ответила. Потом покачала головой.

— Не видела? — сказал Тень. — Тогда смотри.

Он вынул левой рукой четвертак, показал его с обеих сторон, потом сделал вид, будто бросает его в правую руку и крепко зажимает в кулаке. Потом он вытянул руку вперед.

— А теперь, — сказал он, — я возьму из кармана щепотку порошка-невидимки… — Тень засунул левую руку в нагрудный карман, выпустив четвертак, — и посыплю им руку, в которой держу монету… — он изобразил, что чем-то ее посыпает. — Смотри: монета тоже стала невидимой. — Он раскрыл правую ладонь — монеты в ней не оказалось, а потом, разыграв удивление, раскрыл левую — она тоже была пуста.

Маленькая девочка смотрела во все глаза.

Тень пожал плечами, сунул руки в карманы, в одну взял четвертак, в другую — сложенную пятидолларовую бумажку. Он хотел притвориться, будто достал их прямо из воздуха, а потом дать девочке пять баксов: они явно были бы для нее нелишними.

— Смотри-ка, — сказал он, — у нас зрителей прибавилось.

Черная собака с большущими ушами и маленькая бурая кошка, усевшись по обе стороны от девочки, пристально за ним наблюдали. Собака навострила уши, отчего вид у нее сделался комически настороженным. По дорожке в их сторону шел похожий на цаплю мужчина в очках с золотой оправой. Он оглядывался по сторонам, будто что-то искал. Наверняка хозяин собаки, подумал Тень.

— Ну, что скажешь? — обратился он к собаке, пытаясь развеселить девочку. — Классно получилось?

Черная собака облизнулась. А потом сказала низким, сдержанным баритоном:

— Видел я как-то Гарри Гудини, и поверь мне, парень, тебе до него далеко.

Девочка посмотрела на кошку с собакой, потом подняла взгляд на Тень, а потом бросилась бежать, да с таким отчаянным топотом, будто за ней гнались все черти ада. Животные проводили ее взглядом. Человек-цапля подошел к собаке, нагнулся и почесал ее за ушами. Уши стояли торчком.

— Не занудствуй, — сказал человек в очках с золотой оправой, обращаясь к собаке, — это ведь просто фокус с монетой. Он же тебе не побег из-под воды показывал.

— Ну, за этим-то, положим, не заржавеет, — сказал пес. — Он еще и не на такое способен.

Золотистый свет померк, стали сгущаться серые сумерки.

Тень сунул монету и пятидолларовую бумажку обратно в карман.

— Так-так, — сказал он. — И кто же из вас будет Шакал?

— Протри глаза, — сказал длинномордый пес и неторопливо зашагал по тротуару, бок о бок с человеком в золотых очках.

Чуть помешкав, Тень последовал за ними. Кошки как не бывало. Они дошли до большого старого здания, стоявшего между домами, окна которых были сплошь заколочены досками. Рядом с дверью висела табличка: ИБИС И ШАКЕЛЬ. СЕМЕЙНАЯ ФИРМА. ПОХОРОННОЕ БЮРО. С 1863 ГОДА.

— Меня зовут мистер Ибис, — сказал человек в золотых очках. — Полагаю, вы не откажетесь от легкого ужина. Моего друга, к сожалению, ждет работа.

Где-то в Америке

В Нью-Йорке Салиму страшно, поэтому он обеими руками стискивает свой чемодан с образцами и крепко прижимает его к груди. Он боится черных, ему не по себе от самого их взгляда, он боится евреев — тех, которые одеваются во все черное, носят шляпы, бороды и пейсы, он узнает с первого взгляда, а сколько их еще слилось с толпой! — он боится абсолютно всех, боится людей любых мастей и габаритов, целыми толпами высыпающих на улицу из своих высоких-превысоких грязных зданий; он боится гвалта автомобильных гудков, он боится даже воздуха, вонючего и вместе с тем ароматного, совершенно не похожего на воздух Омана.

В Америке, в Нью-Йорке Салим уже неделю. Каждый день он обходит две-три конторы, открывает свой чемодан с образцами и демонстрирует медные брелки, колечки, фляжки и крошечные фонарики, модельки Эмпайр стейт билдинг, статуи Свободы, Эйфелевой башни, у которых из-под краски поблескивает латунь; каждый вечер он отправляет факсы своему зятю Фуаду домой в Маскат, сообщая, что сегодня не получил ни одного заказа или, как в один прекрасный день, что заказов было сразу несколько (правда, мучительно сознавал Салим, выручки не хватало даже на то, чтобы покрыть стоимость авиабилета и проживание в гостинице).

