Время колоть лед Хаматова Чулпан

На ростовский рейс еще не объявили посадку. А про хабаровский повторяют: задерживается на час, на два и, наконец, на три часа. Не могу сообразить, почему эта информация кажется мне важной. Я лечу в родной Ростов впервые за долгое время. Но не к своим родителям. А к маме и папе друга своего детства Кирилла Серебренникова. Не поболтать и не в гости: записывать интервью для фильма о том, как и почему начались обыски и аресты по “театральному делу” и как так вышло, что Серебренников уже несколько месяцев находится под домашним арестом. Я долго не хотела этот фильм снимать, а потом поняла: никуда не деться, об этом деле надо рассказывать. И рассказывать так, чтобы вся абсурдность ситуации стала понятна не только близким друзьям, уверенным в его порядочности, но и другим людям, возможно, никогда не бывавшим в его театре, не смотревшим его фильмы, услышавшим обо всем по телевизору и повторившим, вслед за бойким корреспондентом, “вор должен сидеть в тюрьме”.

Я точно знаю, что мама Кирилла интервью мне не даст, не сможет: она несколько недель лежит без сознания.

Я пытаюсь выстроить в голове план разговора с отцом Серебренникова. Как спрашивать о происходящем отстраненно? Как подготовиться к вопросам, которые он будет задавать мне? Ведь наверняка будет спрашивать: какие перспективы у дела его сына, что вообще происходит в Москве, как им с матерью жить дальше и, главное, – за что это всё, почему, зачем и когда кончится.

Я сижу у выхода на посадку, осоловело гляжу на паркующиеся у гейтов и отъезжающие на взлетку самолеты и ем мороженое. И в очередной раз слышу про хабаровский рейс, который задерживается, а его пассажирам предлагают получить талоны на закуски и горячие напитки. Куда они летят, думаю я, кто их встречает там, в Хабаровске, где уже ночь и никого не предупредишь, что самолет опаздывает? А когда все встречающие проснутся, самолет, вероятно, будет в воздухе и, значит, точно никого не предупредишь.

От скуки представляю пассажиров задерживающегося самолета: допустим, мама с детьми летит проведать свою маму, бабушку этих детей, – двое их или трое; бабушка ждет внуков и никак не может уснуть, наготовила полный холодильник всего, что они, скорее всего, откажутся есть, а она лежит без сна и перебирает в голове все истории, что должна рассказать внукам, все места, куда их поведет: театры, аттракционы, зоопарк. В Хабаровске есть зоопарк? Подросших внуков будут показывать знакомым и родственникам, а мама, предположим, отправится на встречу выпускников, где будет поправлять прическу, рассказывая землякам о жизни в Москве, и искать в толпе немного располневших, с пробивающейся сединой сверстников длинношеего мальчика, с которым целовалась на выпускном. Или не целовалась, а он – целовался с другой, потому-то она и уехала в Москву. Я придумываю еще одного пассажира: двадцатилетний влюбленный, летит в Хабаровск впервые; оттуда родом его девушка; они познакомились, допустим, на концерте, месяца три переписывались, отважно сражаясь с разницей во времени, а теперь вот должны встретиться, он волнуется из-за задержки рейса, и каждая минута кажется ему смертельным промедлением: а вдруг она разлюбила, а вдруг эта поездка всё испортит, а вдруг они вообще всё это себе придумали, и как только встретятся в зале прилета, магия исчезнет. И вот он приходит в буфет и выпивает сто граммов для храбрости. Рейс откладывают еще на час – он выпивает снова. Каким он долетит? Или, например, хирург из Москвы, его позвали в Хабаровск на трудную операцию…

Звонит телефон. Это Чулпан: “Представляешь, наш рейс уже третий раз откладывают”. – “Куда ты летишь?” – “В Хабаровск”. – “Ты где?” – “В аэропорту”. Мы в одном терминале, и у нас куча времени. Встречаемся в “Пельменной”, и я рассказываю ей про всех пассажиров рейса, которых придумала. О том, что это вообще-то она летит в Хабаровск, я забыла. КАТЕРИНА ГОРДЕЕВА

ХАМАТОВА: У меня творческий вечер, потом, надеюсь, встреча с губернатором по фондовской программе трансплантаций в регионах, а еще мы хотим сотрудничать с региональным минздравом…

ГОРДЕЕВА: Ты говоришь как политик о графике встреч в деловой поездке.

