Тайны Полюса Дабо Кристель
Голос Торна шел откуда-то изнутри, как звериное рычание. Он не шевельнул и пальцем, но Офелия почувствовала, что он весь заряжен электричеством.
Изумленный барон Мельхиор выпучил глаза и побледнел при виде собственной крови, льющейся потоком по его сюртуку, брюкам и туфлям.
– Вы пустили в ход когти? – выдохнул он. – Вы сошли с ума! Я собирался исполнить ваше самое…
Торн схватил его за кружевное жабо и рванул с такой силой, что барон задохнулся.
– Я отказался от своего желания в тот самый миг, когда подал в отставку, – прошипел он сквозь зубы. – Отмените свою иллюзию!
Бледное лицо барона стал багровым, и он яростно ударил Торна тростью по лицу.
– Вы никогда не собирались вступать со мной в союз, никогда! Вы пользовались мной, чтобы спасти эту маленькую замарашку. А ведь я предлагал вам встречу с Богом! Смотрите, как из меня хлещет кровь! – возмутился он, потрясая искалеченной рукой. – Фу, как это грубо! Вы глубоко разочаровали меня, господин Торн.
Барон Мельхиор снова замахнулся тростью, но она упала на пол вместе с пальцами другой руки – Торн снова воспользовался своими когтями. Потеряв равновесие от боли и неожиданности, барон зашатался и упал на ограждение лестничной площадки; перила опасно прогнулись под его тяжестью.
Офелия смотрела на эту сцену сквозь упавшие на лицо волосы и забрызганные кровью очки. В глазах стремительно темнело, а сердце не выдерживало безумной скачки.
– Отмените свою иллюзию! – снова приказал Торн.
Барон Мельхиор разразился злобным смехом и приподнялся.
– Бросьте, вы же не собираетесь убивать министра элегантных искусств и представителя Бога!
Ударом ноги в живот Торн снова отбросил барона на ограждение, и на этот раз оно не выдержало. Услышав звон металла и хруст ломающихся костей, Офелия зажмурилась.
Она лежала на полу, не поднимая век, в темноте, чувствуя, как по всему ее телу разливается спокойствие. Бешеная пульсация крови замедлилась, пожар под кожей постепенно угасал. Боль утихала, а вскоре исчезла совсем. Удар за ударом выравнивался сердечный ритм. «Все творения Миражей исчезают после их смерти». Сердце Офелии снова стучало ровно, потому что сердце барона Мельхиора остановилось.
Когда она вновь открыла глаза, Торн стоял около нее на коленях.
Не говоря ни слова, он откинул с ее лица спутанные волосы, снял с нее очки и пристально посмотрел в глаза. Потом грубоватым, но опытным движением заправского врача повернул ее подбородок сначала в одну сторону, затем в другую, проверяя, может ли она фокусировать взгляд.
Офелия надеялась, что Торн не заметит, с каким трудом она сдерживает рыдания. Даже без очков она видела кровавую рану через все его лицо, пересекающую старый шрам, – след, который оставила трость барона Мельхиора. Глядя на Торна, на его насупленные брови и плотно сжатый рот, Офелия подумала, что лучше бы он дал волю своему гневу, а не сдерживал его.
Торн коротко спросил:
– Как сердце?
– Все хорошо, – пролепетала она. – Иллюзия кончилась. Я чувствую…
Офелия не успела договорить. Торн обнял ее и прижал к себе с такой силой, что у нее прервалось дыхание. Широко раскрыв глаза, но ничего не видя в темноте, она слушала учащенные удары его сердца и не понимала: почему он не обвиняет ее, не трясет яростно за плечи?
– Когда я сказал, что вы притягиваете беды, я не предлагал это доказывать.
Офелия больше не могла сдерживать слезы. Руки Торна дрогнули, когда она уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала так, как не рыдала никогда в жизни; вопль рождался в самой глубине ее существа и рвался вверх, как торнадо. Торн терпеливо ждал; наконец девушка перестала всхлипывать, икать и вздрагивать – она выплакала все слезы. Потом они долго молчали, сидя на полу в красном свете лампочек.
– Я только хотела вам помочь, – наконец хрипло выговорила Офелия. – Но сама же все испортила.
– Вы о чем-то жалеете? Я – нет.
Теперь, когда в голосе Торна не было холода, его акцент звучал совсем по-другому.
– Вы восстановили против себя наши семьи и только что убили человека, – тихо сказала Офелия. – И все из-за меня.
Она почувствовала, что пальцы Торна касаются ее волос, шеи, спины так несмело, словно впервые. Похоже, ему не часто случалось кого-то утешать.
