Время колоть лед Хаматова Чулпан

Глава 26. Юра-музыкант и другие

В тесной гримерке Михайловского театра ритмично и громко ухает молокоотсос. Одной рукой удерживая его воронку у обнаженной груди, другой артистка Чулпан Хаматова пытается стащить с себя узкое концертное платье. Это май 2010 года. Только что здесь, в театре, закончился концерт фонда “Подари жизнь”. Всего три недели назад у Чулпан родилась дочь Ия. Молокоотсос трудится для нее. И Чулпан торопится, пытаясь за двадцать минут успеть сцедить молоко, чтобы попасть на ближайший самолет до Москвы, где ее ждет новорожденная дочь. И она отчаянно сцеживает молоко одной рукой, стаскивает платье другой и еще как-то пытается собрать разбросанные по гримерке вещи. Где-то в глубинах набросанного в сумку реквизита звонит телефон. “Черт! – бормочет Чулпан. – Не вовремя”. Свободной рукой выкидывает всё из сумки, пытаясь добраться до телефона. Но на экране – незнакомый номер. Она сбрасывает звонок и продолжает собирать вещи. Телефон звонит снова. Чулпан снова сбрасывает. Но и телефон не хочет сдаваться. Хаматова включает громкую связь. Сквозь гул молокоотсоса слышно: “Сейчас с вами будут говорить – не вешайте трубку”. “Чушь какая-то”, – сердится Чулпан и нажимает отбой. Телефон, тоже как будто рассердившись, перезванивает: “Не вешайте трубку – с вами будут говорить”. Чулпан, в бешенстве: “Кто – будет? Я сейчас не могу” и отключает вызов. Но телефон перезванивает: “Настоятельно вас прошу, не вешайте трубку! С вами будут говорить!” – “Да кто?!” – “Я говорю вам – не вешайте!” – голос звучит почти угрожающе. Хаматова сдается и не решается нажать отбой. И тут сквозь гул молокоотсоса прорывается мужской голос: “Здравствуйте, Чулпан. Это Путин”. От нелепости ситуации и смущения, что вот звонит премьер-министр, а она – голая, да еще и звук этот, который ни с чем не спутаешь, Хаматова вскакивает, и трубка телефона отлетает в дальний угол гримерки. Из ее недр, заглушаемые молокоотсосом, слышны только отдельные слова. Чулпан отчаянно борется со смехом и с молокоотсосом. И, в конце концов, выключает его. Становится отчетливо слышно: “…этот прекрасный концерт. Спасибо большое”. – “Большое спасибо вам”, – говорит Чулпан. Отбой.

Она так и стоит, прижав к груди воронку молокоотсоса. В полной тишине с Хаматовой, оглушительно шурша, падает концертное платье. КАТЕРИНА ГОРДЕЕВА

ГОРДЕЕВА: В историю концерт две тысячи десятого года, вероятно, войдет как концерт, на котором был Путин?

ХАМАТОВА: Владимир Владимирович, безусловно, стал едва ли не центральной фигурой и самого концерта, и всего того, что происходило вокруг. Только мы так не задумывали. Мы вначале вообще не задумывали никакого концерта. А потом появился Кехман.

ГОРДЕЕВА: “Банановый король” Владимир Кехман, который теперь в Новосибирске руководит театром?

ХАМАТОВА: То, что он делает сегодня, мне, честно говоря, не хотелось бы обсуждать, а про то, что он “банановый король”, когда мы познакомились, представь себе, я ничего не знала. Зимой две тысячи восьмого года я снималась в Португалии в кинокартине “Америка”. И тут мне звонят от этого самого Кехмана и приглашают на какое-то суперкрутое мероприятие в только что отремонтированном Михайловском театре в Санкт-Петербурге. Причем приглашение звучит так, как я всегда мечтала: в Михайловском выступают звезды балета, а меня зовут просто поприсутствовать в красивом платье как соучредителя фонда “Подари жизнь” и получить чек на большущий перевод для фонда. И всё, представляешь? “Вишенка на торте”! Самое интересное, что именно так всё и происходит: прилетаю, меня селят в шикарную гостиницу, я надеваю платье, выхожу на сцену Михайловского театра, произношу несколько предложений про фонд, и на наш счет поступают огромные деньги, собранные на этом благотворительном концерте.

Однако после концерта ко мне подходит сам директор Михайловского театра Владимир Абрамович Кехман. И предлагает сотрудничество.

ГОРДЕЕВА: Какого рода?

ХАМАТОВА: Он предлагает помощь. Говорит, что вхож в высокие кремлевские кабинеты, что любит наш фонд и готов помогать своими связями. А нам помощь остро нужна, потому что в воздухе носится непонятно в чьем мозгу родившаяся идея исключить специальность онкогематолога из минздравовского перечня – что означает для наших врачей невозможность работать, ведь это их специальность, – циркулируют слухи о том, что нашу клинику могут отобрать, и так далее. У нас в фонде тогда состоялось экстренное совещание, на котором было решено сместить публичный акцент с нас с Диной на врачей. Мы ставили условие, что на публичных мероприятих появляемся только вместе с врачами, только рядом с ними даем интервью, только вместе с ними фотографируемся.

ГОРДЕЕВА: Это, кстати, довольно странно вот с какой точки зрения: ты же звезда, всенародно известная артистка, от интервью с которой не отказалось бы ни одно СМИ. Скорее, ты нужна прессе, а не пресса тебе. В этом смысле отношения “журналисты – селебрити” – штука достаточно прозрачная, хоть и не самая приятная для журналистов. Но ты говоришь, что сделала обязательным условием присутствие на интервью с тобой врачей. То есть пресса, журналисты для тебя стали чем-то вроде инструмента в выстраивании пиар-стратегии фонда. Не твоей как актрисы, а именно фонда.

ХАМАТОВА: Ты знаешь, я, кажется, прошла все стадии общения с прессой: от безграничного доверия до ненависти и презрения. Доверия – потому что знаю прекрасного журналиста Диму Муратова и знала – Серёжу Кушнерёва и Серёжу Говорухина. А презрения – потому что именно журналисты и их камеры, их слежка и вынюхивание стали однажды просто кошмаром моей жизни. Это началось в конце девяностых: я выпустилась из института, снялась в “Стране глухих”, и в прессе началось сумасшествие. Одно издание пишет, что я секс-символ, другое называет мои глаза самыми невинными, а в третьем меня нарекают “девочкой-жертвой”. Я обвешана всевозможными ярлыками и при этом живу свою жизнь, куда доверчиво впускаю всех. Всех журналистов в том числе, поначалу не слишком-то понимая, что им нужно. Я – бедная артистка, у меня однокомнатная квартира, двое детей, я вожу их в детский сад. Зачем в этот момент меня надо фотографировать? Ну вот ты, Катя, как журналист скажи: что в этом такого экстраординарного – артистка в трениках в восемь утра ведет детей в детский сад?

ГОРДЕЕВА: Представь себе, что, скажем, Ума Турман ходит в магазин, ест в кафе, заправляется на заправках. Она – выдающийся человек в рутинной ситуации. И всем, кто когда-либо заправлял машину, ел в кафе или ходил в супермаркет, любопытно посмотреть, как с этим справляется полубогиня.

ХАМАТОВА: Но в моем случае журналистов явно интересовала не я – Чулпан Хаматова, а какие-то прикладные, желтые или жареные подробности, за которые им потом заплатят деньги. Им неважно, каким путем они эти подробности добудут, что будет со мной, с моими детьми. С самого начала моего общения с прессой всё время повторялось одно и то же: журналисты приходят, разговаривают со мной, фотографируют, допустим, всю семью в нашем прекрасном доме, где жили мы с моим мужем Ваней, Ольгой Владимировной Волковой и ее мужем Володей – и всегда была куча народу, родных, близких, друзей. Такой гостеприимный открытый дом. Но всё, что там происходит, потом интерпретируется так, как выгодно изданию – жестко, обидно, с какими-то домыслами и инсинуациями. Потом у меня рождается Арина, которую мы с Ваней вносим в дом через черный ход, потому что у парадного дежурят папарацци. И дальше это нарастает как снежный ком. Потом, удочерив Асю, я вынуждена была прекратить всякое общение с прессой, не реагировать на попытку приписать ей тех или иных отцов, а мне мужей. Понимаешь, в чем проблема: этим журналистам была интересна не я, не наша семья и даже не дети. Им было интересно только то, что продается.