ХАМАТОВА: В каком-то смысле так и есть. Я смирилась с тем, что эти встречи – часть моих обязанностей. Потому что люди, которые всем управляют, особенно в регионах, готовы встречаться только со мной, значит, мне надо с ними ужинать, беседовать, договариваться. Я уже по этому поводу не напрягаюсь, я просто это делаю.

ГОРДЕЕВА: Можешь вспомнить первого политика, у которого ты что-то просила?

ХАМАТОВА: Это две тысячи шестой год. И это – сейчас, Катя, в такое даже трудно поверить, – время, когда благотворительное пожертвование нельзя было сделать с помощью кредитной карточки: можно было или наличными принести в фонд, или бросить в кэш-бокс на какой-то акции. Или идти в отделение Сбербанка и заполнять квитанцию с диким количеством цифр и непонятных аббревиатур. Понятно, что первый человек, которому пришла в голову фантастическая идея всё это изменить, была Галя Чаликова. Она строго сказала: “Тебе надо встретиться с Сурковым”. Я не сразу поняла, кто такой Сурков, почему мне надо встречаться именно с ним. Но Галечка быстренько со своим особенным нажимом объяснила, что он из администрации президента и “очень влиятельный человек”.

ГОРДЕЕВА: Речь о Владиславе Суркове, в то время заместителе руководителя администрации президента, которого называют “серый кардинал”?

ХАМАТОВА: Ну, это ваши журналистские примечания. А тогда Галечка сказала: “Надо, чтобы ты попросила Суркова поменять закон в Центробанке, он может. У меня все бумажечки готовы, нужно просто с ним поговорить”. Каким-то кружным путем мы договорились о встрече с Сурковым. И это был мой второй в жизни поход в Кремль: во время первого я получала детскую Госпремию за “Дневник Анны Франк”. Прямо перед входом в ворота Спасской башни я встретилась с Олей Журавской, которая примчалась по булыжникам Красной площади на огромных каблуках, опаздывала, но вручила мне те самые “бумажечки” – документы от Чаликовой. Я их хватаю и, дрожа, прохожу контроль, меня ведут по коридорам и заводят в кабинет, где я немедленно успокаиваюсь, потому что на стене в кабинете Суркова висит портрет Джона Леннона.

ГОРДЕЕВА: Про этот кабинет разные люди рассказывают, что там висит портрет Бродского, Че Гевары, Тупака Шакура, Высоцкого, Солженицына… И вот для тебя – Джона Леннона.

ХАМАТОВА: Может быть. Неважно. Даже если он перевесил портрет к моему приходу – что это меняет? Первое, что Сурков говорит мне, когда я вхожу в кабинет, буквально вместо “здравствуйте”: “Я очень не люблю театр”.

ГОРДЕЕВА: Интересно, что спустя несколько лет он напишет пьесу “Околоноля”, которую поставит в театре Табакова Кирилл Серебренников. Но в две тысячи шестом еще ничто не предвещает ни постановки, ни уж тем более ареста Кирилла.

ХАМАТОВА: Так вот, Владислав Сурков мне говорит: “Я не люблю театр, не люблю общаться с артистами”. Я это проглотила, поскольку у меня в ту пору – примерно ноль опыта общения с людьми из власти. Проглотила и стала объяснять ему ситуацию: есть люди, которые готовы помогать, есть кредитные карточки, на которых у этих людей хранятся деньги. “Но возможности перевести фонду деньги с карточек у людей нет. Нужно как-то помочь нам изменить этот закон”, – закончила я, предполагая, что сейчас Сурков обрисует сложный, длинный и извилистый путь решения этой проблемы. На что Сурков поднимает трубку своего внутреннего телефона и прямо при мне звонит в Центробанк самому главному человеку, не помню его фамилии…

ГОРДЕЕВА: Игнатьев. Председатель правления.

ХАМАТОВА: Наверное. Звонит и говорит, что есть проблема и надо бы ее решить. Кладет трубку и обращается ко мне: “Всё. Проблема решена. Возвращайтесь к себе в театр”. И всё действительно решилось в одну секунду! Недели через две у нас был концерт “Подари жизнь” в “Современнике”, и я бегала по фойе театра и от радости орала, как ненормальная: “Дорогие друзья! У нас появилась возможность платить кредитными картами! Вот здесь стоит терминал. Пожалуйста!” А Дина на меня шикала: “Не ори ты, не ори, все и так хорошо тебя слышат”.

ГОРДЕЕВА: Хотелось бы знать, какой процент времени, отведенного нам на нашу единственную жизнь, мы занимаемся “не своим делом”? Если посчитать суммарно время, которое ты провела – и еще проведешь – в чиновничьих кабинетах, то, может, тебе было бы правильнее оставить театр и кино и стать, допустим, министром социального развития или советником президента по правам человека?