– Я не имел права вовлекать вас в свои дела. Я знал, что это опасно, но был убежден, что владел ситуацией, и эта ошибка чуть не стоила вам жизни. – Торн сделал длинную паузу, и по тому, как он задержал дыхание, Офелия решила, что он хочет в чем-то признаться, но не решается. – Я несколько раз пытался сказать вам одну вещь. Я не очень-то в ладах с формальностями, поэтому давайте закончим с ними и больше не будем об этом говорить. – Он прочистил горло, словно избавлялся от застрявших в нем слов, и пробурчал: – Я прошу у вас прощения.
Офелия сидела в уютной темноте под защитой рук Торна. И ей вдруг стало ясно, где ее истинное место в жизни. Оно было не на Полюсе и не на Аниме. Оно было рядом с Торном.
Девушка спросила, сама удивившись тому, как изменился ее голос:
– Кто такой Бог?
Торн промолчал, но Офелия ощутила, как напряглись его мускулы.
– Все дело в памяти вашей матери, – ответила она за него. – Передав вам свои воспоминания, она сделала вас очевидцем прошлого, да? И это прошлое вы тайно расследуете? Вы узнали, что существует кто-то могущественнее Духов Семей? Об этом сказано в Книге монсеньора Фарука?
– О том, что вы услышали сегодня, – прервал ее Торн, – не говорите никому и сами постарайтесь скорее забыть. Мельхиор был всего лишь звеном в длинной, очень длинной цепочке. Я уверен, что такие звенья есть на каждом ковчеге, в каждой Семье.
Пораженная Офелия вдруг вспомнила о «странном иноземце», про которого однажды говорила Докладчица, – человеке, способном влиять на решения Настоятельниц. Значит, интуиция ее не обманула: у событий, происходивших на Полюсе и на Аниме, были общие причины.
– Вы обещали мне… – начала Офелия. – Обещали не скрывать ничего, что касается меня напрямую. Вы должны сказать правду.
– Я беру свои слова назад, – объявил Торн без малейших колебаний. – Это гораздо серьезнее, чем какая-нибудь дворцовая интрига, – прибавил он веско. – Очень сложный механизм, в котором малейший сбой может привести к тотальной катастрофе, – поверьте, я знаю, о чем говорю. Вы еще можете отступить.
Офелию не интересовала такая возможность. Однако ей пришлось прекратить расспросы, когда она услышала, как ее шарф, привязанный к ножке экрана, нетерпеливо бьется о пол.
Отстранившись от Торна (рука сразу напомнила о себе резкой болью), Офелия надела очки. Ее распухшие от слез глаза видели плохо, зато в голове наступила полная ясность.
– Нам нельзя здесь оставаться. В «Иллюзионе» три трупа, вместе с бароном – четыре. Я успела спасти Арчибальда, но он находится под воздействием песочных часов и не сможет дать показания. Нам нужно бежать.
– Нет, – ответил Торн.
– Нет? У нас есть другой выход?
Взгляд Офелии сквозь испачканные кровью очки встретился с решительным взглядом Торна.
– «Нас» больше не существует. Брак отменен. Вы возвращаетесь к семье и живете своей жизнью, в которую я никогда не должен был вмешиваться. Что до меня, то я отдамся в руки правосудия и отвечу за свои действия. Собственно, я так и собирался поступить, когда получил телеграмму от вашего помощника. Что касается барона, – добавил Торн, глядя на провал, зиявший в ограждении, – я сделал то, что и должен был сделать. Мне уже случалось убивать людей в рамках необходимой самообороны, и это никогда не мешало мне брать на себя ответственность.
– Здесь совсем другое дело, и вы это прекрасно понимаете! – возразила Офелия. – Речь идет о Мираже, а для всех этих людей вы всего лишь… всего лишь…
У Торна скривились губы в гримасе, которую трудно было истолковать.
– Бастард, именно так. Я не строю никаких иллюзий и не рассчитываю на беспристрастный суд. Я всегда боролся со знатью, которая ставила себя выше законов, – отрезал он категорическим тоном, когда Офелия хотела возразить. – И сегодня я тоже не собираюсь скрываться от правосудия. – (Он взял ее за плечи и заглянул в глаза.) – Вы обещаете повиноваться моему решению?
После долгого упрямого молчания Офелия ответила:
– Обещаю.
Сделка
Смута при Дворе достигла предела. Где бы ни собирались придворные – в висячих садах, в термах, в ложах семейного театра или в игровых залах Парадиза, – они не находили себе места от возбуждения. У газетных киосков постоянно толпились любопытные в ожидании новых обстоятельств в «Деле „Иллюзиона“». Торна объявляли то предателем, то убийцей, то лжецом. Миражи, потрясенные больше других, жаждали подробностей, но у них не было времени носить траур. Их мир менялся, и менялся стремительно.