ГОРДЕЕВА: Это следствие ущербного развития в нашей стране желтой прессы, которая, поверь, тоже может выглядеть достойно. Основные принципы “нашего” пути однажды при мне сформулировал тогдашний генеральный директор НТВ Владимир Михайлович Кулистиков: “Вот есть новость, – поучал он молодых журналистов, – собака покусала человека. Это неинтересная новость, никто не будет это смотреть. Есть другая новость: собака покусала Аллу Пугачёву – это уже поинтереснее, может, и возьмем. Но суперновостью будет то, как Алла Пугачёва покусала собаку”. Такие задачи ставились перед молодой порослью “желтых” журналистов. И они старались их выполнить.

ХАМАТОВА: Но если Алла Пугачёва не кусала собаку, то они подтасовывали факты таким образом, чтобы получалась, будто кусала, – и именно в этом моя претензия. Как-то НТВ снимал репортаж о закладке первого камня в фундамент реабилитационного лагеря “Шередарь” для детей, перенесших рак. Я туда приехала со своими девочками. Знаешь, о чем вышел репортаж? О том, что меня выгоняют из “Современника”, что я расстаюсь с любимым и что у меня проблемы с детьми. Причем в этом репортаже были и мои слова! Они нарезали, по фразе, то, что я говорила на закладке камня, таким образом, что вышел нужный им желтый сюжет.

Финальный аккорд – история со мной и Серёжей Маковецким на съемках “Гибели империи”. Я в тот день заболевала: температура, головокружение, общее помраченное состояние. Но мы с Маковецким сидим на гриме, готовимся к съемкам. И вдруг откуда-то возникает журналистка. Никто ее не звал, никто с ней не договаривался, но она вот буквально в ноздри пролезла. Мы с ней пытаемся вежливо попрощаться: у меня температура, Маковецкий категорически не хочет никаких интервью давать. Но у нее план горит! Она настойчиво сует мне микрофон: “Вот вы, когда снимались в фильме «Московская сага»… – а я в нем не снималась! – что вы чувствовали?” – “Но я не снималась в этом фильме”. Однако ее не собьешь! Она говорит: “Тогда расскажите какую-нибудь веселую… – и очень громко перед моим носом щелкает пальцами, – …самую веселую, какую знаете, историю со съемок фильма «Московская сага»”. Я зеленею лицом – и от температуры, и просто от бешенства, а Серёжа Маковецкий не выдерживает. Он вскакивает и, точь-в-точь повторяя ее жест, щелкает пальцами перед ее носом и рычит: “А не хотела бы ты на хуй уйти отсюда!” И закрывает дверь. Это интервью было последним до момента появления фонда.

ГОРДЕЕВА: Фонд изменил твои отношения с прессой?

ХАМАТОВА: Фонд многое изменил, Катя. Для развития фонда, для освещения всего того, что происходит в фонде и благодаря фонду, для рассказа о наших врачах нужна была публичность. И, не сразу правда, мы начали выстраивать ее именно так, как всё происходит и до сих пор: я практически не даю интервью, в которых нет возможности рассказать о фонде…

ГОРДЕЕВА: Но мы остановились на том, что у фонда появился новый друг – “банановый король” Владимир Кехман.

ХАМАТОВА: Он хоть и “банановый король”, как ты говоришь, но, приходя в фонд, приносил нам черешню. И ее было столько, что мы ели сами и еще отдавали в хоспис, который, как известно, находится через дорогу от офиса “Подари жизнь”. Из знакомства с Кехманом как бы сами собой вытекают два обстоятельства: у нас появляется защитник и помощник в высоких кремлевских кабинетах – мы тогда были уверены, что Владимир Абрамович туда вхож, – и мы делаем большой концерт в Михайловском театре.

ГОРДЕЕВА: Мы придумываем, что это будет “Маленький принц”. И пишем с тобой – ты при этом на последних неделях беременности – сценарий, размахнувшись, что в нашем “Маленьком принце” будут заняты сразу все великие драматические артисты – Алиса Фрейндлих, Михаил Козаков, Олег Басилашвили, Марина Неёлова, Эммануил Виторган – и рок-звезды: Илья Лагутенко, Слава Бутусов, Володя Шахрин, Андрей Макаревич и Диана Арбенина.

ХАМАТОВА: Миша Козырев договаривается с рок-музыкантами, что каждый из них напишет по оригинальному треку именно для этого мероприятия. Я, как обычно, обзваниваю драматических артистов. В один прекрасный день я должна позвонить Алисе Бруновне Фрейндлих. Я несколько дней волнуюсь, готовлюсь, подбираю слова, потому что Алиса Бруновна – это же божество, что-то недостижимое. Дозвонившись, я от страха к черту всё путаю и бормочу: “Здравствуйте, Алиса Бруновна. Это Чулпан Хаматовна”. И она так хохочет, Катя! А нам уже не очень смешно: у меня со дня на день должна родиться дочь Ия, у тебя только что появляется дочка Саша, а концерт – на носу. Параллельно ты еще снимаешь видео, мы с тобой пишем сценарий, а одна учительница из школы Казарновского учит в больнице вокалу наших детей.

ГОРДЕЕВА: Эту учительницу звали Дина. Пройдет два года, и она заболеет раком легкого. Мы будем помогать ей, познакомим с выдающимся доктором, онкологом Даниилом Строяковским, который подарит ей год жизни, найдя экспериментальное лекарство. За этот год она научится очень любить жизнь, женит сына и даже успеет подержать на руках новорожденного внука, представляешь? А позднее то лекарство, которое Строяковский сообразил ей назначить и бесплатно выбил из московского департамента здравоохранения, станет обычным способом терапии при той, какая была у Дины, разновидности рака легкого.

ХАМАТОВА: Как всё переплетено. Если написать про это сценарий, то никто, конечно, не поверит. Концерт в Михайловском театре – последний большой и масштабный концерт фонда, который мы делали сами, со своими друзьями, от начала до конца: на нервах, жилах, бессонных ночах и фантастической готовности великих людей страны нам помогать. У меня до сих пор замирает сердце, когда я вспоминаю, как оказались легки на подъем эти “великие” и “неприступные” ради чего-то большого, гуманитарного, объединяющего. Как, скажем, Марина Мстиславовна Неёлова, которая почти никогда не выходит за рамки привычного маршрута “театр – дом – Голландия”, где работает ее муж и где они живут, вдруг легко согласилась приехать, потратить силы, душу, энергию. Как воодушевлены были все, кто участвовал в нашем “Маленьком принце”, как вкалывали, веря, что создают что-то беспрецедентное, то, что в итоге и должно было остаться в памяти. А осталось – совсем другое.

ГОРДЕЕВА: В историческом контексте этот концерт, разумеется, будет вспоминаться как тот, перед которым Путин попросил Шевчука представиться.

ХАМАТОВА: Вот именно.

ГОРДЕЕВА: Но послушай, наш “Маленький принц”, как бы то ни было, был показан по Первому каналу, как мы хотели…

ХАМАТОВА: Первый канал появился окончательно и бесповоротно лишь тогда, когда выяснилось, что благодаря стараниям Кехмана на концерт приедет Владимир Владимирович Путин, за вниманием которого мы тогда охотимся, потому что врачам необходимо решать с ним вопросы, касающиеся строительства клиники. И вот всё время подготовки к концерту, на которое, в том числе, выпадают мои роды, я с Кехманом на связи двадцать четыре часа в сутки. Наше общение вносит постоянную неразбериху в сценарий: он пухнет. Вслед за Путиным туда добавляются Матвиенко и Греф, потом какие-то депутаты заксобрания и чиновники. В конце концов мне звонят из службы протокола и ледяным тоном сообщают: “Вы там разбирайтесь сами со своим концертом, но помните, что единственный человек, который будет говорить со сцены официально, – это Владимир Владимирович”. Я лепечу: “Да-да-да”. Сценарий сразу худеет.