ХАМАТОВА: Мне однажды было сделано предложение стать детским омбудсменом. И я несколько дней над этим предложением довольно серьезно раздумывала – и поняла, что не справлюсь. Я продержусь максимум часа полтора… Хорошо, два с половиной дня, неделю, но или я сдохну там, или меня вышвырнут.

Потому что чиновничий мир не соответствует ни моим понятиям о добре и зле, ни моему темпераменту, ни моим представлениям о долге, совести и элементарной порядочности. Я вынуждена была бы каждое мгновение идти на компромисс с собой, выкручивать себе руки, затыкать рот и не выдержала бы, сказала всё, что я думаю. Если бы дотерпела. Боюсь, у меня бы не хватило сил долго терпеть.

Но сейчас это уже разговор не по существу. Три года назад я подумывала о возможности работать внутри системы. А теперь – и думать не смогу: после истории с Кириллом, когда я своими глазами увидела, на что эта система способна. А я – не та личность, которая сможет систему перебороть. И точно не та, которая сможет с ней ужиться.

Раз ты задаешь мне этот вопрос, то и я тебя спрошу: уверена, ты могла бы руководить службой информации или отделом документального кино на каком-то большом государственном телеканале, ты могла бы и телеканалом руководить, я тебя знаю. Но вот мы сидим в аэропорту, ты летишь снимать фильм про Серебренникова, который еще больше отдалит тебя от возможности работать на большой государственной должности. Ты же сама этот выбор делаешь?

ГОРДЕЕВА: И да и нет. Разумеется, в первом порыве я скажу: “Нет, я бы сейчас ни за что не стала работать на федеральном телевидении. Потому что участвовать во вранье и манипуляциях, которыми гостелевидение теперь занимается, унизительно и аморально”. Но по здравом размышлении я прекрасно понимаю: когда отказываюсь я, когда отказываются все те, в чьем профессионализме я не сомневаюсь, как не сомневаюсь и в порядочности, когда мы бойкотируем эту, несомненно огромную, возможность разговаривать с людьми своей страны, какие претензии мы можем предъявить тем, кто разговаривает? Разговаривает – и внушает идеи псевдопатриотизма, озлобленности, уверенности, что весь мир против нас, а у нас в стране всё хорошо: никаких политических заключенных, проблем со здравоохранением, никаких пыток, никакой коррупции, ничего такого, о чем стоило бы говорить. Так, мелкие перегибы на местах.

Выходит, что, выбирая внутреннюю свободу, я лишаю себя возможности и права бороться за свободу в широком смысле слова. Эта дилемма – бороться с несправедливым устройством мира публично, на улицах и баррикадах, или соглашаться сотрудничать с системой и менять ее изнутри – эта дилемма в нашем поколении не решена. Точнее, мы чаще всего решаем ее так: вот – мой маленький мир, я в нем делаю что могу, чего не смогу – не сделаю, но что-то всё равно поменяю. Чем дальше, тем меньше такая стратегия работает. Однажды придется встать в полный рост и заговорить громким голосом, наплевав на договоренности и компромиссы. Наступит ли этот момент скоро? Не знаю. Но мне кажется, мы приближаемся к нему со значительным ускорением от одного прежде невозможного эпизода нашей жизни к другому, который тоже считали прежде невозможным. И это меня еще больше отдаляет от мысли, будто существует вариант пойти с системой на сближение, так или иначе в нее войти. Например, по возрасту и по статусу ты вполне могла бы получить – и принять! – приглашение возглавить крупный государственный театр…

ХАМАТОВА: Нет, ни в коем случае. Я не хочу и не буду соучаствовать в том, что сейчас происходит. А такое согласие, с моей точки зрения, означает соучастие. Мой выбор сегодня – насколько возможно, дистанцироваться от этой системы.

ГОРДЕЕВА: Значит, мы сами, сознательно, отказываемся от возможности систему менять. Мы не хотим вступать с ней в отношения более официальные, более обязательные, чем те, которые имеем, находясь в статусе, скажем так, волонтеров – временных, ситуативных попутчиков, людей, которые кричат во весь голос, когда случается какая-то очередная несправедливость. Но мы не хотим внедряться и брать на себя часть ответственности, жертвовать репутацией, пробовать изменить что-то изнутри. Мы хотим иметь возможность в любую минуту сказать: это они, а не мы. Мы тут ни при чем! Это пораженческая позиция. Ужасно горькая еще и потому, что уж у нас-то, казалось бы, были все карты на руках для того, чтобы по-настоящему изменить этот мир в лучшую сторону. Но большую часть своих точек входа мы уже миновали – возможности упущены.