Вдруг, в одночасье, в нем появились новые лица. Невидимки и прочие Отверженные – те, кого давно уже считали бесправными, – расхаживали с гордо поднятыми головами. Новые кланы, новые соперники оспаривали друг у друга благосклонность Фарука. Это была знать совсем иного склада – поколение за поколением терпевшая муки холода и голода. Новоиспеченные аристократы не обладали ни утонченностью Миражей, ни дипломатическими свойствами Паутины, предпочитая шпагу – кружевам, действие – разговорам и охоту – светским салонам. Едва появившись при Дворе, они тут же проявили деловую хватку и заявили права на семейное имущество, которое давно уже было перераспределено в пользу других аристократических кланов.
И словно для того, чтобы еще больше накалить атмосферу, в Небограде высадился «Караван Карнавала», приглашенный неизвестно кем. В богатых кварталах невозможно было сделать и шагу, чтобы не наткнуться на взбешенного вельможу, доведенного до истерики адвоката или дрессировщика химер.
Отсутствие Фарука бросалось в глаза. После завершения съезда Семейных Штатов он закрылся в своих апартаментах, приказав никого к себе не пускать.
И, однако, именно к нему отправилась сегодня Офелия.
Она шла к Парадизу, где фальшивое солнце без конца садилось в фальшивое море. Каждый раз, когда ее руку, обвязанную шарфом, задевал в толчее прохожий, она испытывала мучительную боль, но, невзирая на это, продолжала идти быстрым шагом и, стоило какому-нибудь придворному пристать к ней с вопросами, сразу ныряла в толпу. Девушка уже не раз повторила свою версию случившегося родным, полиции, судьям и прессе и теперь не хотела терять ни секунды.
Тетушка Розелина появилась в тот миг, когда грум уже собирался закрыть решетку лифта. Офелия удивилась: она-то была уверена, что старушка находится в отеле вместе со всей семьей.
– Тебе, может, и удалось сбежать от родственников, но не от меня. Сейчас тебе больше, чем прежде, нужна наставница, девочка моя.
– Монсеньор Фарук хочет видеть меня одну, – возразила Офелия.
– Это мне не помешает проводить тебя до его дверей.
Кабина лифта медленно ползла вверх, хрустальные люстры на потолке качались и звенели.
– Докладчица настроила на тебя свой флюгер, – предупредила тетушка Розелина. – Она послала Настоятельницам отчет и ждет их ответа с минуты на минуту. Семейный совет Анимы не одобрит то, что ты собираешься сделать. И я не уверена, что сама одобряю твое намерение.
– Пока от них не придет телеграмма, я не обязана никому подчиняться, – решительно заявила Офелия. – Вот почему я попросила Фарука срочно меня принять.
– Господин Фарук согласился чересчур быстро, и мне это совсем не нравится. Беренильда много раз просила его о встрече, а он даже не удостоил ее ответом. Подумать только, мать его собственного ребенка! Она вынуждена бегать по салонам с младенцем на руках в поисках поддержки! Ты можешь представить себе Беренильду, которая что-то выпрашивает? Я еще никогда не видела ее в таком отчаянии. – (Тетушка Розелина вдруг осознала, что Офелия упорно молчит, придерживая обмотанный шарфом локоть и глядя куда-то в пространство.) – Я не питаю большой симпатии к господину Торну, – добавила она, смягчившись, – но то, как с ним поступают, просто возмутительно. Ему запретили общаться с родственниками, выступать в свою защиту в суде, а само заседание провели так поспешно, что судьи и сесть не успели. Даже Отверженные… бывшие Отверженные, я хочу сказать, – все от него отдалились. Я понимаю, как это тебя расстроило.
Офелия не ответила, предоставив заполнять паузу музыке, звучавшей из проигрывателя.
«Расстроило»? Нет, она испытывала совершенно другое чувство. Ей не часто приходилось кого-то ненавидеть, но ее отношение к барону Мельхиору, пусть даже мертвому, с каждым часом все больше походило на ненависть.
Никто при Дворе не хотел верить, что такой миролюбивый человек организовал похищение и убийство своих кузенов и покушения на молодую девушку; зато все сходились во мнении, что Торн на это вполне способен. К тому же он произвел плохое впечатление, объявив Фаруку об отставке и отказавшись от дипломатического брака с жительницей Анимы. Торн был признан главным обвиняемым не только в убийстве министра элегантных искусств, но также в убийствах графа Харольда, шеф-редактора «Nibelungen», начальника полиции и даже в странном исчезновении Матушки Хильдегард. К тому же ее письменное признание таинственным образом пропало.