ГОРДЕЕВА: В день концерта выясняется, что видео, которое я смонтировала, не влезает в формат декорации: там полукруг, а у меня стандартный прямоугольник. Но всё это уже неважно, поскольку перед самым концертом мы узнаём, что и концерт – не самое важное. Потому что состоится встреча с Путиным.

ХАМАТОВА: Да, накануне мне снова звонят из службы протокола и сообщают, что перед концертом намечена встреча премьер-министра с представителями интеллигенции. “Пожалуйста, Чулпан Наилевна, – говорят мне, – всех обзвоните и предупредите. Скажите, чтобы готовили вопросы. Желательно эти вопросы озвучить заранее, чтобы у нас была возможность к ним подготовиться”. Я спрашиваю: “А вы уверены, что хотите провести именно такую встречу именно перед таким, благотворительным мероприятием? Как вы представляете себе Лию Ахеджакову, говорящую с Путиным перед концертом, или Юрия Шевчука? Вы же понимаете, какие они вопросы будут задавать?” На что мне отвечают: “Именно такие вопросы мы и ждем”.

В общем, я обзваниваю всех наших замечательных артистов и объясняю им, что состоится встреча с Путиным, что нам это очень и очень важно, потому что нужно достроить клинику и не позволить отобрать ее у врачей, а Путин – это наша гарантия неприкосновенности. И разговоры эти примерно одинаковы: “Здравствуйте, Лия Меджидовна”. – “Привет, моя дорогая!” – “Это Чулпан. Перед концертом будет встреча с Путиным. Есть ли у вас какие-нибудь вопросы?” – “Это встреча же ради детей? Нет никаких вопросов!”

“Марина Мстиславовна?” – “Нет, у меня нет вопросов”.

Илья Лагутенко собирается говорить о проблемах с тиграми, Диана Арбенина – о транспортировке грудного молока в самолетах, у нее тогда только что родились двойняшки. В общем, у кого-то вопросы всё-таки есть, а кто-то решает помолчать.

Под конец, выдохнув, звоню Шевчуку. Он: “Зачем это всё вообще придумано?” – “Юра, это такая встреча, можно спросить действительно о важном”. – “Ясно”, – говорит Шевчук.

Собранные вопросы я передаю службе протокола. Словом, все довольны, но никто уже ничего не соображает.

И, главное, мы вообще-то приехали в Петербург, чтобы провести благотворительный концерт, о котором все уже, кажется, забыли. Но мы с Артуром Смольяниновым, моим соведущим по концерту, мужественно репетируем, идет прогон, на котором, кстати, меня поражает, что все взрослые и именитые артисты знают текст наизусть, молодые же не помнят ни слова. Ну не беда. Страшнее всего, что на сцене, покрытой буграми-вулканами для изображения планеты Маленького Принца, не удается установить здоровенную тумбу, стоя за которой должен выступать Путин: ну не влезает она ни в один кратер!

И тогда приносят скромный пюпитр. Закрепляют микрофон и под страхом смертной казни запрещают кому-либо к нему приближаться. Мы соглашаемся и продолжаем репетировать. Но тут являются протокольная служба и ФСО. Они приказывают: “Всем разойтись на обеденный перерыв – мы будем осматривать зал”. И репетиция прерывается на час. Тут я тебя теряю.

ГОРДЕЕВА: Мы с режиссером видеороликов пошли в “Бродячую собаку”. В самом начале прогона стало ясно, что видео не подходит под декорацию и, значит, его никто не увидит. Поправить это было невозможно. Мы отдали ролики техникам Первого канала и пошли пить водку и звонить Галечке Чаликовой, которая тогда лечилась в Америке. Мы звонили ей по видеосвязи. И она видела нарядный театр, шарики и даже приезд Путина, который вышел из машины и действительно с Грефом и детьми рисовал что-то мелом на асфальте. Потом все исчезли в недрах театра. А потом в новостях стали рассказывать какие-то дикие истории про встречу Путина с интеллигенцией.

ХАМАТОВА: Нас собрали в комнате, где Путин должен с нами, то есть с интеллигенцией, встречаться. Мы сидим и ждем, ждем, ждем. А фэсэошники, которые у Путина всегда поразительно красивы, молоды и интеллигентны, если можно так выразиться, не могут ответить ни на один вопрос: когда будет Путин? Насколько он опаздывает? Во сколько начнется встреча и, значит, на сколько задержится концерт? Путин опоздал на час с небольшим. Мамы с больными детьми уже в театре, а встреча наша еще не началась. И тогда Катя Шергова отважно идет разговаривать с фэсэошниками, просит поторопить шефа, потому что, если кто забыл, это благотворительный концерт, в зале много всё еще болеющих детей, они могут и не выдержать. Пока всё это тянется, я про себя зубрю любимый вопрос про вторичное налогообложение, фонду надо решить его любой ценой. Встреча с Медведевым мне в этом смысле не сильно помогла.

Я повторяю слова, стараясь сформулировать вопрос так, чтобы получалось покороче и как-то внятно. Тут входит Путин. Все рассаживаются. Марина Мстиславовна, у которой нет вопросов, по одну сторону, Алиса Бруновна – по другую, следом Лёня Ярмольник, у которого тоже нет вопросов. За ним – Юра Шевчук. Напротив меня сидит Ахеджакова. Она нервничает и переговаривается с Басилашвили. Разговор начинает Кехман, постоянно намекая всем присутствующим, что без него никаких концертов и встреч не было бы. Я рассказываю про вторичное налогообложение, то и дело натыкаясь взглядом на Лию. Я вижу, каких мучительных усилий ей стоит молчать, она практически скотчем себе рот заклеивает! Но Лиечка понимает, что сейчас будет благотворительный концерт, сейчас не до политики, и молчит, чтобы не помешать делу. Я говорю, говорю и чувствую, что у меня под платьем течет молоко. То есть я прямо ощущаю, как сквозь мое голубое концертное платье вдруг начинают проступать мокрые круги. Слово как раз берет Диана Арбенина, рассказывает, как в аэропорту заставляют выливать сцеженное молоко, и это ущемление прав детей. Мое молоко начинает прибывать с утроенной скоростью.

И тут встает Юра.

“Ю.Ю. ШЕВЧУК: Владимир Владимирович, можно, да?

В.В. ПУТИН: Да.

Ю.Ю. ШЕВЧУК: Просто мне был позавчера звонок, и меня ваш помощник, наверное, какой-то (я не помню его имени) попросил не задавать вам острых вопросов – политических и так далее…

В.В. ПУТИН: А как вас зовут, извините?

Ю.Ю. ШЕВЧУК: Юра Шевчук, музыкант.

В.В. ПУТИН: Юра, это провокация.

Ю.Ю. ШЕВЧУК: Провокация, ну и ладно.

В.В. ПУТИН: Мой помощник не мог вам позвонить по этому поводу.

В.В. ПУТИН: Ну не ваш помощник, какой-то чудак, да.

Чья-то реплика: Уже не скучно!

Ю.Ю. ШЕВЧУК: У меня есть вопросы. Давно накопились и, пользуясь случаем, хочу сказать большое спасибо всем, кто здесь собрался, потому что вы видите перед собой, может быть, зачатки настоящего гражданского общества, о котором и вы говорите, и нам оно снится. Первое – свобода. Слово такое. <…> Потому что то, что сейчас творится в стране, – это сословная страна, тысячелетняя. Есть князья и бояре с мигалками, есть тягловый народ. Пропасть огромная. Вы всё это знаете.