По каким-то совершенно не понятным для Салима причинам партнеры Фуада по бизнесу забронировали ему номер в отеле «Парамаунт» на 46-й стрит. Салиму в отеле неуютно, отель Салиму не по карману, здесь он чувствует себя чужаком и не находит себе места.

Фуад женат на сестре Салима. Он не богат, но является совладельцем небольшого предприятия, выпускающего всякие безделушки, притом исключительно на экспорт — в другие арабские страны, в Европу, Америку. Салим работает на Фуада уже шесть месяцев. Салим немного побаивается Фуада. Факсы Фуада становятся резче по тону. Вечерами Салим сидит в своем номере и читает Коран, и Коран говорит ему, что все пройдет, что его пребывание в этом странном мире имеет свой срок и свой предел.

Зять дал ему тысячу долларов на дорожные расходы, но эта огромная, как ему сначала показалось, сумма таяла прямо на глазах. Когда только приехал, он раздавал чаевые всем подряд, так и норовил сунуть кому-нибудь лишний доллар — и все из-за страха показаться прижимистым арабом; а потом решил, что люди просто пользуются его щедростью, а может, и посмеиваются над ним, и вообще перестал давать на чай.

В первый и единственный раз, когда поехал на метро, он запутался, потерялся и не попал на назначенную встречу; теперь, если нет другого выхода, он берет такси, а в остальное время ходит пешком. Хлюпая ботинками, с онемевшими от холода щеками, взмокший от пота, он заходит нетвердой походкой в душные офисы; когда на авеню задувают ветра (тут все просто: они дуют с севера на юг, а улицы идут с запада на восток, поэтому Салим всегда знает, в какую сторону повернуться, чтобы встать лицом к Мекке), лицо так сильно мерзнет, что ему кажется, будто его хлещут по щекам.

Он никогда не ест в отеле (партнеры Фуада оплачивают только номер, за еду он должен платить сам); он покупает еду в фалафельных[45] закусочных и продуктовых лавках и, пряча под пальто, тайком проносит в отель, пока однажды не понимает, что никому до этого нет никакого дела. И все равно ему всякий раз становится не по себе, когда он заходит в тускло освещенный лифт с пакетами еды (чтобы найти и нажать кнопку нужного этажа, ему всегда приходится наклоняться и прищуриваться), а потом идет с ними по коридору до своей крошечной комнатки с белыми стенами.

Салим расстроен. Проснувшись утром, он получил гневный факс от Фуада: упреки, выговоры, недовольство — все вперемешку: Салим всех подводит: сестру, Фуада, партнеров Фуада, султанат Оман и вообще весь арабский мир. Если Салим не способен приносить фирме заказы, то и Фуад не считает себя обязанным держать его на работе. Они на него полагаются, а он живет в таком дорогом отеле. И непонятно, куда девает деньги. Живет в Америке султаном за чужой счет. Салим читает факс, не выходя из номера (где всегда слишком жарко и душно, поэтому прошлой ночью он открыл окно, и теперь здесь слишком холодно), а потом сидит с выражением глубочайшего страдания на лице.

Теперь Салим идет в деловой центр города. Он так сжимает в руках свой чемодан, будто там лежат не образцы, а рубины с бриллиантами. Квартал за кварталом он продирается сквозь холод, пока наконец на углу Бродвея и 19-й стрит не упирается в приземистое здание, на нижнем этаже которого расположился гастроном. Он поднимается по лестнице на четвертый этаж, в офис «Панглобал импортс».

Офис убогий, но Салим знает, что «Панглобал» сбывает на американском рынке почти половину безделушек и сувениров, ввозимых с Дальнего Востока. Настоящий, большой заказ от «Панглобал» мог бы окупить поездку Салима и обернуть поражение успехом, поэтому Салим сидит в приемной на неудобном деревянном стуле, покачивая на коленях чемодан с образцами, и глазеет на женщину средних лет с крашенными в дико рыжий цвет волосами, которая сидит за конторкой и без остановки сморкается в «Клинекс». Сморкается, утирается и бросает «Клинекс» в корзину.

Салим сидит с 10:30, он пришел за полчаса до назначенной встречи. Его кидает то в жар, то в дрожь, и ему даже кажется, что у него начинается лихорадка. Время еле ползет.

Салим смотрит на часы. Потом прокашливается.

Женщина за конторкой меряет его взглядом.

— Да? — говорит она. Но выходит у нее «га».

— Уже без двадцати пяти двенадцать, — говорит Салим.