Офелия сразу же заявила, что хочет быть свидетелем, но ей не разрешили выступить в суде. Секретарь просто записал ее показания, и было очевидно, что они так и останутся в ящике стола, куда он их убрал.
Вердикт был быстрым и беспощадным, как нож гильотины. Торна объявили предателем своего клана и приговорили к Аннигиляции свойств, унаследованных от обеих семей, с последующим изгнанием из города. Без когтей и без памяти, на растерзание зверям. И, словно посчитав заседание слишком затянутым, судьи решили его компенсировать быстрым исполнением приговора, которое назначили уже на следующую неделю.
Офелия с трудом сдерживала охватившие ее панику и гнев. Она этого не допустит! Когда Торн решил сдаться правосудию, она сказала, что подчинится его решению, но никогда не обещала, что будет безучастно стоять в стороне.
– Гинекей! – объявил грум.
Офелия хотела попросить его подняться выше, но кто-то дернул за шнур, чтобы войти в лифт.
Это был Арчибальд.
– Мое почтение! – сказал он с поклоном, приподняв потертый цилиндр.
Он выглядел как бродяга: такой же лохматый, небритый и неряшливо одетый. Даже грум нахмурился, глядя, как тот входит в ка-
бину.
– Вид у вас неважный, – заметила ему тетушка Розелина. – Как вы себя чувствуете?
– Примерно так же, как выгляжу, мадам.
На лице Арчибальда больше не появлялась озорная улыбка, его взгляд потух. Он был похож даже не на бродягу, а на призрак бродяги. Паутина не только разорвала с ним связь – она упорно носила по нему траур, считая, что телесное присутствие не делает его живым. Родные сестры относились к нему как к чужаку, управляющий бесследно исчез, а Матушка Хильдегард, бывшая неотъемлемой частью всей его жизни, умерла. Его привычный мир рухнул в одночасье. Офелия попыталась выразить ему сочувствие, но не смогла – у нее не было времени подбирать нужные слова. Вместо этого она коротко спросила:
– У вас есть новости?
Арчибальд снова надел цилиндр, щелкнул по нему и утвердительно кивнул, наливая себе бокал шампанского, которое достал из лифтового бара.
– Я только что беседовал, если можно так выразиться, с госпожой Фридой. Сначала она держалась довольно холодно, узнав, чт меня к ней привело. Торн никогда не был так непопулярен, как сейчас. Слава богу, у меня все иначе: никто не может устоять перед Арчибальдом!
Офелия охотно ему верила. Ни один мужчина, кроме него, не мог безнаказанно входить в Гинекей Фарука и выходить из него, как он только что сделал.
– Госпожа Фрида – очень интересная фаворитка, – продолжал Арчибальд, сделав глоток шампанского. – У нее не только самые красивые ноги при дворе, но и необыкновенно длинная рука. Сделав несколько телефонных звонков, она смогла устроить мне пятиминутную встречу в комнате для свиданий. Для государственной тюрьмы это неслыханная удача.
– Значит, мы сможем поговорить с Торном?! – воскликнула Офелия, у которой от волнения сжалось сердце.
Тетушка Розелина посмотрела на нее с легким испугом, но промолчала.
Арчибальд слегка усмехнулся и покачал головой.
– Вы – нет. Госпожа Фрида согласилась оказать эту услугу только мне. Но я постараюсь максимально использовать свои пять минут, – пообещал он, стараясь сохранять серьезность. – Если Торн напишет записку, обязуюсь передать ее вам.
– Скажите ему, что мы его не бросим, – шепнула Офелия, сжав руку Арчибальда. – Это так благородно с вашей стороны! Торн это оценит.
Арчибальд недоуменно поднял брови. В его глазах вспыхнули искорки – такие же, как в бокале с шампанским, на мгновение превратив его в прежнего Арчибальда, – но тут же потухли.
– Торн оценит? – повторил он. – До сих пор я даже не думал, что два таких слова можно ставить рядом. Давайте развеем все недоразумения: я стараюсь не ради него. Я в долгу перед вами, Офелия, а я этого терпеть не могу. Гораздо приятнее самому иметь должников.
С тех пор как Арчибальд пришел в себя, они с Офелией редко беседовали. Девушка догадывалась, что ему стыдно. О своем пребывании в «Иллюзионе» он сохранил лишь смутные воспоминания, похожие на бред. Последний раз он имел дело с бароном Мельхиором в Лунном Свете, когда украл у него часы. Арчибальд смотрел на барона как на следующую жертву Матушки Хильдегард, ошибочно считая ее виновницей всех исчезновений. И решил использовать часы втайне от всех – в полной уверенности, что они приведут его к Хильдегард. Он надеялся, что при встрече сможет уговорить ее разрешить эту ситуацию тихо и мирно. А теперь расплачивался за свое заблуждение.