С другой стороны, единственный выход – чтобы все были равны перед законом: и бояре, и тягловый народ. Чтобы шахтеры не шли в забой, как штрафные батальоны. Чтобы это было всё по-человечески, чтобы личность в стране была свободная, уважающая себя. И тогда поднимем патриотизм. Потому что патриотизм плакатом не создашь, а у нас очень много я вижу, и я не один – интеллигенция, очкарики, скажем так, – мы видим очень многое.

На самом деле протестный электорат в стране растет, вы это тоже знаете. <…> Как вы думаете, произойдет ли, есть ли у вас в планах действительно серьезная, искренняя, честная либерализация, демократизация настоящей страны? <…> Чтобы мы перестали бояться милиционера на улице. Потому что милиционер служит сейчас начальству и своему карману, а не народу <…>. Я искренне задаю этот вопрос. И завершаю таким вопросом: 31 мая будет Марш несогласных в Питере. Он будет разгоняться? Всё.

В.В. ПУТИН: Всё?

Ю.Ю. ШЕВЧУК: Пока да. <…>

В.В. ПУТИН: Хорошо. Спасибо. <…> Прежде всего хочу сказать, что без нормального демократического развития будущего у страны не будет <…>. Это очевидный факт. Потому что только в свободном обществе человек может реализоваться. А реализуя себя, и страну развивает, и науку развивает, и производство развивает – по самому высокому стандарту. Если этого нет, то наступают последствия – стагнация. Это очевидный факт и всеми понимается. Значит, это первый тезис.

Второй. Все должны действовать в рамках закона, вы абсолютно правы. С этого момента наступают вещи, которые требуют профессионального подхода. Вы упомянули про шахтеров. <…> Но профессиональный подход требует взвешенного анализа и правовой, экономической ситуации. <…> Но, Юра, хочу вам сказать <…> Если вы выступаете за рыночное хозяйство, то в условиях рыночной экономики они (шахты) просто закроются. А я так понимаю, что вы сторонник рыночной экономики, а не директивной!? Они закроются. Это только одна составляющая.

Теперь вы говорите, что милиция служит только начальникам. В милиции всяких людей хватает. Там срез нашего общества вообще. Да, это часть страны, и там не с Марса люди приехали, да. Там есть люди, которые верой и правдой служат своему народу. И не жалеют не только здоровья. И жизни своей не жалеют, и под пули идут. <…> Те же самые гаишники, которые «мзду снимают» и «бабки стригут» на дороге, есть такие, – но есть и такие, которые детей своим телом закрывают, машины подставляют и погибают. Есть и такие. Поэтому мазать всех одним черным дегтем считаю несправедливым.

Ю.Ю. ШЕВЧУК: Я не мажу!

В.В. ПУТИН: Вы не мажете, но вы сказали, менты служат начальству, а не народу.

Ю.Ю. ШЕВЧУК: В основном да. Я иду на “Марш несогласных”. Нас 500 человек и 2,5 тысячи омоновцев. Мы кого-то убили или зарезали?

В.В. ПУТИН: Я вас внимательно слушал и не перебивал. А то у нас дискуссии не получится, а получится базар!

Я считаю, что несправедливо – всех под одну гребенку. Хотя проблем там хватает. У нас такой уровень общей культуры: как только человек получает какое-то удостоверение, палку какую-то в руки, то сразу начинает ею размахивать и пытаться заработать на этом деньги. Но это характерно не только для милиции, это характерно для любой сферы, где есть властные полномочия и возможность получить эту сумасшедшую административную ренту.

По поводу “Марша несогласных”. Есть определенные правила, они предусматривают, что такие мероприятия регулируются местными властями. Кроме тех людей, которые выходят на “Марш согласных” или несогласных, есть и другие люди, о правах которых мы не должны забывать.

Если вы решите провести “Марш несогласных” – я прошу прощения за слишком резкие вещи, скажем, у больницы, где будете мешать больным детям, – кто из местных властей вам позволит там проводить этот марш? И правильно сделают, что запретят!

Ю.Ю. ШЕВЧУК: Можно я отвечу?

В.В. ПУТИН: Нет! А теперь вы хотите провести его там, где люди хотят в пятницу поехать на дачу, к примеру, просто. Или в воскресенье вечером вернуться с дачи. Да они вас там такими матюгами покроют! И местные власти заодно.

Но это совсем не значит, что власть должна прикрываться теми вещами, о которых я говорил, и создавать невозможные условия для проявления свободы слова. Но это вопрос, который должен решаться вместе с властями. Я надеюсь, что в Петербурге будет сделано именно так, по уму <…>. На самом деле я хочу, чтобы вы поняли. Мне, уверен, и другим представителям государственной власти это не мешает, наоборот, помогает <…>. Если я вижу, что люди вышли не просто чтобы «побазарить» и попиарить себя, а что-то говорят дельное, конкретное, указывают какие-то болевые точки, на которые власть должна обратить внимание, – что же здесь плохого?! Спасибо надо сказать. <…>

Ю.Ю. ШЕВЧУК: Но вы видите, местные власти ведь тут же забивают все площади всякими каруселями в этот день. Тут очень много лицемерия.

В.В. ПУТИН: Я с вами здесь согласен.

Ю.Ю. ШЕВЧУК: Я хочу вам сказать, что в прошлом году весь город бился за спасение архитектурного центра Петербурга. Как давили, вы даже себе не представляете, – давили, страшное дело! А ведь мы дрались за город – вы же в нем родились – удивительный, жемчужина мира. Чего только не было, какие препоны не ставили. А народ только звереет от этого. Зачем это делать? Вы же большой вес имеете, надо его там как-то…

В.В. ПУТИН: 76 килограммов.

Ю.Ю. ШЕВЧУК: Ну что же это. <…>

(Из расшифровки записи встречи, опубликованной в “Новой газете” 31 мая 2010 года)

ХАМАТОВА: Знаешь, меня тогда поразила, как и всех, наверное, реакция Владимира Владимировича: “Кто вы?” – “Я Юра-музыкант”. Он потом объяснил, что в Петербурге много талантливых людей, трудно всех запомнить. И все как бы поверили, что это может быть правдой. Отдельным номером программы была реакция на происходящее Лёни Ярмольника, который оказался под перестрельным огнем между Юрой и Владимиром Владимировичем. Лёня периодически всасывался в кресло, чтобы пропустить самую острую полемику мимо, и затем из этого кресла, наоборот, выдавливался, когда говорилось что-то безопасное. Палитра Лёниных выражений лица менялась стремительно – от радостно-испуганного, от беззаботного до искаженного ужасом соучастия в чем-то опасном, грозящем последствиями. Поразительная всё же вещь – генетическая память.

ГОРДЕЕВА: Но на встрече всё не выглядело так, будто всех потом расстреляют.

ХАМАТОВА: Нет, не выглядело, но электрический разряд в самом начале разговора Шевчука и Путина чувствовался. А потом что-то произошло. Наверное, дело в потрясающей харизме Путина. Не знаю, может, это называется, владением НЛП? Он очень, очень умело пользовался какими-то профессиональными приемами. Когда Путин стал отвечать Юре, взяв вот эту чисто психологическую, отвлекающую паузу “кто вы – музыкант”, все за столом сидели напряженные, как на иголках. Но не прошло и пяти минут, как те же самые люди понимающе кивали головами: “Да, да, да…” И я в том числе, и Юра. Владимир Владимирович отвечал Юре так, словно это именно он, Путин, а не Шевчук по-настоящему озабочен тем, что у нас феодальное государство, именно он не знает, что делать со свободой слова, ведь ситуация такая сложная – свобода слова может помешать, например, жителям соседних домов или пациентам больниц. “Если рядом больница, где лечатся дети, а тут, значит, кричат, митингуют, как быть?” – озабоченно спрашивает Путин. И все всерьез задумываются: как?

Морок этот закончился, когда кто-то, кажется, Ярмольник, неожиданно предложил всем выпить. Возникла дурацкая пауза: “У нас только вода”. – “Ну, какой тост, такой и напиток”. И только после того, Катя, как встреча уже кончилась, до нас дошло, что мы ничего не решили, ни на один вопрос ответа не получили, мы просто сидели и, как китайские болванчики, кивали головами: да-да-да.