ХАМАТОВА: Что ты имеешь в виду?

ГОРДЕЕВА: То, как странно распорядилось наше поколение своими возможностями. Нам было дано столько, сколько не было дано никому: прежде всего – свобода; затем – отсутствие глобальных войн и необходимость в них участвовать; мы не были вынуждены бороться за свою жизнь, нам была подарена возможность жить и каждый день видеть новое. Но из пионеров-героев мы сделались креативным классом, меньшинством, чьи идеалы и надежды не разделяет и четверть страны. Есть странное и неприятное ощущение, что мы лишние: на военных парадах, где все, включая младенцев, одеты в полевую форму, на госмитингах, где все слаженным хором орут очередную спущенную сверху невнятицу, на “прямых линиях” с президентом, где все радостно рапортуют о том, как им хорошо живется и как они готовы своими руками задушить всех врагов нашей родины, на патриотических утренниках, где поют песни про обаму-обезьяну, на заседаниях в Госдуме и так далее. Был момент, когда мы попытались говорить с большим количеством людей на своем языке, объяснить что-то про те идеалы и ценности, в которое мы верим, но ничего не вышло. И мы остались сами с собой.

ХАМАТОВА: Там, где мы остались, – огромное количество работы, свое непаханое поле, в котором ты, Катя, можешь проявить себя намного эффективней, чем в борьбе с явлениями, которые не в состоянии постичь. Ты не можешь переменить точку зрения восьмидесяти шести процентов населения и тех, кто им помогает в их точке зрения укрепиться. Но ты можешь, закрыв глаза на их взгляды, оставаться рядом и помогать.

ГОРДЕЕВА: Несовершенство мира и идеалы, исповедуемые большинством, связаны напрямую.

ХАМАТОВА: Я всё-таки считаю, что это два отдельных мира. Мы не сможем сейчас ни влезть в политику, ни удержаться в ней на каких-то руководящих должностях. Потому что, конечно, никто там не руководствуется соображениями общего блага. Но я уверена, это просто такой исторический момент: пройдет десять, двадцать, а может, и сто лет – и система лжи и коррупции сама себя пожрет. Она не имеет будущего.

ГОРДЕЕВА: Но мы не проживем с тобой сто лет. А уже сейчас, чтобы не подставлять себя, наш фонд, скажем, не участвует в конкурсе на президентские гранты, не берет у государства деньги. Потому что мы хорошо знаем, что в России бывает с людьми, которые берут государственные деньги. И как в одну минуту ты из “всероссийской святой” можешь превратиться во врага народа. То, что мы миримся с таким положением дел, и то, что мы перед ним беспомощны, я и называю поражением. Поражением нашего поколения. У нас был блестящий старт в виде Перестройки. И – бесславный конец неучастия ни в чем, ни одной внушающей доверия политической карьеры, ни одного прорыва на том поле, куда, по исторической логике, мы должны были прийти.

ХАМАТОВА: Ты считаешь, что нам не дал туда пойти кто-то конкретный?

ГОРДЕЕВА: История виляла, не давая нам фактически никакого шанса. Такое ощущение, что вслед за шестидесятилетними, стоящими теперь у власти, сразу придут двадцатилетние, совсем новое поколение. Нас же никогда особо не спрашивали, а мы не проявляли инициативу, что довольно-таки несправедливо, имея в виду те обещания, которые метала перед нами судьба. В результате наши самые продуктивные годы, годы расцвета, пришлись на путинскую стабильность. Мы в нее, как в крышку задраенного люка, потыкались и разошлись по домам, плакать.

ХАМАТОВА: Мы могли переменить что-то только вместе. Но вместе не получилось: бесконечные бойкоты, нерукопожатность, ковыряние в моральном облике и расколы за расколами: артисты, журналисты, режиссеры, интеллектуалы, писатели, все те, кого мы обобщаем словом “интеллигенция”, никогда за эти годы не были едины. Так мы всё и просрали. Это довольно очевидно. Точка невозврата пройдена. И не надо по этому поводу так уж кусать локти. Нет, надо бы, конечно… Только это бесполезно.

ГОРДЕЕВА: Получается, что точка пересечения с той Россией, взглядов которой мы не разделяем, – это только фонд, больница.