– Последний этаж! – объявил грум, открывая золоченую решетку лифта. – Личные апартаменты монсеньора Фарука. Входить разрешено только мадемуазель.
Тетушка Розелина придержала Офелию за плечо.
– Я ошиблась, ты уже не ребенок… Иди, – прибавила она сурово, – и покажи господину Фаруку, на что способна девушка с Анимы.
Как ни тяжело было Офелии, но она не смогла сдержать улыбку.
– Можете быть спокойны, тетушка.
Она шагнула на мраморный пол приемной.
Грум задвинул решетку, и лифт поплыл вниз, унося с собой Арчибальда, поднявшего бокал в честь Офелии, и тетушку Розелину, которая ободряюще махала ей рукой.
Девушка впервые оказалась на последнем этаже башни. Войдя в покои Фарука, она ожидала увидеть сочетание комфорта и экстравагантности. Однако приемная оказалась пустой, прохладной комнатой с высоким потолком; единственным ее украшением служила огромная золотая дверь. Поскольку здесь не было никого, кто мог бы объявить о ее приходе, а Офелия не хотела ждать, она сама открыла дверь и вошла.
Апартаменты Фарука удивили ее еще больше, чем приемная. Невообразимо длинные стеллажи с книгами, разделенные широкими, как улицы, проходами, тянулись в глубину зала. Шаги Офелии отзывались гулким эхом, пока она шла вдоль полок, высота которых в три раза превышала ее рост. Эта личная библиотека почти не уступала большой семейной Библиотеке на Аниме, где работали ее родители. Некоторые книги, несмотря на очевидные следы реставрации, были так ветхи, что, казалось, вот-вот рассыплются в прах.
Девушка чувствовала себя потерянной в этом мире вертикальных и горизонтальных линий.
– Есть кто-нибудь? – позвала она.
Ее голос, отразившись от мраморных плит, улетел в потолок, и снова наступила тишина.
В конце концов Офелия обнаружила Фарука в самой дальней книжной аллее. Он стоял, глубоко погруженный в чтение, так тихо и неподвижно, что Офелия сначала приняла его за мраморную фигуру.
– Монсеньор…
С невероятной медлительностью Фарук оторвал бледные глаза от книги и устремил их на Офелию. Исходившая от него невидимая сила мгновенно обрушилась на нее, как ледяной дождь.
– Спасибо, что согласились меня принять, монсеньор.
Фарук ничего не ответил, и Офелия почувствовала, как шарф нервно стянул ее сломанную руку.
– Вашего референта здесь нет? – уточнила она, огляды-
ваясь.
– Я его отпустил. Хотел быть с вами наедине.
От вялого голоса Фарука Офелию пробрал озноб, но она не позволила страху завладеть ею. Только не сейчас.
– Монсеньор, я пришла к вам, чтобы…
– Посмотрите.
Прервав ее, Фарук показал книгу, которую держал в руках. Офелия увидела, что это его блокнот-памятка. На последней странице Фарук довольно неумело приклеил фотографию, вырезанную из газеты. На ней был младенец с бледной кожей и закрытыми глазами. Внизу почерком Фарука была сделана краткая запись между двумя чернильными кляксами: «Дочь Бере-
нильды».
Такого Офелия от него не ожидала.
– Монсеньор, я пришла…
– Я хотел бы забыть об этом ребенке, – снова прервал ее Фарук и погрузился в созерцание фотографии. – Дети такие шумные, надоедливые, все время плачут, – вяло посетовал он. – Я всегда с трудом их выносил, но эту девочку мне особенно хотелось бы забыть. Она заняла мое место в жизни Беренильды и, чувствую, доставит мне много неприятностей. Я действительно хочу ее забыть, но почему же она не выходит у меня из головы?
Фарук закрыл блокнот и положил его на полку. Только тут Офелия увидела, что вся библиотека состоит из записных книжек: из сотен, тысяч записных книжек. Этот зал был письменной памятью
Фарука.
– Монсеньор, – не сдавалась Офелия, – я пришла, чтобы предложить вам…
Конец фразы замер у нее на губах. Фарук бесконечно медленно склонялся над ней, и так же медленно приближались его белые меха и белые волосы. Девушке почудилось, будто над нею нависла снежная лавина. Приподняв одним пальцем очки Офелии, Фарук пристально, с любопытством вгляделся в ее лицо. Теперь его магнетическая мощь стала такой гнетущей, что у девушки заложило уши, слово она прошла по туннелю под железнодорожным мостом.
– Так же и с вами, маленькая Артемида, – медленно произнес Фарук, выделяя каждый слог. – Мне уже не удается выбросить вас из головы… У вас сердитый вид, – вдруг объявил он.