ГОРДЕЕВА: Зачем Путину, по-твоему, вообще было встречаться со всеми этими людьми?

ХАМАТОВА: Потому что это такой прекрасный был для него, тогдашнего, – это две тысячи десятый год! – ландшафт, такое дело хорошее, и вокруг него прекраснодушные оппозиционеры. Мне кажется, это был вполне продуманный ход, Путин отлично понимал, что если бы Юра не был Юрой, он бы так же смолчал, как все остальные. Перед благотворительным концертом не устраиваются совещания “по острым вопросам”.

ГОРДЕЕВА: Встреча эта, если судить по записи, длилась пятьдесят шесть минут. Но ведь тебе удалось озвучить то, что ты планировала, спросить о двойном налогообложении?

ХАМАТОВА: Да, но это потом стерла история, это оказалось совершенно неважным. Встреча заканчивается, Путин проходит в зал, к нему тут же подсаживается какая-то наша предприимчивая мамочка, просит квартиру, и там же, во время концерта, он ей эту квартиру обещает, а потом – выполняет обещание. И это – главная новость на Первом канале.

ГОРДЕЕВА: Концерт показывали по Первому каналу в предпрайм-тайм, но денег мы собрали меньше, чем когда-либо. И это понятно: “Зачем переводить деньги в фонд, который дружит с Путиным, – думает обыватель. – Такому фонду и без нас помогут”.

ХАМАТОВА: Я с тобой не согласна. Я думаю, дело было в составе выступавших. Наши друзья-рокеры не собирают аудиторию, которая привыкла смотреть телевизор.

ГОРДЕЕВА: Но именно с этого концерта начинается официальная, отраженная в СМИ история дружбы фонда “Подари жизнь” и Владимира Владимировича Путина, которая потом приведет к тому, что все будут считать тебя на выборах две тысячи двенадцатого года его доверенным лицом.

ХАМАТОВА: Я не была его доверенным лицом. Но участвовала в предвыборном сборнике.

ГОРДЕЕВА: Это – взаимовыгодная дружба. Ты, например, всегда объясняешь, что благодарна Путину за то, что он построил клинику…

ХАМАТОВА: Ты сейчас как Ксения Собчак, Катя.

ГОРДЕЕВА: Почему?

ХАМАТОВА: Потому что, когда говорят “построил клинику”, то, как правило, это звучит так, будто это одна из тысячи одинаковых стандартных клиник по стране. Но эта клиника действительно стоила того, чтобы в ее строительство вмешался Путин. Кроме того, Путин связан не с фондом “Подари жизнь”, а только с энергией врачей, которые его вовремя и очень грамотно встретили и объяснили, что происходит. И это тоже очень важная вещь. Мы не можем, не должны стричь всех и вся, включая Путина, под одну гребенку и говорить: “Нас просто использовали, мы попали”. Нет. Это сложная, очень сложная жизнь, которую мы прожили. Иногда – действуя слаженно и правильно, иногда – идя на компромиссы, иногда – совершая ошибки, главной из которых стало то, что мы вляпались в политику.

Глава 27. Раскол

Самолет трясет. В иллюминаторе темно и ни черта не понятно: через какую тучу мы пролетаем, почему так трясет и когда это закончится. Стюардессы строгими голосами велели всем пристегнуться. Пассажиры сидят, зажмурившись: кто-то вцепился в подлокотник, кто-то молится.

Я – и цепляюсь, и боюсь. Но вдруг вижу, как по проходу, невзирая на окрики стюардесс и раскачивающийся самолет, ко мне, беременным животом вперед, идет Чулпан. Мы летим одним самолетом, но сидим в разных местах: у нее были последние съемочные дни в сериале “Достоевский”, я снимала репортаж об активистах арт-группы “Мы не овощи”: молодые ребята меняли по ночам рекламные плакаты на уличных щитах, призывая горожан думать своей головой, читать книги, словом, быть свободными.

“Не бойся, – говорит Чулпан, – мы долетим. Смерти нет”.

Самолет ухает в воздушную яму. Все кричат. Но еще через минуту турбулентность заканчивается. И самолет спокойно идет на посадку. Из-за непогоды вместо Шереметьево садимся во Внуково.

“Тут всего полчаса до больницы, – говорит Чулпан, – давай заедем?”

И мы едем в РДКБ: гардероб, скользкие бахилы, заплесневелый коридор, третий этаж, дверь в отделение. А там – по “своим”, из палаты в палату, из бокса в бокс, с коротким заходом в игровую. А потом, через несколько часов, – сидеть на кухне и пить чай с мамами: мир в мире, реальность в реальности, параллельная вселенная с другими законами и совсем другим наполнением жизни и смерти. Важность и близость и того, и другого здесь, пожалуй, очевиднее, чем в падающем самолете. КАТЕРИНА ГОРДЕЕВА

ГОРДЕЕВА: Как ты себе представляешь смерть?

ХАМАТОВА: Никак. Я не знаю, что будет после смерти. После того как в моей жизни возникло явление под названием “Фонд «Подари жизнь»”, во мне поселилось ощущение, будто я живу сразу несколько жизней. И еще – что мне больше ста лет. И что есть время, которое не удержать и не остановить, в нем есть смерть, она непреложна, ничего не поделаешь.

Выстроилась такая система, когда можно более или менее осознанно научиться отделять важное от неважного: стало ясно, что проблемы, привычно называемые проблемами, – это не более чем заноза, которую можно вынуть. Но понимаю я это обычно в состоянии покоя. Стоит увлечься, и эта воронка всё равно засасывает, и ты в нее стремительно несешься. И время уходит, и рушится всё, что понято, принято и взято за правило. И я оказываюсь перед фактом, что я настолько слаба и несовершенна, что, даже осознавая всё это, не могу справиться с эмоциями. И тут на помощь приходят те, кого любишь. Иногда им проще справиться со временем. Я очень хочу, чтобы я была на ногах, никому не обременительна, и мне не было бы больно. Уснула и умерла.

ГОРДЕЕВА: А что ты хотела бы, чтобы осталось после тебя?

ХАМАТОВА: Чтоб дети помнили. И фотографии, на которых всё так, как было на самом деле.

ГОРДЕЕВА: Что ты имеешь в виду?

ХАМАТОВА: Ты же знаешь, как легко меняется прошлое. И сколько людей тратят массу времени, подчищая “неправильные” фотографии. Или вымарывая с правильных фотографий неправильных людей. Я хочу, чтобы моя история не претерпела постфактумных изменений. Как это сделать? Не знаю. Но я думаю, что смерти – в том смысле, как мы ее боимся, – нет, ее не существует.

ГОРДЕЕВА: Когда я только переехала в Москву, познакомилась с одним парнем из Севастополя. Его звали Коля, и он работал на какой-то маленькой должности в Союзе театральных деятелей. Это была середина девяностых. Мы внезапно подружились, как это часто бывает с провинциалами, страдающими от одиночества в мегаполисе. Однажды этот Коля позвонил мне и говорит: “Поехали в Питер. У меня там есть друг. И ему сейчас плохо”. Мы купили две бутылки водки прямо на Ленинградском вокзале, сели в плацкартный вагон и поехали. От вокзала шли пешком: по щекам беспощадно хлестал ледяной питерский февральский ветер. Не помню, долго ли мы шли, но несколько раз я подумывала, что не дойдем: примерзнем к какому-нибудь красивому здешнему дому, да так и останемся. А водку Коля открывать не разрешал: мы же шли к другу, которому плохо. В конце концов мы дошли: поднялись по темной лестнице, толкнули незакрытую дверь, как мне показалось, огромной коммунальной квартиры. Прошли по длинному пустому коридору. В конце коридора под лампой без абажура сидел человек в трениках. Я не сразу сообразила, что это Шевчук.

ХАМАТОВА: Юра?