ХАМАТОВА: Знаешь, когда я сидела на этом долгом суде по делу Кирилла, а напротив меня стояла приставша, та самая, которая чуть не выгнала меня за улыбку, я смотрела на нее и не думала о том, что однажды увижу ее в театре, зрительном зале, в кино или, не дай бог, в больнице.

Я не знаю, где она росла и почему пришла работать в суд (может, это семейная традиция – быть судебным приставом), но она не может даже вообразить ситуацию, в которой не она находится в позиции силы. Если б она могла хотя бы на миг представить себя беспомощной, всё было бы уже не так драматично. Или если б она могла себе представить, что ее ребенок вдруг вырастет начитанным и пытливым, захочет пойти в умный театр, но идти ему уже будет некуда; это же почти такая же трагедия, как и болезнь? Вот к чему страна пришла за последние двадцать лет, причем шла весьма целенаправленно: управлять образованным народом не получается, это слишком сложно, зато есть старый проверенный способ – направить оболваненных людей маршем в ту сторону, в которую им указывает лидер. Так удобно. Так давно повелось в нашей стране.

Но приставша об этом не думает, Катя. Она запрещает мне улыбаться. Но главное, что я тебе скажу, – она же тоже из нашего поколения. Мы и с ней, и с судьей, который каждый раз блеклым голосом зачитывает под копирку написанные приговоры, ровесники. И если соединить нас с ними – только тогда картина нашей страны будет более-менее понятной. Без них не существует нас, а нас не будет без них. И эта парность тоже не новость.

ГОРДЕЕВА: В итоге все оказываются несвободны.

ХАМАТОВА: А ты – свободна?

ГОРДЕЕВА: Я не верю в абсолютную свободу. Всегда есть что-то, что тебя останавливает: родители, дети, обязательства. Про себя я свободна в том смысле, что я всё еще могу сказать “нет”. Встать и уйти. Ты – свободна?

ХАМАТОВА: В том смысле, о котором ты говоришь, да. Я – свободна.

Ледяной дождь идет на убыль. Громкоговоритель объявляет посадку на наши рейсы. Идем молча. “Представляешь, я провела в аэропорту уже девять часов”. Оказывается, ранним утром Чулпан прилетела из Баку. Пересадка в Хабаровск должна была занять не более двух часов, но непогода разрушила весь план. В Баку снимали картину The bra (“Лифчик”). Почти притчу, придуманную режиссером Файтом Хелмером, о машинисте узкоколейки, который утром ведет поезд в одну сторону между стиснувшимися вдоль рельсов домами бедняков, а вечером – обратно. По пути поезд срывает белье, что жители ночью повесили сушиться. По вечерам, вернувшись из рейса, машинист ищет хозяев потерявшегося белья. У каждой простыни, трусов, рубашки или носочка своя история. Почти как у пассажиров опаздывающих рейсов аэропорта Шереметьево. Однажды машинист находит лифчик. И никак не может найти хозяйку. Машиниста поезда узкоколейки играет Мики Манойлович, а его помощника Дени Лаван, они с Чулпан уже играли вместе в фильме “Тувалу”. Чулпан – хозяйка лифчика. А снимал “Тувалу” тот же Файт Хелмер. КАТЕРИНА ГОРДЕЕВА

ГОРДЕЕВА: На каком языке вы говорите в кадре? У тебя много текста?

ХАМАТОВА: У меня его нет. Там ни у кого нет текста – такой фильм, притча. Без слов. Эти съемки, признаться, – большая авантюра. Файт нашел в Баку место, которое почти точно соответствует сценарию: узенькая улочка, дома вплотную друг к другу, с балкона напротив, перегнувшись, можно что-то передать соседу. Между ними – узкоколейка. Всё как будто специально для нашей картины. Продюсеры решили обратиться к правительству Азербайджана с просьбой помочь в съемках; власти сперва радостно согласились, а потом стали предлагать: ой, а давайте мы перенесем действие из этих трущоб в наши фешенебельные районы, зачем снимать нищету, ну и так далее.

А Файт уже раззадорился, и мы начали снимать втихаря: на шухере стояли мальчишки, режиссер командовал “Мотор!”, мы запускались: мотор, поезд идет, мы играем, операторы бегают и снимают. Но как только подъезжает полиция, оборудование мгновенно прячется, и все изображают из себя мирно прогуливающихся туристов. Правда, потом в Азербайджане снимать нам стало так опасно, что группа переехала в Грузию. Мы столько хохотали, столько дурачились, давно такого не было! И Дени, и Мики, и Файт – люди, живущие исключительно в мире творчества, и съемки для меня были – будто побег в другой мир. На несколько дней.