Офелия судорожно втянула воздух, она слишком долго удерживала дыхание.
– У человека, за которого я должна была выйти замуж, через неделю отнимут его силу и беспомощного выбросят за пределы Небограда, на расправу зверям. Торн всегда служил вам верой и правдой, а вы даже не позаботились о справедливом судебном разбирательстве для него.
Фарук выпустил очки Офелии, и они снова упали ей на нос. Его ангельское, идеально гладкое лицо окаменело.
– Я незлопамятен по одной простой причине: у меня очень плохая память. Этот неблагодарный человек нарушил данное мне обещание так дерзко, – проворчал он, и в голосе его послышалась угроза, – что я не собираюсь его прощать. Надеюсь, маленькая Артемида, вы пришли сюда не с целью просить за него. Я не настолько дорожу вами, чтобы снизойти до этого человека.
Угроза Духа Семьи, произнесенная почти шепотом, сопровождалась таким выбросом энергии, что все тело Офелии охватила жгучая боль. Она знала: Фаруку бесполезно объяснять, что Торн порвал брачный контракт не для того, чтобы бросить ему вызов, а чтобы защитить ее, Офелию.
– Нет, – храбро ответила она. – Я просто хочу предложить вам сделку. – Еще более неловко, чем обычно – из-за сломанной руки, – она развернула лист бумаги, который бережно сохранила у себя. – Это копия контракта Торна, – объяснила она, – по которому он обязался жениться на мне, получить способности моей Семьи и расшифровать вашу Книгу. Я пришла, чтобы выполнить последнее условие вместо него.
Фарук слегка нахмурился, как будто изо всех сил пытался сосредоточиться. Он томительно долго читал документ, словно искал ошибку в формулировке или какую-нибудь скрытую каверзу. Когда он поднял глаза на Офелию, она увидела, что взгляд Духа Семьи загорелся опасным блеском.
– Вы хотите прочитать мою Книгу?
– Я хочу выполнить условия контракта, – уточнила Офелия. – А за то, что я прочту вашу Книгу, вы назначите свадьбу на сегодняшний день.
– И у вас нет других требований?
– Нет, монсеньор.
Губы Фарука дрогнули и начали медленно, очень медленно растягиваться в улыбке. Однако она не смягчила черты его лица – оно стало еще суровее, чем прежде.
– Договорились.
Чтение
Со старческой медлительностью Фарук провел Офелию через огромную дверь в свои личные покои.
Упорядоченный и прямолинейный мир библиотеки уступил место чудовищному беспорядку. Пестрые ковры едва виднелись под нагромождением разномастных предметов: мебели гигантских пропорций, пирамид из шкатулок и кальянов, длинных, как древесные стволы… Стены были сплошь залеплены картинками, грубо вырванными из книг.
Офелия несколько раз поскользнулась на огромных частях какого-то пазла, а подошвы ее ботинок то и дело прилипали к липкой массе – раздавленным карамелькам. Теперь девушка понимала, почему Фарук видел в новорожденной дочери соперницу. Он и сам был как ребенок…
– Садитесь, – сказал Дух Семьи. – Здесь вам будет удобнее.
Он поднял опрокинутое кресло и решительным движением смахнул со стола все, что на нем стояло: заварочный чайник, сахарницу, сливочник, блюдца; содержимое чашек пролилось на ковер, а фарфор разбился вдребезги.
Офелия с трудом взобралась на огромное кресло, и Фарук положил перед ней на стол Книгу. Словно стирая пыль, он провел рукой по переплету, инкрустированному драгоценными камнями, и тот оказался всего лишь иллюзией, которая исчезла как дым. Из-под него проступила простая гладкая кожа.
Офелия сосредоточенно поправила очки и несколько раз сжала и разжала пальцы, чтобы размять кожу своих перчаток чтицы – она как раз надела новую пару для такого необычного случая. От волнения ее бросило в жар, но она решила не поддаваться эмоциям, пока не выполнит свою часть контракта. Судьба Торна была в ее руках, и на этот раз – в буквальном смысле слова.
Осторожным, профессиональным жестом девушка приподняла за уголок первый лист. Страницы были сделаны из странного материала, больше всего походившего на человеческую кожу. Книга Фарука напоминала Книгу, которую Артемида хранила в семейном Архиве Анимы. Обе они насчитывали уже несколько веков, однако от них не доносилось даже самого легкого запаха гнили, а на гладких страницах не было ни пятнышка плесени. При свете настольной лампы страницы в Книге Фарука казались светлее, чем в Книге Артемиды, но такое отличие не стоило внимания.