Женщина переводит взгляд на часы.

— Га, — говорит она, — даг и ездь.

— У меня на одиннадцать была назначена встреча, — говорит Салим с заискивающей улыбкой.

— Мистер Блэндинг знает, что вы здесь, — недовольно говорит женщина. («Бизтер Блэддигг здает, ждо вы здезь».)

Салим берет со столика старый номер «Нью-Йорк пост». Читает он по-английски хуже, чем говорит, поэтому сквозь текст ему приходится продираться, будто он не читает, а разгадывает кроссворд. Он ждет: переводит взгляд с наручных часов на газету, потом с газеты на часы в приемной. Пухлый юноша с глазами обиженного щенка.

В двенадцать тридцать из кабинета выходят несколько мужчин. Они громко разговаривают, долдоня что-то на своем американском. Один из них, здоровый и пузатый, держит во рту нераскуренную сигару. Выходя из кабинета, он бросает на Салима быстрый взгляд. Женщине за конторкой он советует принимать лимонный сок и цинк — его сестра очень рекомендует цинк и витамин С. Женщина обещает следовать совету и протягивает ему несколько конвертов. Он кладет конверты в карман, а потом, вместе с остальными, выходит в коридор. На лестнице смех смолкает.

Ровно час. Женщина за конторкой открывает ящик, вынимает коричневый бумажный пакет и достает из него несколько сэндвичей, яблоко и «Милки Вэй», а следом — пластиковую бутылочку свежевыжатого апельсинового сока.

— Простите, — говорит Салим, — не могли бы вы позвонить мистеру Блэндингу и сказать, что я все еще жду?

Она поднимает глаза с таким выражением, словно не ожидала его здесь увидеть — будто бы они не сидели в пяти футах друг от друга в течение последних двух с половиной часов.

— У него обеденный перерыв, — говорит она. — У дего обедеддый берерыв.

Салим знает, просто нутром чует, что мужик с незажженной сигарой и был Блэндинг.

— А когда он вернется?

Она пожимает плечами, откусывает сэндвич.

— У него весь день расписан, — говорит она. — У дего безь день разбизан.

— Он примет меня, когда вернется? — спрашивает Салим.

Она пожимает плечами и сморкается.

Салим хочет есть, чем дальше тем больше, он чувствует себя обманутым и обессиленным.

В три часа женщина бросает на него взгляд и говорит:

— Од де бердёцца.

— Что, простите?

— Бизтер Блэддигг. Од зегодня бодьше де бердёцца.

— Я могу назначить встречу на завтра?

Она утирает нос.

— Бам дуждо базбанидь. Бзтречи даздачаюца долько ба тедефоду.

— Понятно, — говорит Салим. И улыбается: в Америке, твердил ему Фуад там, в Маскате, продавец без улыбки все равно что без одежды. — Тогда я завтра позвоню.

Он берет чемодан с образцами и спускается по длинной лестнице на улицу, где вместо холодного дождя начинает идти мокрый снег. Оценив перспективу долгого возвращения в гостиницу на 46-й стрит, по холоду, с тяжелым чемоданом, он подходит к краю тротуара и машет рукой приближающимся такси, не обращая внимания на то, горит на крыше лампочка или нет, но все они проезжают мимо.

Одно такси даже прибавляет скорость; колесо попадает в выбоину и грязная ледяная вода брызжет Салиму на пальто и брюки. На одно мгновение он задумывается, не броситься ли ему под колеса какого-нибудь большого автомобиля, но решает, что зять сильнее расстроится из-за чемодана с образцами, чем из-за него самого, и что горевать о нем будет только любимая сестра, жена Фуада (для отца с матерью он всегда был обузой, а его романтические увлечения были по необходимости недолгими и относительно анонимными): к тому же он не уверен, что машины едут с достаточной скоростью, чтобы сбить его насмерть.

Тут возле него останавливается порядком битое желтое такси, и Салим, радуясь, что сможет наконец прервать цепочку размышлений, залезает в машину.

Заднее сиденье заклеено серым скотчем-герметиком; на полуопущенной плексигласовой перегородке висят объявления, одно предупреждает о запрете курить в салоне, другое сообщает о стоимости проезда до аэропортов. Какая-то знаменитость, о которой он даже не слышал, записанным на пленку голосом напоминает ему о необходимости пристегнуть ремень безопасности.

— Отель «Парамаунт», пожалуйста, — говорит Салим.

Таксист что-то бурчит себе под нос, резко берет в сторону от обочины и встраивается в движение. Он небрит, на нем толстый серый свитер и черные пластиковые солнцезащитные очки. На улице пасмурно, сгущаются сумерки: у шофера, должно быть, проблемы со зрением, думает Салим. Дворники размазывают по стеклу уличный пейзаж: вместо четкой картинки — световые пятна и серые разводы.

Прямо перед ними, откуда ни возьмись, проскакивает грузовик, и таксист, поминая бороду пророка, шлет водителю грузовика проклятия.

Салим пытается прочесть имя на приборной панели, но не может разобрать ни буквы.

— Скажи, друг, ты давно работаешь таксистом? — спрашивает Салим на родном языке.

— Десять лет, — на том же языке отвечает водитель. — Ты откуда?

— Из Маската, — говорит Салим. — Это в Омане.

— В Омане? Я там был. Давно. Ты когда-нибудь слышал о городе Убар? — спрашивает таксист.

— Конечно слышал, — говорит Салим. — Затерянный Город Башен. Его нашли в пустыне, лет пять-десять назад, точно не помню. А ты участвовал в раскопках?

— Вроде того. Славный был город, — говорит таксист. — По ночам там обычно по три, а то и по четыре тысячи человек вставали лагерем: любой путник останавливался, чтобы отдохнуть в Убаре, и музыка там звучала, и вино лилось рекой, и река там тоже текла — поэтому и город стоял.

— Я об этом слышал, — говорит Салим. — А когда он погиб, тысячу лет назад? Или две тысячи?

Таксист не отвечает. Они останавливаются на красный свет. Когда зажигается зеленый, таксист не трогает с места, игнорируя немедленно раздающийся позади нестройный рев гудков. Салим нерешительно просовывает руку в щель над перегородкой и тормошит водителя за плечо. Тот резко, рывком вскидывает голову, дает по газам, и они, петляя, переезжают через перекресток.

— Сукаблянах, — ругается водитель по-английски.

— Ты, должно быть, очень устал, друг, — говорит Салим.

— Да я уже часов тридцать сижу за баранкой этого Аллахом забытого такси, — говорит водитель. — Это перебор. А спал всего пять часов, и перед этим еще четырнадцать крутил баранку. Перед Рождеством с такси напряженка.

— Надеюсь, ты хотя бы прилично заработал, — говорит Салим.

— Куда там! — вздыхает водитель. — Сегодня утром вез одного мужика от Пятьдесят первой стрит до Ньюаркского аэропорта. Только мы приехали, он как выскочит — и бегом в аэропорт, больше я его не видел. Плакали мои пятьдесят долларов, да еще самому пришлось платить за обратную дорогу.

Салим кивает.

— А я сегодня без толку полдня ждал встречи с одним человеком. Зять меня ненавидит. Я уже неделю в Америке, но так ничего и не продал, только деньги проедаю.

— А что ты продаешь?

— Дерьмо всякое, — говорит Салим. — Бессмысленные побрякушки да безделушки, сувениры для туристов. Страшное, дешевое, жуткое, никчемное дерьмо.

Таксист резко выворачивает руль вправо, что-то объезжает и снова движется по прямой. Салим удивляется, как он видит, куда ехать: в сумерки, в дождь, да еще в темных очках с толстыми стеклами.

— Дерьмо, значит, продаешь?

— Да, — говорит Салим, и его охватывает страх и ужас оттого, что он сказал правду.

— И никто не покупает?

— Нет.

— Странно. А зайдешь в магазин — все полки дерьмом завалены.

Салим нервно улыбается.

Впереди улицу перегораживает грузовик: перед ним стоит красномордый коп, кричит и размахивает руками, показывая, что объезжать нужно по соседней улице.

— Поедем другим путем, в объезд, по Восьмой авеню, — говорит таксист. Они сворачивают и оказываются в чудовищной пробке. Гудки исполняют какофонический концерт, но машины и не думают двигаться с места.

Водитель начинает клевать носом. Его подбородок постепенно опускается на грудь — все ниже и ниже. Он даже потихоньку всхрапывает. Салим, надеясь, что ничего плохого все-таки не случится, вновь протягивает руку и трясет его за плечо. Водитель приподнимает голову, и Салим задевает рукой его лицо, сбив солнцезащитные очки.

Водитель открывает глаза, берет очки и снова их надевает — но уже слишком поздно. Салим видел его глаза.

Машина под дождем еле ползет. Цифры на счетчике щелкают непрестанно.

— Ты убьешь меня? — спрашивает Салим.

Водитель сидит, поджав губы. Салим смотрит на него в зеркало.