Чулпан исчезает в темноте телетрапа. Иду к своему. Внезапно соображаю, что она так и не сказала, каким образом выяснилось, кто хозяйка лифчика. Звоню: “А как он понял, что лифчик – ее?” – “Очень просто. По трусам. Они сушились на веревке, которая тянулась из ее окна”.

В мире хелмеровской притчи у жителей трущоб, теснящихся вокруг смыслообразующей узкоколейки, мог быть только один комплект белья. И это делало рифмы судьбы простыми и понятными: трусы к лифчику, человек – к человеку, поколение – ко времени, жизнь – к истории.

“Ты правда хочешь свести всю эту книжку к рифме лифчика с трусами и так закончить?” – Чулпан отрывается от монитора и смотрит растерянно. Мы сидим на кухне целую ночь, пытаясь расстаться с книгой: поставить точку и считать эту историю завершенной. КАТЕРИНА ГОРДЕЕВА

ГОРДЕЕВА: Это метафора. Мне кажется, сколько бы мы ни сокрушались о том, в каких обстоятельствах живем, переменить их нам не под силу. Можно их описать, отрефлексировать, зафиксировать, наконец.

ХАМАТОВА: Ну, это то, ради чего мы с тобой все эти разговоры и затеяли.

ГОРДЕЕВА: Совершенно верно.

ХАМАТОВА: Но мы себя как поколение так и не определили. Мы – кто? Мы – какие?

ГОРДЕЕВА: Из одного следует другое, Чулпан. Можно ли говорить о нас как о людях, приехавших из разных российских городов в Москву, окрыленных Перестройкой и открывшимися возможностями, верящих в себя, в профессию, в свою страну, а потом с разбегу ударившихся головой о бетонную стену новой реальности, в которой ничего из того, во что мы верили и на что надеялись, просто нет?

ХАМАТОВА: Наверное, можно. Но так часто бывает с поколениями: обманутые надежды…

ГОРДЕЕВА: Думаю, например, от шестидесятников нас отличает полное и окончательное осознание своей травмы. Поколение “оттепели” до последнего надеялось изменить мир. Поколение “заморозков” – то есть наше – на это даже не рассчитывает. Хотя мы всё еще держимся за возможность – назови это надеждой – изменить что-то вокруг себя. И не дать никому эти маленькие, близкие, очевидные перемены отобрать и присвоить. Не знаю, сколько мы еще выстоим, но ни в какую “оттепель” не верю: этот лед не растопить.

ХАМАТОВА: Мы живем в эпоху замороженных надежд и как будто остановившегося для любых прогрессивных перемен времени; надежды, что это переменится, конечно, мало. Но это отнюдь не значит, Катя, что надо опустить руки и ничего не делать, позволив льду подобраться к нам, дать себя парализовать. Позволять такое бессмысленно и даже преступно, я считаю. Нельзя останавливаться, надо пытаться сделать всё, что мы пока еще можем: не тает лед – значит колоть! Не весь. Ну хоть вокруг себя. Иначе жизнь потеряет смысл.

Мы выключаем на кухне свет: утро. За окном в предрассветной мгле, стуча ломами в унисон, невидимые друг другу, но хорошо слышные нам, двигаются навстречу наступающему дню дворники. Они колют лед ритмично и сдержанно. С той свойственной часто повторяющимся механическим действиям обреченностью, которая в итоге делает жизнь осмысленнее. Разбиваясь под ударами, лед хоть и не таял, но отступал, освобождая место черной замороженной земле. Утром по ней можно будет идти: по земле идти, не по льду. КАТЕРИНА ГОРДЕЕВА

Иллюстрации

Чулпан с мамой. 1975 г.

Катя с папой. 1977 г.

Чулпан Хаматова. С папой Наилем. 1976 г.

Чулпан Хаматова. С младшим братом Шамилем. 1986 г.

Катя Гордеева. С мамой Ирой и папой Володей. 1977 г.

Катя Гордеева. С папой. 1979 г.

Чулпан Хаматова. 1978 г.

Катя Гордеева. 1980 г.

Чулпан с подругой на выпускном в бархатном костюме – в нем она и будет поступать в ГИТИС. Казань,1992 г.

Катерина Гордеева. Ростов-на-Дону, 1990 г.

Чулпан на занятиях в Казанском театральном училище.

Слева: Вадим Валентинович Кешнер. Справа: Юнона Ильинична Карева с сыном Серёжей Говорухиным. 1960-е гг.