Офелия наклонилась, чтобы рассмотреть текст. Впрочем, текст ли?.. Алфавит, выгравированный на кожаных страницах подобно татуировке, состоял из замысловатых орнаментов с надстрочными значками и не походил ни на один из тех, что она видела раньше. Некоторые символы повторялись в начале строк, но это был единственный признак логики посреди хаоса таинственных знаков.
Перевернув страницу, Офелия нахмурилась.
– Что такое? – поинтересовался Фарук.
Он сидел в конце стола; перед ним лежал новый блокнот. В руке он держал перо, готовясь записывать все, что не сможет удержать его память. Зрелище было удивительное: огромная царственная фигура в позе школьника. Длинные белые волосы, струившиеся вдоль лица, как молочная река, частично скрывали пронизывающий взгляд Фарука.
– С этой Книгой что-нибудь делали, с тех пор как она принадлежит вам? – спросила Офелия.
Фарук не ответил. Девушка провела пальцем в перчатке по всей длине корешка, там, где проходил еле различимый след разрыва.
– Здесь не хватает одной страницы. Я несколько раз осматривала Книгу Артемиды, и там была такая же странность в том же месте. Согласитесь, удивительное совпадение.
Фарук бесстрастно молчал; наконец его перо начало медленно царапать по бумаге блокнота.
– И больше вам нечего мне сообщить? – спросил он голосом, таким же тягучим, как движение его пера. – В таком случае я разочарован, и очень сильно.
– Это всего лишь простое наблюдение. Я еще даже не начи-
нала.
Офелия сняла перчатку и положила ладонь на Книгу, кожа к коже.
Ничего.
Книга Фарука была так же нечитаема, как живые организмы. Нельзя сказать, что это стало для девушки полной неожиданностью, ведь Книга Артемиды отличалась тем же свойством. Офелия изо всех сил старалась скрыть свою неудачу от Фарука, который с пристальным вниманием наблюдал за ней с другого конца стола. Она переворачивала страницы одну за другой, прощупывала каждый сантиметр кожи, но ничего не чувствовала, кроме собственной тревоги. Торн никогда не взялся бы прочитать Книгу, если бы это было невозможно в принципе. Видно, была какая-то ошибка в самом подходе к чтению.
Наконец, перевернув последнюю страницу, Офелия заметила в корешке острый обломок металла, заржавевший и потемневший от времени.
– Этот обломок был здесь всегда? – удивленно спросила она.
Фарук смотрел на нее сквозь белые пряди волос, держа перо наготове.
– Я жду ответа от вас.
– Хорошо. Не стану обещать вам, что переведу текст, но я могу прочитать прошлое этого кусочка металла.
Фарук молчал так долго, что Офелия испугалась: вот сейчас он откажет, и тогда всему конец. Однако его ответ прозвучал неожи-
данно:
– С моей Книгой связано что-то такое, чего я не должен был забывать, но забыл. Что-то, имеющее первостепенную важность. Если вы поможете мне это вспомнить, маленькая Артемида, я буду считать, что вы исполнили свою часть договора.
Офелия сняла шарф, который мешал ей сосредоточиться, и постаралась получше пристроить сломанную руку – боль не должна была ее отвлекать до конца чтения.
– Вы не могли бы не смотреть на меня, монсеньор?
Фарук медленно поднял брови.
– Почему?
– Ваша сила слишком велика. Каждый раз, когда вы на меня смотрите… мне труднее сосредоточиться, – объяснила Офелия, тщательно подбирая слова. – Если вы хотите получить качественную экспертизу, ослабьте немного ваше внимание.
После неловкой паузы Фарук повернул голову так, что у любого нормального человека сломались бы шейные позвонки.
Как только Офелия положила палец на металлическое острие, она сразу поняла, что это чтение станет самым долгим и самым трудным в ее жизни. У большинства предметов были периоды бездействия: их забывали на полках, в ящиках, на дне чемоданов, и длинные зоны безмолвия позволяли чтецам делать передышки в путешествиях в прошлое. С Книгой все обстояло иначе. Из-за того, что Дух Семьи носил ее у сердца, день за днем, месяц за месяцем, год за годом, десятилетие за десятилетием, век за веком, металлический осколок вобрал в себя все прожитое Фаруком, спрессовав его опыт наподобие плотных геологических слоев.
«Кто я есть? Что я есть?»
Чем дальше Офелия уходила в прошлое, тем глубже погружалась в пучину, в мутные воды неудовлетворенности. Как будто она была обречена на что-то незавершенное, как будто ее навсегда обрекли быть никем и ничем… Да, сейчас Офелия чувствовала отчетливо, всем своим существом: в головоломке Фарука не хватало центрального фрагмента, и пустота отчаянно хотела быть заполненной.