ГОРДЕЕВА: Именно. От неожиданности я вжалась в угол. И стояла там, в углу, пока Коля с Шевчуком пили первую бутылку водки. И Коля уговаривал Юру пойти гулять. Уговорил. Мы вышли. Они о чем-то беседовали. Не уверена, но, кажется, они были знакомы по Чечне, такой вывод я сделала по доносившимся до меня обрывкам разговора. Так мы дошли до Невы. Она была белая, неподвижная, замерзшая. Мы спустились. Шли по льду, отпивая из бутылки. Ветер стих, и морозная ночь была ясной. Мы легли все втроем на лед и смотрели на звезды. И вдруг Шевчук говорит: “Я знаю, как выглядит рай: там на небе – длинный-предлинный стол, за которым сидят все, кого ты когда-то любил и с кем не успел договорить. Когда ты умираешь, то подсаживаешься за этот стол. И у тебя есть сколько хочешь времени, чтобы наговориться. Сидите, выпиваете, говорите о чем-то важном. Или просто молчите”. Я себе очень отчетливо представила такой стол. И эту возможность – наговориться.

Той же ночью мы из Питера уехали. А через несколько месяцев Коля позвонил: “Скорее приезжай! Я сегодня получил важное письмо из Питера”. Я приехала. Это было не письмо, скорее бандероль. Внутри – кассета. А на ней одна песня: “Белая река”.

ХАМАТОВА: Почему ты мне никогда не рассказывала эту историю?

ГОРДЕЕВА: Мне казалось, что это как будто мой секрет, что-то, чего не передашь словами и можно вот только так – в падающем самолете.

ХАМАТОВА: А Юра в курсе, что девочка, которая стояла в углу, это ты?

ГОРДЕЕВА: Нет, конечно. Но я часто теперь думаю, с кем хотела бы поговорить за этим огромным небесным столом. И о чем. Ты бы хотела?

ХАМАТОВА: Да, наверное. У меня так много вопросов, на которые нет ответа. И к тем, кого больше нет. И, знаешь, еще к тем, кто со мной сейчас за обычным столом не разговаривает. Сейчас вообще неразговорчивое время: всё чаще говорят так, что ты не можешь ответить. Я не могу определить, как и когда началась эпоха, когда стало возможным говорить только так, чтобы ты не мог ответить.

ГОРДЕЕВА: Очевидно, для тебя эта эпоха началась, когда ты оказалась внутри политики, стала ее частью. Ты понимаешь, как это произошло?

ХАМАТОВА: Я прекрасно помню день, когда мне позвонили: такая грязная, поплывшая в растаявшем снегу Москва…

ГОРДЕЕВА: Позвонил кто? Что сказал?

ХАМАТОВА: Было несколько звонков подряд, я, если честно, не помню ни имен, ни последовательности, боюсь перепутать. Но в сухом остатке все мои собеседники говорили одно: надо принять участие в предвыборной кампании президента Путина.

ГОРДЕЕВА: Это осень две тысячи одиннадцатого?

ХАМАТОВА: Это конец декабря одиннадцатого – начало января двенадцатого года: больница имени Димы Рогачёва, в которую фондом “Подари жизнь” было вложено огромное количество денег, сил и души, построена, но официально еще не открылась, фонд дооснащает ее оборудованием: тем, на которое нет денег в госбюджете, и тем, которое было закуплено государством, но за время стройки устарело; параллельно с этим – я уже говорила, помнишь? – из перечня медицинских специальностей “внезапно исчезла” квалификация “онколог-гематолог”, а это большинство врачей, с которыми работает фонд. До нас доходят слухи, что есть много желающих заселиться в новую клинику, оставив наших врачей на улице, а все наши мечты и планы – нереализованными.

ГОРДЕЕВА: Ты это держала в голове, когда тебе предложили принять участие в предвыборной кампании?

ХАМАТОВА: Да, конечно. Но решение я приняла не быстро. Я стала звонить всем, кого люблю, чтобы поговорить, спросить совета.

ГОРДЕЕВА: Когда ты позвонила мне, я стояла в пробке, опаздывая на съемки. Мы снимали финал фильма “Победить рак”. До разгона дирекции НТВ, где я работала, оставалось две недели, но я еще ничего об этом не знала. Но стало уже понятно, что Болотная площадь, какой она представлялась нам в декабре две тысячи одиннадцатого, – это иллюзия. Потому что на Новый год все, кто был на Болотной, уехали в заграничные путешествия, а в январе вера в то, что хоть что-то вот этими стояниями на площади можно изменить, улетучилась: те, кого мы хотели поменять, испугавшись в начале, уже пришли в себя, ощетинились. Новый виток нашего с ними противостояния, как мы теперь знаем, оказался гораздо более мрачным и фатальным.

ХАМАТОВА: Но тогда мы еще этого не знаем. Я лично – точно не знаю. Я тебе звоню и рассказываю, что мне предлагают поддержать Путина на выборах.

ГОРДЕЕВА: А я тебе, даже не дослушав аргументы “за” и “против”, говорю, что решать тебе и я тебя поддержу в любом случае.

ХАМАТОВА: Я всё это слышу, но, кажется, не всё понимаю: у меня высокая температура, я уже несколько недель не могу вылечиться от гриппа, на носу – премьера “Фрекен Жюли”, а это значит, что с десяти утра до пяти вечера мы с Томасом Остермайером каждый день репетируем новый спектакль. Чтобы лучше понять свою героиню, я чуть ли не ежедневно, иногда по утрам до репетиций, иногда по вечерам после репетиций, а иногда и по ночам после спектакля встречаюсь с дочками олигархов, с их женами и любовницами. При этом я играю все свои старые спектакли. А еще я летаю на гастроли, а дома у меня тоскуют три дочери, младшей из которых год с небольшим.

Всё это вместе, плюс какая-то не по моей воле усилившаяся вокруг концентрация политики, вот всё это, конечно, сводило меня с ума.

ГОРДЕЕВА: А в чем это усиление выражалось?

ХАМАТОВА: Это началось, наверное, в сентябре одиннадцатого года. Тогда среди людей, которые так или иначе зависели от государства, началось, знаешь, такое метание: на кого внутренне делать ставку.

ГОРДЕЕВА: Путин или Медведев?

ХАМАТОВА: Ну да. Это всё мимо меня проходит по касательной, но видно, как люди мечутся. Например, никак не могут решить, кого приглашать на какое-нибудь мероприятие по случаю юбилея, открытия выставки или премьеры: уже Путина или еще Медведева. Меня это даже умиляло и смешило до тех пор, пока я вдруг не соотнесла происходящее с тем, что вообще-то у нас есть благотворительный фонд. И этот фонд в какой-то степени навсегда связан с государством. Проблемы, некоторые из которых мы уже решили (например, построили клинику), далеко не исчерпаны. Они еще появятся. И их тоже надо будет решать с государством. Маловероятно, что власть в стране вдруг изменится настолько радикально, что решать проблемы можно будет, с ней не соприкасаясь. Значит, нам нужен диалог. В том сентябре мы как раз летели с Женей Мироновым с гастролей и об этом говорили. Причем он уже довольно предметно понимал ситуацию. А я пока еще в тумане, в вате, сидела и кивала, хлопая глазами.

ГОРДЕЕВА: Никакого предчувствия, что “накроет”, у тебя не было?

ХАМАТОВА: Знаешь, я чувствовала это нутром, но не могла объяснить никому, что именно я чувствую: замерла в бездействии, как человек, который понимает, что идет лавина, но на мгновение обессилел и молча смотрит на надвигающийся снежный пласт. Потом, правда, всё-таки очнулась и предприняла попытку спастись.

ГОРДЕЕВА: Какую?

ХАМАТОВА: У меня появилась идея, с которой я в октябре одиннадцатого года пришла в пиар-службу нашего фонда. Довольно простодушная, но казавшаяся мне реализуемой. Понимая, что “наверху” сидят неглупые люди, я придумала дать интервью на самом-самом популярном телеканале самому популярному ведущему.

ГОРДЕЕВА: Например, Познеру.

ХАМАТОВА: Например, ему. И он, например, меня спрашивает: “А вы не боитесь, Чулпан, что, зная о том, как ваш фонд связан с государством, вас попросят принять участие в агитации на выборах?” А я бы ответила: “Ну что вы, они же порядочные люди и никогда не станут использовать свою помощь благотворительному фонду в качестве аргумента, принуждающего к агитации за них. Ведь это будет похоже на шантаж!” И вот, думала я, власти посмотрят такое интервью, сделают выводы. И даже если придут и попросят, то я им всегда смогу сказать: “Посмотрите, что я тут недавно наговорила у Познера! Назад пути нет!” И так мы, с одной стороны, не испортим отношения с государством, а с другой – не окажемся втянуты в политику.

ГОРДЕЕВА: Меня на встрече в фонде не было, я всю осень снимала “Победить рак”. Что наши тебе сказали?

ХАМАТОВА: Мне сказали не мутить воду, промолчать. “Зачем мы будем наталкивать их на эту мысль?” – ответили мне в фонде, предполагая, видимо, что в Кремле сидят идиоты. Надеясь на то, что пронесет и о нас не вспомнят. И тут я совершила, вероятно, одну из самых больших ошибок в своей жизни: прислушалась к ребятам и не стала настаивать на своем. До того каждую свою идею я оголтело защищала. А тут вдруг как-то безвольно согласилась, отступила.

Нас не пронесло. О нас вспомнили. Мне пришлось участвовать в предвыборной кампании. И это моя и только моя ошибка, что я сразу не заявила, что фонд вне политики, столкновение с которой в результате обогатило меня незабываемым опытом.

ГОРДЕЕВА: Как ты теперь для себя этот опыт определяешь?

ХАМАТОВА: Как опыт, подаривший мне умение прощать, умение терпеть, умение пережидать и признавать свои ошибки. Полный набор эмоциональной наполненности. И урок на всю жизнь: внятно и четко формулировать свою позицию. И не отступать от нее ни под каким давлением, если я внутренне уверена в своей правоте.

ГОРДЕЕВА: А когда ты всё-таки поняла, что всё всерьез и сейчас наступает время принятия необратимых решений?

ХАМАТОВА: Всё шло по нарастающей, хотя начиналось вполне невинно. Я почему-то запомнила самый первый эпизод: во время лакшери-аукциона в декабре одиннадцатого года, на котором я, как обычно, широко улыбаясь, продаю какие-то лоты в пользу фонда, мне звонит телеведущий и писатель Виктор Шендерович, с которым мы познакомились совсем недавно. Клянусь тебе, я про него знаю только, что он раньше вел программу “Куклы”, а теперь пишет книги; меня никогда никоим образом не интересовали его политические взгляды. Так вот, он звонит и говорит, что намечается большая акция на Болотной площади. “Вы, как человек, которому не всё равно, который хочет сделать страну лучше, приходите и почитайте…” Кажется, Виктор предложил, чтобы я прочитала стихи Маяковского. Или я так запомнила. Я, не задумываясь ни на мгновение, ответила: “Да, конечно”. Никакой политической составляющей в этой просьбе я не услышала.

ГОРДЕЕВА: Получается, что он тебя звал на митинг на Болотной площади, самый первый, большой и важный, когда тысячи людей, прежде не ходивших ни на какие митинги и шествия, вдруг решили выйти и показать, что они возмущены результатами парламентских выборов, считают их лживыми, сфальсифицированными и больше не хотят мириться с враньем и несправедливостью.

ХАМАТОВА: Да. Это должен был понимать любой нормальный человек.

ГОРДЕЕВА: Неужели же ты не сложила один плюс один?

ХАМАТОВА: Ты знаешь, я как-то из-за репетиций пропустила сам факт этих думских выборов. И потому приглашение Шендеровича для меня не было окрашено в краски политического противостояния. Я имела в виду мероприятие, где собираются люди, которые хотят сделать страну лучше.

ГОРДЕЕВА: То есть ты не понимала, по какому поводу они собираются?

ХАМАТОВА: Нет. В разговоре Шендерович называл прекрасные имена музыкантов, артистов, журналистов. Любимые, достойнейшие. Мне показалось, что это отличная идея – собраться всем вместе. Не смотри на меня так, пожалуйста. Да, я клиническая идиотка, не успевающая ни за чем уследить. “Площадь? Площадь. Да, конечно”, – сказала я. А буквально на следующий день, если не в тот же день вечером, раздается звонок: меня приглашают прийти через две недели на “прямую линию” с Владимиром Владимировичем Путиным и сесть в первый ряд приглашенных. И вот в этот момент картина как-то начинает вырисовываться. И даже я со своей одной извилиной понимаю, что это вещи взаимоисключающие: если я иду на Болотную, то вряд ли могу сидеть на “прямой линии” с Путиным. Если я сижу на “прямой линии” с Путиным, вряд ли я могу прийти на Болотную. Как-то у меня так это всё скомпоновывается, и я принимаю решение не ходить никуда.

ГОРДЕЕВА: Остроумно.

ХАМАТОВА: У меня и правда нет времени: для того, чтобы пойти на Болотную, мне нужно отпрашиваться с репетиций, для того, чтобы пойти к Путину, мне нужно отпрашиваться с репетиций. А ведь мое главное дело – театр. И всё это, конечно, важно – и Путин, и Болотная, но мое дело – репетировать спектакль “Фрекен Жюли”, премьера которого через три недели. И я объясняю, значит, на Болотной площади, что у меня нет времени. И извиняюсь перед “прямой линией” с Путиным, что времени нет. И никому не вру. Никто из тех, перед кем я извиняюсь, наверное, не смог бы даже представить, в каком графике я живу: мы с Юлей Пересильд, тоже занятой в этом спектакле, не успеваем даже пообедать и каждый день приходим в театр с коробкой “Доширака”, потому что только “Доширак” можно успеть залить кипятком в те секунды, когда на сцене меняют свет. Но знаешь, что самое страшное во всей этой истории?

ГОРДЕЕВА: Что?

ХАМАТОВА: Я не делаю никаких выводов из этой ситуации. Ни в ту, ни в другую сторону. Я не понимаю, что, видимо, обидела и тех, и других. И что и для тех, и для других в моем поступке сокрыто некое другое действие. Или другое желание.

ГОРДЕЕВА: Тебе всё это аукнулось?

ХАМАТОВА: Конечно. Действительно, я вначале не очень понимала, что всё всерьез, всё – взаправду. А потом всё стало как-то даже слишком всерьез. Не на жизнь, а вот в самом деле – на смерть. Это значит, что у любого рода непонимания, несогласия или согласия, у любой высказанной позиции, отличной от той, которая кем-то считается “правильной”, появилась метка, маркер, который позволил людям тыкать в тебя пальцем, упрекать. Почему-то именно после событий на Болотной градус неприятия условными “своими” условных “несвоих” сделался ненормально высоким.

ГОРДЕЕВА: Ну как, Чулпаш. Начался революционный раскол: кто не с нами, тот против нас. Ты с первого раза – не выбрала. Обе стороны подумали, что на самом деле – выбрала. Но не хочешь сказать. И, решив так, стали ненавидеть.

ХАМАТОВА: Это какой-то чересчур простой и примитивный подход. Неужели же непонятно, что всё в жизни гораздо сложнее? Или, наоборот, значительно проще, чем выбор между черным и белым. Люди, даже близкие друг другу, перестали прощать, понимать и даже спрашивать, а что, собственно, ты думаешь по этому поводу. Зачем спрашивать? За тебя всё решили… А как ты пережила это? Ты пошла на эту Болотную?

ГОРДЕЕВА: Меня там не было. Я была в Израиле. Мы снимали эпизод для фильма “Победить рак” об истории болезни Людмилы Улицкой. Но в день и час первого митинга на Болотной я неотрывно смотрела во все телефоны, судорожно со всеми переписывалась, потому что было полное ощущение, что сейчас в моей стране случится взрыв. В тот день ребята из нашей съемочной группы поехали снимать постановочный эпизод, а я сидела в гостинице перед двумя открытыми ноутбуками. Должна была работать над сценарием, но бросила и в прямом эфире смотрела, что происходит в Москве. И страшно переживала, что я – не там. А Улицкая меня останавливала: “На твою жизнь еще выпадет революция. Просто делай свое дело. Это важнее”. Через неделю там же, на Болотной, был второй митинг, на который мы уже поехали вместе с Улицкой: она выступала со сцены, а я снимала репортаж для НТВ. А еще через неделю был митинг на Сахарова. И ты, насколько я знаю, туда тоже ходила.

ХАМАТОВА: Да.

ГОРДЕЕВА: А почему об этом никто не знал?

ХАМАТОВА: Потому что я пошла туда не для того, чтобы продемонстрировать свою позицию – у меня ее на тот момент просто не было. Я пошла, чтобы увидеть происходящее своими глазами и попробовать самой разобраться.

ГОРДЕЕВА: Что ты увидела?

ХАМАТОВА: Там было много замечательных лиц, замечательных людей. Мне было очень интересно. Я была уверена, что не хочу, не готова выходить на сцену, что-то говорить или вести людей за собой. Но я слушала, что говорили со сцены, и понимала: никакого решения проблем, из-за которых все мы собрались, выступавшие не предлагали. Складывалось впечатление, что это протест ради протеста.

Но я уходила с площади Сахарова с ощущением, что есть люди, которым не всё равно. И, может быть, пока этого достаточно.

ГОРДЕЕВА: Ты знаешь, мы ходили на митинги всегда большой компанией. Но уходили, когда начинались речи со сцены. Нет, на первых двух митингах мы слушали выступающих. Я имею в виду, когда выступали Парфёнов, Улицкая, Юра Сапрыкин, Миша Шац и Таня Лазарева. А потом их оттеснили политики. И со сцены стали к чему-то призывать, за что-то агитировать. А у всех у нас невосприимчивость, сформировавшаяся еще в годы застоя, к словам, которые произносятся с трибуны, но не соответствуют происходящему в реальной жизни. И еще я думаю, что недоверие нашего поколения ко всему, что касается политической активности, неприятие политики как способа жизни, аполитичность как жизненное кредо во многом помешали протестным событиям тех лет стать чем-то действительно важным и переломным в историческом смысле. Знаешь, какой день протеста был самым прекрасным: акция “Белый круг” в феврале две тысячи двенадцатого года. Тогда все оппозиционно настроенные люди вышли на Садовое кольцо с белыми цветами, шарфами или лентами и взялись за руки. Тогда никакие речи не звучали, но было ощущение, что всё и в самом деле, по крайней мере в эту минуту, в наших руках. Тем более что держались-то за руки в основном знакомые или через одного знакомые люди. Я, помню, оказалась на Садовом между Андреем Лошаком с одной стороны и Кириллом Серебренниковым с другой. Теперь один сидит под домашним арестом. Другой агитирует за Навального. Увы, взявшись за руки, историю не меняют.

ХАМАТОВА: А я стояла с Таней Лазаревой и Мишей Шацом. Таня теперь уехала жить в Испанию. Но в тот день кругом и верно было много прекрасных людей. В этом не было политики. В этом была надежда, ты права.

ГОРДЕЕВА: Что происходит дальше? Ты можешь рассказать полностью и подробно всю эпопею с записью предвыборного ролика?

ХАМАТОВА: Да. Только я не буду называть имен людей, с которыми мне пришлось разговаривать. Не из-за страха, а из какой-то внутренней порядочности, во-первых. А во-вторых, половину из них я лично не знаю и не помню, как их зовут.

ГОРДЕЕВА: Хорошо. Итак, тебе начинают звонить…

ХАМАТОВА:…и сразу предлагают записать ролик в поддержку Владимира Путина. Но я не могу принять решение и не отвечаю ни “да” ни “нет”. И уезжаю на гастроли в Киев, где даю большое интервью журналисту телеканала “1+1” Ткаченко. Мы с ним довольно откровенно и спокойно говорим о том, что происходит с фондом, что происходит в России, о многом другом. Это конец января двенадцатого года. Но интервью удивительным образом выйдет в эфир во время скандала с моими предвыборными роликами за Путина, в нем будут изменены вопросы журналиста, переставлены местами ответы, поменяется контекст. Телевизионщики проанонсируют это интервью как якобы первое, которое я дала после записи ролика, что абсолютная неправда.

ГОРДЕЕВА: Вернемся к твоему ролику.

ХАМАТОВА: Возможно, ты и тем более другие люди не поверят, но я уверена, что, судя по разговорам и действиям, теми людьми, которые предлагали мне сняться в этом ролике, двигало настоящее желание стабильности. Их пугала ситуация возможного хаоса, разбушевавшихся страстей. Их главным аргументом тогда было “не раскачивайте лодку”; сейчас я понимаю, что они меня обманули. Сейчас, когда на улицах люди в форме избивают детей, выходит, что “лодку раскачивает” именно власть. Это горько, это, в конечном счете, приведет, как мне кажется, к необратимым последствиям, и очень важно для меня лично, что это противоречит всему тому, о чем мне говорили, убеждая принять участие в предвыборной кампании.

ГОРДЕЕВА: Даже если мы будем исходить из презумпции благородства желаний этих людей, это не оправдывает их методов. Они же угрожали тебе!

ХАМАТОВА: Мне никто ни разу не угрожал.

ГОРДЕЕВА: Что они у тебя отберут фонд, отберут больницу, не будут перечислять деньги…

ХАМАТОВА: Откуда такая информация, Катя? Вот как всё было на самом деле: мне звонят люди, с которыми я сотрудничаю, которых я уважаю, которые много сделали полезного для фонда, но от которых лично моя жизнь никак не зависит. Ну, может быть, зависит как-то косвенно, но я и не такое проходила, в каких только “черных списках” не была. Звонят и говорят: “Начинается президентская кампания. Нам важно записать ваше обращение на видео. Вы можете говорить всё что угодно”, – говорят они мне. И начинают обходиться со мной как с хрустальной вазой. Они не давят, не настаивают, не предлагают сценария или готового текста: “Как вам будет удобно, мы ничего не требуем, это будут ваши личные слова, сделаете так, как посчитаете нужным”.

ГОРДЕЕВА: То есть это было твое право решать, что говорить, и только твое решение – записывать или нет?

ХАМАТОВА: Да. Это было мое решение, ничье больше, никто меня не пугал и мне не угрожал. Я считаю, что, поскольку мы живем (или думаем, что живем) в демократическом обществе, каждый человек имеет право поступать так или иначе, принимать те или иные решения. Я убеждена, что действия государства, которые можно обозначить словами “строительство клиники имени Димы Рогачёва”, заслуживают благодарности. Это строительство было сопряжено с огромной тратой человеческих ресурсов, моих в том числе. Так что я, в отличие от многих других людей, знаю, сколько сил было положено на эту стройку. И я считаю, что это – огромное событие в жизни моей Родины, за которое не грех сказать “спасибо”. Точка.

ГОРДЕЕВА: Тут тебе возразят, что это…

ХАМАТОВА: Обязанность государства.

ГОРДЕЕВА: Совершенно верно.

ХАМАТОВА: Да. Такая же “обязанность государства” стоит во дворе Каширки с гнилыми полами, с обветшавшим оборудованием. Недострой с четвертьвековым стажем.

ГОРДЕЕВА: Ну, значит, здесь государство не выполнило свои обязательства, а здесь – выполнило. Вопрос в том, надо ли за это говорить спасибо. Это, знаешь, как извечный спор всех родителей: надо ли ребенку говорить “спасибо”, если он сходил на горшок?

ХАМАТОВА: Да. Всегда. Он совершил хороший поступок.

ГОРДЕЕВА: Так.

ХАМАТОВА: Неумение говорить “спасибо” погубит всё наше общество.