Сергей Говорухин, Юрий Шевчук, Юнона Карева, Чулпан Хаматова. 2000-е гг.

Чулпан. Москва, 1994 г.

Первые роли в кино. “Время танцора”. Режиссер В. Абдрашитов. На съемках: Сергей Гармаш, Наталья Лоскутова, Чулпан Хаматова, Андрей Егоров, Светлана Копылова, Юрий Степанов. 1997 г.

Первые роли в кино. “Страна глухих”. Режиссер В. Тодоровский. Кадр из фильма. Чулпан Хаматова и Дина Корзун. 1998 г.

“Лунный папа”. Режиссер Б. Худойназаров. Чулпан Хаматова в роли Мамлакат. 1999 г.

“Тувалу”. Режиссер Ф. Хелмер. В главных ролях Чулпан Хаматова и Дени Лаван. 1999 г.

“Дневник Анны Франк” (дипломный спектакль). Режиссер А. Бородин. 1996 г.

Чулпан с Иваном Волковым.1990-е гг.

Большая семья Волковых. Москва, 2017 г.

Чулпан с братом, мамой и новорожденной дочкой Ариной. 2002 г.

2002 г.

Чулпан Хаматова. 2000 г.

Телевидение девяностых. Сергей Бодров и Сергей Кушнерёв.

Телевидение девяностых. Чулпан Хаматова в передаче “Взгляд”. 1997 г.

Катерина Гордеева на съемках программы “Профессия – репортер”. 2006 г.

С директором праймового вещания телеканала НТВ Николаем Картозией. 2005 г.

Чулпан Хаматова на сцене театра “Современник”. “Три товарища”. Режиссер Г. Волчек. 1999 г.

Чулпан Хаматова на сцене театра “Современник”. “Мамапапасынсобака”. Режиссер Н. Чусова. 2003 г.

“Голая пионерка”. Режиссер К. Серебренников. 2004 г.

“Двое на качелях”. Режиссер Г. Волчек. 2015 г.

Кино двухтысячных. “Дети Арбата”. Режиссер А. Эшпай. 2004 г.

Кино двухтысячных. “Гарпастум”. Режиссер А. Герман-младший. Гоша Куценко и Чулпан Хаматова. 2005 г.

“Доктор Живаго”. Режиссер А. Прошкин. Чулпан Хаматова и Олег Меньшиков. 2006 г.

Чулпан Хаматова с Алексеем Германом-младшим во время съемок фильма “Бумажный солдат”. 2008 г.

“В какой-то момент больница для нас стала чем-то вроде главного мира, в который мчишься отовсюду, не зная усталости”. Чулпан Хаматова и Даша Городкова в Российской детской клинической больнице (РДКБ).

“В какой-то момент больница для нас стала чем-то вроде главного мира, в который мчишься отовсюду, не зная усталости”. Чулпан Хаматова и Даша Городкова в Российской детской клинической больнице (РДКБ).

Катерина Гордеева и Серёжа Сергеев. 2008 г.

Сергей Сергеев. 2016 г.

Шоу “Ледниковый период”. “Это был полет, это была невероятная свобода творчества: придумывай, танцуй! Я люблю танцевать, Костомаров – гениальный партнер, Авербух – гениальный постановщик… А как за нас болели дети в больнице!” Чулпан Хаматова с Дашей Городковой. 2008 г.

Чулпан Хаматова с Ильей Авербухом.

С Романом Костомаровым в РДКБ.

“В 2006-м по инициативе двух великих Галь, Чаликовой и Новичковой, зарегистрирован фонд «Подари жизнь»”. Екатерина Шергова (директор фонда с 2018 г.), профессор Галина Новичкова, Чулпан Хаматова.

Галина Чаликова (первый директор фонда).

Екатерина Чистякова (директор фонда в 2011–2018 гг.) и Григорий Мазманянц (исполнительный директор в 2008–2018 гг.).

Чулпан и профессор Алексей Масчан.

Катя и профессор Михаил Масчан.

Дина Корзун и Чулпан Хаматова – ведущие первого концерта “Подари мне жизнь”. 2005 г.

С 2005 года благотворительный концерт фонда “Подари жизнь” проводится почти ежегодно. 2007 г. Ведущие – Чулпан Хаматова и Игорь Верник.

Юрий Шевчук с Аней и Юлей Кокоревыми на концерте 2010 г.

“Я вообще сейчас не понимаю, как жила до фонда, до знакомства с Дашей, Серёжей, Дариной и другими детьми, и не представляю, как жила бы теперь без этого знания”. Чулпан Хаматова с Валей Уфимцевой в РДКБ. 2007 г.

Катя Гордеева и Юра Костин. Санкт-Петербург, НИИ детской онкологии, гематологии и трансплантологии им. Р.М. Горбачёвой. 2009 г.

Чулпан и Дарина Аксёнова на открытии выставки Дарины “Пантеон 21”. 2017 г.

Благотворительный футбольный матч российских и британских звезд. 2007 г.

Чулпан Хаматова в мастерской у Юрия Норштейна. 2009 г.

Подопечная фонда Соня Пятница поет на дне рождения Дианы Арбениной. 2009 г.

День рождения фонда “Подари жизнь” дома у Чулпан. 2017 г.

Чулпан Хаматова, Катерина Гордеева. Лето 2009-го

“Это было прекрасное лето! Лето 2009-го. В Казани проходил рок-фестиваль «Сотворение мира», куда приехал Юра Шевчук. Полдня мы провели в его гостиничном номере, захлебываясь от общения и слушая новые стихи, а вечером пошли на концерт…” Юрий Шевчук.

Чулпан Хаматова, Катерина Гордеева, Михаил Козырев.

Ася, Катя, Арина, Чулпан и пес Данхилл на даче. 2009 г.

Чулпан с мамой Мариной.

2011 г.

Чулпан с дочками Ией, Асей, Ариной, мамой Мариной, папой Наилем и братом Шамилем. 2016 г.

Катя Гордеева с детьми Сашей, Яшей, Гошей, Лизой и мужем Николаем Солодниковым. 2017 г.

Документальный фильм Катерины Гордеевой “Победить рак”. Чулпан Хаматова на озвучании.

Документальный фильм Катерины Гордеевой “Победить рак”. Катя на съемках.

Съемки фильма “Победить рак”.

Катерина Гордеева на телеканале НТВ. С Алексеем Пивоваровым.

Катерина Гордеева на телеканале НТВ.

Чулпан Хаматова в фильмах 2010-х гг. “America”. Режиссер Ж.Н. Пинто. 2010 г.

Чулпан Хаматова в фильмах 2010-х гг. “Синдром Петрушки”. Режиссер Е. Хазанова. 2015 г.

С Филиппом Янковским в телесериале “Таинственная страсть”. Режиссер В. Фурман. 2016 г.

“Зулейха открывает глаза”. Мини-сериал. Режиссер Е. Анашкин. 2019 г.

Чулпан на сцене Театра Наций с Евгением Мироновым. “Рядом с ним хочется непрерывно развиваться и становиться лучше”. “Рассказы Шукшина”. Режиссер А. Херманис. 2008 г.

Чулпан на сцене Театра Наций с Евгением Мироновым. “Рядом с ним хочется непрерывно развиваться и становиться лучше”. “Фрекен Жюли”. Режиссер Т. Остермайер. 2011 г.

“Укрощение строптивой”. Режиссер Р. Феодори. Театр Наций, 2013 г.

Чулпан Хаматова с Кириллом Серебренниковым. “Гоголь-центр”, 2015 г.

Чулпан Хаматова, Кирилл Серебренников, Теодор Курентзис, Андрей Ураев, Евгений Миронов, Роман Должанский на первом фестивале “Территория”. 2007 г.

Катерина Гордеева и Кирилл Серебренников на акции “Белый круг”. Март 2012 г.

Чулпан и Кирилл Серебренников в “Гоголь-центре”. 2016 г.

В спекаклях “Гоголь-центра”. “Мандельштам. Век-волкодав”. Режиссер А. Адасинский. 2016 г.

В спекаклях “Гоголь-центра”. “Две комнаты”. Режиссер Е. Кулагин. В главных ролях Чулпан Хаматова и Инга Оболдина. 2018 г.

Чулпан Хаматова и Евгений Миронов у “Гоголь-центра” 23 мая 2017 г.

Катя и Чулпан. 2018 г.

Чулпан Хаматова с Михаилом Сергеевичем Горбачёвым. 2008 г.

Катерина Гордеева, Чулпан Хаматова, Михаил Шац, Татьяна Лазарева, Ксения Раппопорт. 2017 г.

2014 г.

2014 г.

“Мы сидим на кухне целую ночь, пытаясь расстаться с книгой: поставить точку и считать эту историю завершенной…”

Фотограф Ольга Павлова снимает для обложки этой книги.

Продолжить чтение

Страницы: «« « ... 678910111213