Иногда, на короткие мгновения, ее ощущения менялись. Научное любопытство, надежда на успех, глубокая тревога – все это были мимолетные ощущения предыдущих экспертов.
«Кто я есть? Что я есть?»
Офелия двигалась вспять во времени, и ей казалось, будто прошла уже целая вечность. Вдруг, без всякого предупреждения, ее захлестнула невыносимая боль, от которой перехватило дыхание. Ощущение было мучительным, словно невидимая рука вытащила из нее внутренности. «Моя страница!» – подумала Офелия, полная чьим-то чужим ужасом. «Страница Книги!» – поправила она себя, опомнившись. Фарук жил с болью из-за вырванной страницы, как будто он сам подвергся Аннигиляции. Офелия тщетно пыталась представить себя сторонним зрителем, мысленно твердя, что эти муки и ужас испытывал Фарук, к тому же очень давно… Она уже почти признала себя побежденной, но подумала о Торне. И представила, как огромная рука Фарука высасывает из головы Торна семейную силу, опустошая его память, лишая воспоминаний даже о самом себе, и бросает, беспомощного, как ребенка, в лапы гигантского полярного медведя.
Она сжала зубы и продолжила чтение.
Боль прекратилась так же внезапно, как и возникла, и Офелия вдруг с изумлением поняла, что ее внутреннее зрение словно озарилось светом. Туман, окружавший жизнь Фарука в течение веков, рассеялся: был один век до – и один после оторванной страницы. Офелия увидела красивую белую руку Фарука, мечтательно поглаживающую металлический осколок в корешке Книги, еще совсем не ржавый. Она чувствовала, что ее переполняют сильные эмоции, смелые идеи. Ей не удавалось увидеть лицо Фарука, потому что прошлое проживалось через призму его восприятия, но пока он разглядывал Книгу, она читала его молодость, его надежды, сомнения и вопросы.
«Кто я есть? Что я есть?»
Сознание Офелии заполонили яркие картины из далекого детства. Безголовый солдат, стоящий под ярким солнцем. Звонкие голоса в коридорах школы. И аромат, аромат, который Офелии был незнаком, но который она уверенно смогла определить: так пахла золотистая мимоза.
Прыжок во времени – и Офелия снова увидела Фарука. Но теперь Фарука-подростка, на полпути между детством и зрелостью. Он стоял, обратив к ней лицо, на котором запечатлелась борьба противоречивых чувств: вызова и страха, возмущения и обожания, гордости и смятения. Она видела его, потому что перестала быть им. Книга сменила владельца, и этот новый персонаж разглядывал то блестящий кусочек металла в ее плоти, то Фарука у своих ног. Офелия никогда не испытывала такого потрясения…
– Почему? – спросил Фарук, глядя на нее с вызовом. – Почему я должен делать то, что там написано? Что я есть для тебя, Бог?
«Бог?» – удивился внутренний голос Офелии. Ей хотелось перемотать сцену к началу, но ее повлекло еще глубже в прошлое – в ту ночь, когда Фарук проткнул собственную Книгу кухонным ножом, оставив в ее корешке кончик острия. Боль пронзила его тело, и он ясно понял, кто он и что он. И осознал, что никогда, никогда этого не примет.
Офелия сняла палец с кусочка металла и медленно, сдерживая дрожь в руке, натянула перчатку чтицы. Она выполнила свое обязательство. И знала, что ее жизнь больше никогда не будет прежней.
Девушка откашлялась. Фарук повернулся к ней, по-прежнему держа перо наготове над раскрытым блокнотом.
– Я вас слушаю.
Офелия выдержала его тяжелый взгляд, даже не моргнув. И не вернула ему Книгу, как делала обычно после экспертизы, предпочтя оставить ее на столе. Теперь, когда она узнала, с чем имеет дело, прикосновение к Книге означало вторжение в чужую сокровенную тайну.
– Я нашла «что-то очень важное», связанное с Книгой, о чем вы забыли. И я это расшифровала.
– Я вас слушаю, – повторил Фарук.
Слова были те же, но его голос полностью изменился: он стал ниже на несколько октав, почти на грани слышимости.
Разумеется, Офелии следовало принять меры предосторожности, постепенно подготовив Фарука к тому, что она собиралась ему объявить, но у нее не было ни времени, ни умения приукрашивать факты.
– Эта Книга – продолжение вашего собственного тела. Ее кожа – ваша кожа, ее история – ваша история. Она описывает в мельчайших подробностях, кто вы есть и кем станете.
Она слышала собственный голос с таким чувством, будто за нее говорил кто-то другой. Фарук не шевельнулся, и на его лице не дрогнула ни одна черточка. Он ничего не записал у себя в блок-
ноте.
Читать бесплатно другие книги:
