Корректировщик. Блицкрига не будет! Крол Георгий

Мы оба засмеялись, настроение было как в Первомай. Я взял пистолет в руки. Что ж, похож на «стечкин», но не совсем. Посмотрим. Внешние атрибуты, переводчик режима огня, прицел. Ага, только до 100 метров. Калибр… Стоп, калибр! 9 мм. Значит, патрон 9Х19 «парабеллум». Да, конструкцию пришлось здорово менять. Посмотрим.

Вышли на огневой рубеж. Стрелять всё-таки решили вдвоём. Я и штатный испытатель оружия. Я из обычного, он из бесшумного. Начали! А что, неплохо. Отдача терпимая, ствол не скачет, задержек из трёх выпущенных магазинов нет. Кучность в норме. Поменялись. Шмальнул пару раз с одной руки, потом с двух, потом перехватил за глушитель, как за цевьё. Нормально, не раскалился, еле тёплый. Тоже отстрелял три магазина, последний очередями. Для глушителя вредно, конечно, но отличная машинка. То, что надо. Так и пошло. Из всего по паре магазинов. Или лент. Закончили только в восемь утра. В ушах звон, голова гудит, а в душе цветёт весна. Всё получается. Кое-что кое-где надо доработать, но это уже в процессе серийного выпуска, это уже доводка. А главное, пехота-матушка получит ОРУЖИЕ, а не дрова.

В десять утра я снова стоял в кабинете у Сталина. А он снова расхаживал из угла в угол.

– Ну что, Георгий Валентинович, удивили мы вас, а?

– Это не удивление, товарищ Сталин, это восхищение. За неполные четыре месяца всё это! Даже имея мои наброски, такое – фантастика.

– Не прибедняйтесь, Георгий Валентинович. Это не просто наброски, по некоторым изделиям информация была настолько полной, что и додумывать почти не пришлось. А за идею переделать миллионы пар солдатских ботинок, вместо того чтобы выбросить, мы вас наградим. Вот так.

– Иосиф Виссарионович, очень вас прошу, прикажите отправить первые партии нового оружия ко мне в бригаду. Я же составлял списки необходимого вооружения и снаряжения. И очень важно решить вопрос с авиацией.

– Решим, всё решим. А пока отправляйтесь отдыхать. Что делать дальше, вам передадут. До свидания, товарищ Доценко.

Спал я пять часов. Наша с Серёгой комната в хозяйстве Власика оставалась свободной. В четыре вечера меня разбудили, а в пять я уже гонял по залу своих старых учеников. Ну, вроде семинар проводил. Отлично ребята поработали. Особенно это относилось к дюжине парней не из команды хозяев. Эти, похоже, даже во сне тренировались. Во всяком случае, с ними я мог работать только один на один. Так продолжалось до 23, когда мне приказали… идти спать.

Подъём был в шесть утра, в семь я уже был в машине. Ехали не слишком долго и, в конце концов, выехали на лётное поле. Там я присоединился к группе военных и гражданских лиц, во главе, разумеется, с товарищем Сталиным. Теперь все направились к самолётам. Их было много, разных. Я не знаток авиации, но кое-что помню по военным фильмам. Ближе всех стояли истребители. Тут были «Як» и «МиГГ» и «ЛаГГ».

И, на первый взгляд, Ла-5. Издали. Вблизи стало ясно, что это что-то совсем другое. Дальше стоял «Ил-2». С местом стрелка-радиста. Потом бомбардировщики. «Пе-2», здоровая машина «ТБ-7», в моём времени «Пе-8», «СБ» и, куда же без него, «ТБ-3». «Сталинский гигант». Вот только, ну да, у «ТБ-3» появилась пулемётная спарка под фюзеляжем, ещё одна в носу, в кабине штурмана. Да и две верхние точки тоже спарки. Все 12,7-мм УБТ Березина. Ещё и кабину пилотов застеклили. А чего, теперь это бандуру так просто не возьмёшь. Не то чтобы она стала суперсовременной, но с пивом потянет. Лучше донести до цели 1350 кг, чем сгореть от вшивого истребителя с 2000 кг. Я так думаю.

Дальше стояли транспортные машины. Тут я узнал много нового. Я, например, думал, что «Ли-2» – это американский самолёт, полученный СССР по ленд-лизу. Отсюда и Ли. А вот и нет. Вот чему улыбался вчера Верховный, когда я разглагольствовал об отсутствии специальных машин. Поделом мне. Возомнил, что без меня ничего не двинется. А оно движется, да ещё как. Я увидел свои машины. То, что я принял за «Ли-2», называлось «ЛиС». И было его пять вариантов:

– десантно-транспортный

– пассажирский

– санитарный

– бомбардировочный

– штабной.

Меня, понятное дело, интересовал один, и это было чудо. Если «Ли-2» брал 20 человек, то этот 40. Транспортник брал на борт две 76-мм пушки с боекомплектом или до пяти тонн грузов. Три ШКАСа, одна турель сверху и две в хвосте по бортам. Всё, на что меня хватило, спросить главного конструктора Сенькова, сколько машин уже есть. Их было мало. По одной каждого вида. Хотя, если вспомнить фактор времени и посмотреть на осунувшееся лицо стоящего передо мной человека – наверное, это много. И всё равно, вид у меня был, видимо, расстроенный. Поэтому Сеньков устало улыбнулся и сказал:

– Да вы не волнуйтесь, будут машины. Производственный процесс и документацию мы практически наладили. К концу года по десятку, а то и больше каждой модели сможем дать.

Посмотрел на Сталина и добавил:

– А десантных машин уже готово пять, не считая эту.

Я повернулся к «самому». Вождь был доволен, как ребёнок, получивший конфетку. Уделал гостя из будущего.

– Товарищ Сталин, я очень прошу, сначала десантные и транспортные. Ведь только на мой батальон требуется 12 десантных и 5 транспортных машин. А для бригады нужна сотня.

А Сталин посмотрел на меня и пошёл разговаривать с конструкторами и директорами, лётчиками и техниками. Кстати, истребитель, издали похожий на «Ла-5», – это «И-185» Поликарпова. И только через два часа, долгих, как дорога в степи, проходя мимо, бросил с ехидным смешком:

– Посмотрим, что можно сделать.

Все двинулись к машинам. Метрах в десяти от общей массы стояла моя. Причём выделялась не машина, а Степан, застывший возле неё. С пяти шагов его всё ещё можно было принять за манекен. Причём не только из-за нелепо статичной позы, но и по цвету лица. Рядом, но более спокойно, стоял один из людей Власика. Козырнув, протянул пакет и сообщил, что я могу возвращаться к месту службы. Пакет вскрыть по прибытии.

Порученец ушёл, а я сел в машину и стал развлекаться, наблюдая за «щелкунчиком» Степаном. Какой там верхний брейк. За нашего шофёра японцы полжизни отдадут. Он двигался, ну скажем так, ступенчато. Каждое движение из нескольких фаз. Но, в конце концов, мы всё-таки поехали. Приказа спешить не было, да и Стёпу я трогать не хотел, от греха подальше. Так и ползли. В результате около пяти часов вечера я, переполненный впечатлениями по самое не могу, зашёл в наш с Сергеем кабинет.

Где и застал оного вместе с врачихой. В тесном контакте они отрабатывали гибкость. Меня они заметили где-то на второй минуте и тут же продемонстрировали взрослую физподготовку, встав смирно из довольно сложного положения.

– Давно приехал? – спросил Серёга абсолютно спокойно.

Елена Ивановна молчала и делала независимый вид.

– Только что. А что это вы в кабинете, а не на спортплощадке?

Тут уж не сдержалась Елена.

– Ага, там только гибкость отрабатывать. Хорошо самолёты сами не летают, а то бы и они припёрлись посмотреть, – и спохватившись, – извините, товарищ командир.

– Да ладно, я пока не при исполнении. Так что можете быть свободны.

Когда эта парочка вышла, я вскрыл пакет. В нём была записка, написанная, похоже, лично вождём, и пачка каких-то документов. Записка была лаконична. В течение трех суток отослать с делегатом связи полный список стрелкового оружия, тяжёлого вооружения, снаряжения и амуниции на свой батальон. Быть в готовности принять личный состав 31 мая. 22 мая будет опубликован ряд указов и постановлений. В благодарность за оказанные стране услуги мне предоставляется возможность с ними ознакомиться.

Это про документы из пакета. Я просмотрел их минут за пятнадцать. И час сидел, обхватив руками голову. Один из указов был об учреждении звания Герой Социалистического Труда и медали «Серп и Молот». Ну, это ладно, хотя я думал, что это хрущёвское достижение. Но там был Указ об унификации воинских званий. Он отменял всяких интендантов, военфельдшеров, комиссаров. Вводилось общее понятие ОФИЦЕР. С общими для всех званиями.

Перечень был мой. Точнее, он был окончательно утверждён в августе 1943 года, а я изложил его в одной из записок Сталину. Он также вводил генеральские звания. И было постановление, вводившее новую форму. С погонами. И всё это было увязано с историей России и победами её оружия. Кое-как придя в себя, я приказал разыскать Голубева и Оболенского. Когда они вошли и доложили о прибытии, часы показывали 19.05. Я плотно закрыл дверь и усадил их читать документы.

Серёга держался более-менее спокойно. Ну, это нормально, он и не такое уже видал. А вот комиссар! Глаза у него были такие, что случись ему сейчас пойти в рост на пулемёты, он бы пошёл. И не просто пошёл, а дошёл бы и разнёс там всё. И не получил бы ни царапины, хрен ты чё сделаешь с бессмертным. А он в данный момент чувствовал себя именно бессмертным.

Короче, он перечитал всё раз пять. И вдруг стал рассказывать. О себе. Он потомственный дворянин, хотя богатыми они не были. Родился он в Москве, но мать повезла их с сёстрами в Иркутск, к отцу. Отца он так и не узнал, тот погиб в мае 1905 года вместе с броненосцем «Адмирал Ушаков». Тело его не нашли и пенсию платили за пропавшего, а не погибшего. В 1919 году мать и сёстры были зверски убиты мародёрами из егерей Колчака. Четырнадцатилетним пацаном он ушёл с красными. Воевал на Дальнем Востоке. Член ВКП(б) с 1921 года. Во всех анкетах честно писал «из дворян», потомственный офицер. Дворянское происхождение и фамилия сильно радовали следователя с не менее дворянской фамилией Толстой. Эти постановления фактически возвращают ему право гордиться своим отцом и родовой профессией.

В общих чертах мы знали его биографию, но в таком исполнении это была почти поэма. Наконец, комиссар ушёл домой. А Серёга, помявшись, попросил оценить одну штуку. И потянул из кобуры свой «токарев». Ну «ТТ» и «ТТ», что такого, но было в нём что-то странное. Рукоятка. Вместо обычных пластмассовых накладок была этакая насадка. Она, во-первых, полностью меняла эргономику оружия. В руке он сидел как влитой. И во-вторых, кнопка фиксатора магазина теперь была утоплена в накладку, и её можно было нажать только специально. В оригинале она выступала очень сильно. Это приводило иногда к случайному выбросу магазина в самый неподходящий момент.

– Ну как? – Сергей волновался, как школьник на экзамене.

– Садись, пять. А вообще так. У тебя есть знакомый скульптор? Или кто-то, кто хорошо лепит?

– Есть, а что?

– Надо, чтобы он вылепил такую штуку из воска или парафина. Только спереди добавил перемычку, можно с выступами под пальцы. Потом заливаешь полученный слепок гипсом, только чтобы ободок оставался открыт. Когда гипс окончательно застынет, выпариваем парафин и заливаем резину. Тут вроде есть сапожная артель, которая льёт калоши, вот к ним и обратись. Резиновую отливку просто надеваешь на рукоять, и всё. Дёшево и сердито, а главное, доступно для массового производства.

Озадачив своего друга и заместителя, я успокоился. И с чистой совестью пошёл спать. Точнее, собирался пойти спать, так как, открыв дверь в квартиру, я столкнулся с Натали. С Натальей Габриэлевной Лефёвр собственной персоной. Она стояла у двери в комнату напротив нашей, с белым халатом, переброшенным через руку, и в простом, белом же, платье. Уставшая и до боли любимая.

Любимая? У меня что, совсем крыша едет? Я же вижу её третий раз. Вот только я замер на середине вдоха, и ни туда ни сюда. Просто Булгаков какой-то: «…любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож…» Вот только обоих или меня одного? Всё это пронеслось в голове за секунду. На лице Натали усталость сменялась каким-то совсем другим выражением. Смесь досады, раздражения, удивления и, кажется, радости? Ну не был я специалистом по этой части. Никогда. Ни в какой жизни. Так что:

– Бон суар, мадмуазель. Сэт анкор муа. – И совсем тихо: – Же пансе а ву! (Добрый вечер, мадмуазель. Это снова я. Я думал о вас.)

И уже по-русски:

– Пойдемте, погуляем, пожалуйста!

Натали молча повесила халат на крючок у дверей, прошла мимо меня и остановилась на площадке. Я закрыл дверь, взял её под руку, и мы пошли. Молча. Мимо домов с окнами, задёрнутыми шторами. Мимо каштанов, растущих вдоль улицы. Потом мимо чьих-то заборов и окон, закрытых ставнями. Вышла луна, но она была где-то над крышами, иногда высвечивая осколок стекла на мостовой или лужу у старой водяной колонки.

Ночь, луна, блеск воды. И я начал петь. «Вечную любовь» Азнавура. Он, правда, ещё не стал известным, но я об этом как-то не подумал. Песня, да ещё в таком антураже, сказала Натали больше, чем я смог бы выразить словами. Я понял это по тому, как её плечо коснулось моего, а рука, раньше безвольная, доверчиво оперлась на мою руку.

Так мы и гуляли. Вдруг она начинала петь какую-то французскую песенку в стиле «Аккордеониста» Пиаф. Или я читал Есенина, не слишком популярного в этот период. И никаких разговоров. Ни о ком и ни о чём. Домой мы вернулись в начале четвёртого утра. И снова я остановился на пороге, только теперь держа Натали за руку. А на том месте, где она стояла несколько часов назад, нас встречала удивительно похожая на неё женщина. Мадам Лефёвр. Ну, я попал.

– Молодой человек. В следующий раз поставьте меня в известность, если идёте гулять с моей дочерью. И не забывайте, что она медсестра и на работе отвечает за жизнь людей. А сейчас спокойной ночи.

Натали скользнула мимо матери в комнату, в последнюю секунду подарив мне счастливую улыбку. Её мать тоже собралась уходить. А что, дала трёпку нахалу, который увёл дочку на ночь глядя, и можно идти спать спокойно. Ну, нет.

– Прошу прощения… – я замялся, женщина оглянулась:

– Патрисия.

– Патрисия…

– Вам сколько лет? – теперь она повернулась ко мне.

– 34.

– Зовите Патрисия, я всё равно до сих пор не привыкла к отчеству.

– В таком случае зовите меня Егором. Патрисия, я даю слово, что похищать вашу дочь без предупреждения не буду. Хотя должен сказать в своё оправдание, что просто не знал о нашем соседстве. Когда увидел Натали, слегка ошалел и не успел подумать вообще, так боялся, что откажет.

– А по виду – любимец женщин. – Патрисия улыбнулась как-то грустно. – Спокойной ночи, Егор.

– Спокойной ночи.

Спокойной-то спокойной, только когда? Фейерверк, который вертелся внутри меня весь вечер, догорел. Жутко хотелось спать, а вставать через два часа. Да, в конце концов, командир я или нет! А командир не опаздывает, а задерживается! Я написал Серёге записку, что приду в часть к 12.00, и задрых.

Когда в 12.00 я вошёл в кабинет, Серёга ехидно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Мне навстречу встал коренастый старший лейтенант ВВС.

– Старший лейтенант Мамочкин, – парень давно привык к выражениям лиц собеседников, – командир 2-й эскадрильи тяжёлых бомбардировщиков. Откомандирован в ваше распоряжение до поступления другого приказа. В составе эскадрильи три машины «ТБ-3-4М-34Р». Экипажи и машины готовы к выполнению боевых заданий.

– Вольно, товарищ старший лейтенант. Когда получили приказ?

– Вчера сообщили, что полк должен перебазироваться в течение семи суток. У нас транспортные машины, мы стали готовиться к переброске имущества, но в 10.00 я получил приказ остаться в вашем распоряжении.

Старлей по-прежнему стоял навытяжку. Ничего не мог понять и старался скрыть растерянность за строевой выправкой. Молодец, люблю таких.

– Вот что. Вас как по имени-отчеству?

– Олег Борисович.

– Вот что, Олег Борисович. На данный момент поднять машины в воздух возможно?

– Так точно.

– Тогда к 15.00 готовьте одну машину. Полётное задание – выброска десанта в количестве 22 человек. Справитесь?

– Так точно. Разрешите идти?

– Идите.

Летун ушёл, а я повернулся к Голубеву.

– Давай, рассказывай. А то лопнешь.

– Я должен рассказывать? А кто припёрся в 4 утра и злостно манкировал обязанностями?

– Слушай, не доставай. Что у нас происходит?

– Летуны в панике. Они тут пригрелись, и на тебе. Даже с лучшей организацией за неделю уложиться тяжело, а уж этим… Короче, с ночи дым коромыслом. Полуторки носятся к станции и обратно, странно, что ещё никого не задавили. Командир бегал к начальнику гарнизона. Управу на тебя искал. Что там Островой ему сказал, не знаю, но теперь он бегает в два раза быстрее. И орёт в два раза громче. Хотя толку…

– И бог с ним. Собирай людей, будем готовиться к прыжку. И имей в виду, я с «ТБ-3» не прыгал, сам понимаешь, но показывать это остальным не собираюсь. А потому прыгаю последним. Значит, ты – первым. Рад?

– Да иди ты. – Серёга сделал гордый вид и вышел за дверь.

В 14.45 мы поднялись в самолёт. Не-е-т, дайте мне мой «Ил-76». Или хотя бы «ЛиС». Сидеть пришлось на откидных сиденьях. А восьмерым в крыльях, согнувшись в три погибели. Хорошо, лететь не долго. Я плюнул на всё и стоял за спиной у пилотов. В три часа ровно самолёт начал разбег, и в три двадцать пять мы прыгнули с двух тысяч метров. Пока я, последним, выбирался на крыло, остальные были уже в воздухе. Парашюты были на принудительном раскрытии, и купола уже белели в небе. Прыжок. Поток воздуха в лицо. И ощущение полёта. Ненормальный кайф! Как же я по всему этому соскучился.

Когда я приземлился и собрал парашют, все уже добрались до условленного места. Примерно одного роста и возраста, за небольшими исключениями, в одинаковых серо-стальных комбинезонах и шлемах. Это была семья. Здесь и сейчас мы были одним целым, и не важно, кто командир, а кто подчинённый. Братья по оружию. Эти несколько минут, пока я подходил к ним, сплотили нас больше, чем прошедшие недели.

На следующий день мы прыгали трижды. С километра, двух и трёх. Тренировались садиться как можно скученней. Некоторую сложность создавали постоянно убывающие самолёты покидающего нас полка. Наши экипажи страдали, но молча. Авось через пару дней пройдёт. За эти два дня я видел Натали один раз. И то на пару минут. Успел сказать, что соскучился, и спросить, как звали её деда с материнской стороны. На всякий случай.

22 мая народ был в шоке. Про указы и постановления партии и правительства говорили везде. И больше всех наш комиссар. Он-то был готов. Услышав его разъяснения для офицеров батальона, первый секретарь Егоров выдрал его у меня буквально с боем. И теперь он читал свой доклад во всех организациях города. До хрипоты. Только я сразу предупредил, что у обкома есть один день. Завтра комиссар вернётся на службу.

И только в лётном полку всем было не до того. Они вывозили со складов всё, не глядя. Каждый час улетал ещё самолёт. Или несколько самолётов. Территория пустела, зато количество пацанов, шныряющих по полку, возросло до предела. И тащили они, что твои сороки, всё, что плохо лежит. Шлемы, очки, краги, инструмент, полётные комбинезоны, карты – всё. Командиру полка было не до того, а я был уверен, что прячут они это богатство до тех времён, когда снова заработает аэроклуб.

А вечером этого дня вернулся Пушкин. Вы слышали про закон всемирного тяготения? Ну, там, Ньютон, яблоко и прочее? Так вот, на Пушкина он не действовал. Он летал без всяких крыльев. Ему разрешили строить командирский, точнее, офицерский, городок, выделили средства, даже дали людей. Тех, из лагеря. Пока шёл пересмотр дел, политических стали направлять на работы без конвоя. Утром привозили на участок и уезжали. Люди, оставшись без охраны, работали как звери. Наши комсомольцы ударных строек таким темпам могли бы только позавидовать.

К 26-му числу три сотни человек разровняли требуемый участок и приступили к рытью траншей и котлованов под фундаменты и коммуникации. Я ещё раньше кинул Пушкину идею прокладывать ещё и телефонные коммуникации. Городок-то военный, связь нужна будет всем. Подхватил, раскрутил и выложил серией готовых планов и схем. Одно слово – гений.

А позже на аэродром, уже сутки выглядящий сиротой, сели шесть машин. На борту маркировка «ЛиС-2д». Непривычно пятнистые красавцы. Замерли винты, открылись двери в борту. Экипажи спрыгивали на землю и шли к головной машине. Когда собрались все, от группы отделился высокий человек и направился к нам. Три шпалы на воротнике – подполковник.

– Командир 1-й десантно-транспортной авиабригады подполковник Батя. Прибыл в ваше распоряжение. Имею приказ для старшего лейтенанта Мамочкина.

Стоящий за моей спиной Мамочкин обратился ко мне:

– Разрешите, товарищ майор? – Я кивнул.

Комэск взял пакет, вскрыл.

– Что там, Олег Борисович?

– Приказано эскадрилье совершить перелёт на завод для переоборудования. После сдачи машин явиться на завод 84 к лётчику-испытателю Н. Кудрину.

– Ну, что ж, приказ есть приказ. Если снова придётся служить рядом: буду рад. А пока – выполняйте.

Комэск отдал честь и ушёл. Подполковник проводил его взглядом и обратился ко мне.

– Мне нужны люди для организации охраны полка и разгрузки.

Мы с Сергеем переглянулись.

– Разгрузки чего?

Батя достал из толстенной полевой сумки объёмистый пакет и протянул мне. В пакете были накладные. У-ё. Мне аж жарко стало. Судя по этим накладным, мы получили всё стрелковое вооружение батальона, боеприпасы и обмундирование. И куда прикажете это всё девать? У меня же, кроме инженерной роты, личного состава нет. И складов нет. Хотя… Это же теперь тоже моя территория, я имею в виду авиаторов. А у них складов завались. И все пустые.

Полк бомберов улетел, и хозяйство без хозяина и без охраны. Нужно провести инвентаризацию, ведь наверняка что-нибудь оставили. Хорошо, если старые портянки, а если бомбы? А мальчишки, они мальчишки и есть, всё найдут и оприходуют. Не нужна мне эта головная боль. Значит, будем импровизировать, опять. Хоть бы что-то стандартное, для разнообразия.

– Товарищ подполковник, если нет возражений, то, как вас величать по имени-отчеству?

– Нет возражений, какие могут быть возражения. Зовут меня Виктор Викторович. Для друзей – Виктор, с ударением на «о». А я надеюсь, мы будем дружить, так ведь…?

– Георгий Валентинович. Для друзей Егор. В узком кругу – Док. Так.

– Док?

– А у меня папа – профессор!

Все засмеялись.

– Так вот, Виктор, ситуация такова. Месяца полтора назад мы конфисковали у местной пацанвы аэроклуб. Ну, так надо было, это ж жизнь. А клуб был действительно классный, даже четвёртое место занял в Коктебеле. Вот. А когда бомбардировщики снимались, то спешили очень. Многое могли забыть, да ребятня и так не дремала, натырили будь здоров. И есть у меня по этому поводу идея. Может, попробуешь выделить им место под их «У-2»?

Где-то возле ворот. Вроде как подшефными их сделать. И, пока место в полку имеется, выделить какой-никакой ангар-склад. Потом-то у них клуб будет, его уже начинают строить. А за это они нам тут всё покажут, где и что стоит и лежит. И всё, чего слямзили, – вернут. Если не опасное – отдадим назад. За честность. Ну, а что сами найдём – пусть пишут, пропало. Ребята они хорошие и помогли нам здорово вначале. Как идея?

– Рискованные у тебя идеи, Георгий Валентинович. Но, судя по тому, что я слышал, ты и отвечать за них готов сам. Да и ребят жалко. Я ведь сибиряк, вырос в посёлке. До 17 лет коровам хвосты крутил да подковы портил. А потом к нам самолёт прилетел, и всё. Заболел я. Год до Москвы добирался. Пока добился, чтобы в школу приняли, на лётчика, ещё год ушёл. Так что я их понимаю. Только с охраной надо решать. Пока груз в самолётах, мы обеспечим, а вот потом!

– С этим я пойду к начальнику гарнизона. Сильно подозреваю, что охраной территории бригады придётся заниматься ему. У нас личного состава – четверть от табельного состава, и это надолго. Пусть обратится к НКВД, у них ВОХРу девать некуда, лагеря закрывают, вот и приспособить их к нужному делу.

Только права будут у нас, а не у них. Я буду им приказывать, а не они кому-то. Вслух я этого, правда, не сказал. Вечер ушёл на согласования с Островым, поиски активистов ОСОАВИАХИМ и переговоры. С мальчишками, оказалось, договориться трудней, чем с еврейской мамой. Но договорились. В шесть утра старшие ребята были в полку. Им показали ангар, стоящий особняком недалеко от въезда в полк. Вездесущий народ рассказал, что в нём стояли когда-то несколько разведчиков «Р-5». Потом был склад.

Их это помещение, учитывая размеры «У-2», более чем устраивало. Рядом была площадка, вполне пригодная под короткие пробежки их самолёта по земле. Комполка пообещал выделить в полётном расписании два часа, с шести до восьми, под полёты аэроклуба. Но при условии – всё, что «подобрали» на складах, принести для проверки. А пока пацаны показали, где и что хранилось у предыдущих хозяев, и ушли. В 8.30 прибыл взвод охраны. Их командир передал, что начальник гарнизона приказал мне срочно явиться. Так что Батя остался устраивать службу, а я отправился к Островому.

Никогда цифра 27 не вызывала у меня никаких ассоциаций. Ни хороших, ни плохих. Но с сегодняшнего дня… Первым делом начальник гарнизона, бывший комбриг, а ныне полковник, поздравил меня с присвоением нового звания. С сегодняшнего дня я стал подполковником. Приказ о присвоении звания, вместе с новенькими погонами, привёз посыльный из столицы. В принципе всё было понятно. Ещё утром я думал об интересной ситуации, когда в оперативном подчинении майора находятся два подполковника.

Капитан Голубев, который на самом деле, по армейским нормам, подполковник, а теперь ещё и комполка лётчиков. Так что ура! Но это было ещё не всё. В сегодняшней газете был Указ о присуждении Сталинских премий. И я получил Сталинскую премию первой степени за выдающиеся достижения в области военных знаний. Причём значился я там уже подполковником. То есть я ещё и богат, это ведь 100 тысяч рублей. Офигенная сумма.

Но и это было ещё не всё. На вокзал прибыл эшелон, доставивший автомобили для батальона. Десять грузовиков, четыре прицепа и легковушка. Я понёсся на вокзал. Эшелон стоял в тупике. Машины под брезентом, с двух концов состава часовые в серо-стальных десантных комбинезонах. Едва я приблизился, со средней платформы спрыгнул сержант в таком же комбинезоне. Я представился, предъявил документы. Сержант встал смирно.

– Сержант Смирнов, командир автомобильного отделение взвода обеспечения. В наличии:

– грузовиков «ГАЗ-51» – две единицы,

– грузовиков «ЗИС-5» – две единицы,

– грузовиков «ЗИС-15» – четыре единицы,

– грузовиков «Студебеккер» – две единицы,

– легковая машина «Газ-11-40» – одна единица,

– прицепов – четыре единицы.

Личный состав отделения 11 человек. Отставших, раненых, заболевших нет. Машины заправлены полностью.

– Оружие?

– Для несения караульной службы отделение имеет две винтовки «СВТ-38».

– Сколько времени вам надо на разгрузку?

– Час, товарищ майор.

– Приступайте.

– Товарищ майор, мне нужен приказ командира взвода.

– Где командир?

– В вагоне, поваров распекает. – Сержант довольно усмехнулся.

А какой солдат не любит, когда достаётся блатному повару.

– Вызовите командира.

Сержант быстро пошёл в голову поезда. Через минуту из вагона выпрыгнул лейтенант и направился ко мне.

– Командир взвода обеспечения лейтенант Гринёв.

– Командир 1-го батальона 301-й воздушно-десантной бригады подполковник Доценко. На «шпалы» не смотрите, мне только что зачитали приказ о присвоении нового звания. Какой приказ вы получили?

– Прибыть на место и ждать приказаний командира батальона.

– Сколько времени вам требуется на выгрузку и построение?

– Час, максимум полтора.

– Приступайте. До 14.00 вам надлежит прибыть в расположение части. Провожатого я пришлю.

Возле здания вокзала меня ждал Степан с машиной.

– Сержант, слушайте приказ. Сейчас на станции выгружается взвод обеспечения. Командир – лейтенант Гринёв. Поступаете в его распоряжение, покажете дорогу к КПП лётного полка. Машину я заберу, получите её у лётчиков. Приказ понятен?

– Так точно, товарищ подполковник (узнал уже). Только машину не побейте. Разрешите идти?

– Идите.

Вот есть у меня ощущение, что пора переставать бегать самому, а отдавать приказы бегать другим. Я заехал в штаб гарнизона и позвонил к себе в часть. Приказал дежурному разыскать зампотыла и, сообщив ему о прибытии взвода обеспечения, приказал заняться вопросами размещения людей и техники. После чего спокойно поехал в лётный полк.

А там было весело. Мальчишки сдержали слово и стали приносить «подобранные» вещи. Чаще всего предметы формы. Комбинезоны, шлемы, очки, перчатки. Пару планшетов и палеток, одна с картой. За такие дела можно и получить. Зато прямо перед моим приходом какой-то пацанёнок приволок… взрыватель. От 500-кг бомбы. Причём понятия не имел, что это за ерундовина. Счастье, что не успел начать ковырять отвёрткой.

Двое старших ребят, для которых Батя, молодец, получил в школе свободный день, сразу стали очень серьёзными. Один сказал, что, кажется, видел что-то подобное у ребят, которые должны были прийти после школы. Я только успел сказать, где машина, а Батя со товарищи уже нёсся туда. Знаете, если он летает, как ездит, то я пас. Был у нас в Харьковском аэроклубе такой пилот, Порошилов. Он с парашютистами в пассажирском отсеке начинал кренделя выписывать. Когда спрашивали зачем, отвечал «Трезвею!». Я однажды на таком «трезвении» чуть из самолёта не вылетел. Вместе с инструктором. Так что нет уж, увольте.

Всё обошлось, Батя привёз виновников торжества через час. А за ними косяком пошли оставшиеся «золотоискатели». К трём часам у нас хватало обмундирования на роту, а инструментов на неплохой ремонтный цех. Опасных штучек, к счастью, больше не было. Уговор есть уговор, и всё имущество торжественно перенесли в новый ангар аэроклуба. Самолёт был уже там. А я отправился в свои пенаты. Взвод обеспечения прибыл вовремя, зампотыла всё сделал как надо. Впрочем, почему я ожидал другого? Я уже понял, что людей в мой батальон подбирали очень тщательно. И вообще, может, пора становиться действительно комбатом, а не инструктором школы боевых искусств.

Долго думать на эту тему не пришлось. То, что личный состав прибудет 31 мая, я понял буквально. Ну, нет у меня опыта командования подразделением такого масштаба. А с прибытием взвода обеспечения покатилась лавина. Утром следующего дня прибыли противотанковая батарея и взвод связи. Причём упакованные по полной. У артиллеристов четыре «сорокапятки» и четыре «полуторки». У связистов «полуторка» и «КШМ» на базе «ЗИС-5». Натуральная «КШМ», я сам обалдел. Внутри две стационарные радиостанции типа нашей «Р-111» и что-то вроде телефонного коммутатора. Плюс у двери, в специальных отсеках, ещё две радиостанции, но переносные, типа «Р-107». И ещё в полуторке 40 штук раций типа наших «Р-105М». Полный отпад.

И поехало. Эшелон за эшелоном. Принять, переформировать, поставить на довольствие, переодеть. А дальше всё как в армии. Не умеешь – научим, не хочешь – заставим. Только заставлять никого не было нужды. Основная, более 40 процентов, часть личного состава была из 2-го батальона 201-й ВДБр. Героические ребята, между прочим. Прошли финскую, и как прошли! В процессе обороны, в полосе 15-й армии, они 37 раз ходили в тыл к финнам. Отличились и в наступлении.

Их разбавили призывниками (из наиболее подготовленных) и специалистами из других родов войск. По большей части это относилось к артиллерии и связи. Лихорадка первых дней сменилась напряжённой, но строго упорядоченной работой и учёбой. Сроки были жёсткие. На изучение новых парашютов – неделя. На изучение устройства новых автоматов, винтовок и пулемётов – 10 дней. Потом стрельбы. И неделя работы в парашютном городке. Потом прыжки. И всё это время физподготовка. Утро начиналось с 6 км пробежки. Для всех, кроме выходных офицеров. Короче, дел невпроворот. Но! Лично у меня появилось свободное время. Не слишком много, но пару часов через день я мог себе позволить. Так что наши встречи с Натали стали похожи на настоящие свидания. Чаще всего я ждал её после работы. Обычно с цветами.

В этот день я был без цветов, что меня немного огорчало. Поэтому я не особо задумался, увидев машину для перевозки заключенных возле больницы. Тем паче Натали говорила, что изредка, в очень тяжёлых случаях, к ним привозят зэков, нуждающихся в медицинской помощи. Возле машины лениво курил водитель в форме охранных частей НКВД.

Вообще, кроме нас, форму в городе сменили только несколько офицеров высокого ранга, типа Острового. Когда в здании раздался выстрел, я рванулся к входу даже раньше, чем успел понять, что стреляли в крыле, где работала Натали. Рванув дверь, я вбежал в вестибюль, и из коридора мне на руки упал ещё один охранник. По груди у него расплывалось пятно крови, но винтовку он держал мёртвой хваткой.

– Боец, что происходит?

– Лейтенанта убили. И Витьку. Заточками. Я отскочил, и Махно выстрелил из пистолета командира. Сейчас они забаррикадировались в приёмной.

В приёмной. Сегодня Натали дежурила именно там.

– Оружие у них есть, кроме заточек и пистолета?

– Ещё Витькина винтовка. И там были две девушки, в кабинете. Они их затащили с собой.

– Сколько их и кто они такие?

– Трое. Корень, Махно и Ноль. Только я не понимаю. Корень ведь помирал уже. Что-то с сердцем. Он и не дышал почти, синий был весь. Наш фельдшер сказал сюда везти, срочно.

– С фельдшером мы потом решим. Идти можешь?

Через пару минут мы были у машины. Пока водила перевязывал раненого, я осматривался. Подойти к окну вряд ли удастся, всё на виду, а у них винтовка. Но и ждать нельзя, они на взводе и у них девушки. После выстрела шансов выбраться тихо у них нет, так что сейчас они звереют. И выместят зло на заложницах. А учитывая, откуда они вылезли, понятно как именно.

– Верёвка есть?

– Какая верёвка, товарищ подполковник?

– Чтоб меня выдержала. И чтоб хватило спуститься со второго этажа на первый.

– У меня есть, товарищ подполковник, – водитель полез под сиденье и вытащил моток верёвки.

Виновато посмотрел на раненого, видать, спёр где-то.

Я обошёл здание слева. Забрался в окно первого этажа, вот чёрт, в палату беременных. Те и так были напуганы, а теперь вообще застыли кто как и в чём сидел. Я пробормотал что-то извинительное, проскакивая к выходу. Теперь, даже если эти гады просматривают коридор, меня им не увидеть. Поднялся на второй этаж и нашёл палату над приёмным покоем. Окон в нём было два, надо было понять, где вернее всего стоит наблюдатель. По идее, кушетка была возле левого окна, а значит, стоять будут у правого. Кушеткой они попытаются воспользоваться по-другому.

Я подёргал батарею, крепко сделано, на века. Привязал верёвку, тихо открыл окно и выбрался наружу. Дальше всё произошло быстро. Снизу раздался женский вскрик, а потом мужской звериный вой. Я прыгнул, вышибая ногами раму. В комнате был разгром. В двух шагах от кушетки корчился на полу человек с ножом в паху. Ещё один стоял у второго окна с винтовкой, направленной в мою сторону. Третий одной рукой схватил Натали за горло, а другой приставил ей ко лбу пистолет. В дальнем конце комнаты вжалась в угол практически голая девушка. Кажется, её звали Валя, тоже медсестра.

Дальнейшее произошло за секунды. Держа пистолет в правой руке, я всадил пулю посредине лба человеку с винтовкой. И одновременно нанёс удар сомкнутыми пальцами в грудь главарю. Рука, пробив рёбра, добралась до сердца. И я чуть-чуть его сжал. Пистолет брякнулся на пол, на меня взглянули ставшие огромными и чёрными глаза, и серые губы шепнули:

– Не надо…

Мало кто может сказать, что испытывал это ощущение, как чья-то рука сжимает твоё сердце. Я думаю теперь, даже если эта мразь чудом выживет, он будет бояться всегда. Теперь я как следует увидел Натали. От её одежды тоже мало что осталось, блузка в клочья, одна из бретелек лифчика оборвана, и он сполз, открывая грудь. Юбка вспорота почти доверху. Ножом. И рядом человек с ножом в паху.

Я вспомнил, как позавчера, кажется, показывал ей приём от удара ножом снизу. У него было два окончания: выбить нож или вогнать его в пах нападавшему. Картинка получалась ясная. Бандит вспорол Натали юбку, уже не ожидая сопротивления, и оказался в позиции, с которой Натали учила этот приём. И она его провела. Очень удачно. Махно, судя по полученному мной описанию, это он, теперь станет Манюней. Его вряд ли амнистируют по инвалидности, а на нарах мужика без «мужских причиндалов»…

Я подошёл к двери, взял два из висящих там медицинских халатов и подошёл к девушкам. Натали взяла халат, надела и снова замерла, глядя на лежащего человека с дырой напротив сердца. А затем пошла к столу, достала бинты, вату, какие-то бутылочки и начала бинтовать рану. Вторая девушка не прореагировала, когда я протянул ей халат. Пришлось мне её одеть. Тем временем Натали наложила тампон и, обернувшись ко второй, позвала:

– Валя, посмотри, что с этим.

Валя не реагировала, тогда Натали подошла и… дала ей пощёчину. И ещё одну. Девушка, наконец, начала реагировать.

– Слава богу, вернулась. Помоги коротышке, а то сдохнет.

– Помочь? После того, что они хотели с нами сделать? Да пусть дохнет, сволочь, всем легче жить станет.

– Валентина, ты медработник. Ты обязана спасти жизнь, а решать, что с ним делать, будет суд. А если ты хорошо посмотришь, то жизнь для него худшее наказание, чем смерть.

Валя подошла ближе, присмотрелась и засмеялась. Да, таким смехом, наверное, смеялись ведьмы, насылая порчу на неверного мужа. Жутковатенько. А потом начала оказывать помощь.

Я разбаррикадировал дверь и пошёл к выходу. Из дверей вышел прямо под стволы десятка винтовок и пистолетов. Ничего, быстро реагируют. Правда, что делать не знают. Надо им подкинуть идею ОМОНа. Ко мне подошёл водитель.

– Ну как, товарищ подполковник?

– Один труп, если я не ошибаюсь, Ноль. Двое ранены. Корень в грудь, тяжело, а Махно остался без, как бы сказать покультурнее… без мужской гордости.

Стоящие вокруг нервно засмеялись.

– А лейтенант? И Витя, рядовой Смирнов?

– Погибли на месте. По нескольку ножевых ранений у каждого.

Ещё несколько часов шло дознание. Собирали показания, составляли протокол. В самом странном положении оказался врач, который осматривал Корня в больнице. Когда бандиты напали на конвой, он бросился в свой кабинет и сидел там, не шевелясь, пока к нему не постучалась милиция. Он вроде и не виноват ни в чём, но…

Поздно вечером я привёз Натали домой. Она по-прежнему была в том же халате, который я на неё надел. Мы почти не говорили по дороге. И только у дверей она взяла меня за руки.

– Если ты будешь рядом, я ничего не боюсь. Только не оставляй меня.

Я обнял её.

– Ты под моей защитой. Навсегда.

Мы поцеловались. Первый раз. И это был первый настоящий поцелуй в обеих моих жизнях. Он взорвался китайским фейерверком в голове, влился расплавленным золотом в лёгкие, понёсся пузырящимся шампанским от сердца по всем артериям и венам. Как у Грина: улей и сад. Когда мы, наконец, вошли в квартиру, перед нами снова стояла Патрисия.

– Извините, Патрисия, я немного опоздал. Но с Натали всё в порядке, доставил домой целую и невредимую.

Насчёт невредимой я слегка приврал. Досталось ей немало. Синяки и царапины на руках и груди. На передней части бедра и в нижней части живота порезы. Слава богу, неглубокие, следов не останется. Это мне сказал старенький доктор, который их обеих осматривал. Кстати, Вале, которая от испуга почти не сопротивлялась, досталось куда меньше. Физически. Психически она пострадала куда сильнее. А Патрисия посмотрела на Натали, на меня, сказала «Спокойной ночи» и вслед за дочкой ушла в свою комнату. А я в свою.

В пять пятнадцать, когда я, в полевой форме, вышел из комнаты, как всегда направляясь в расположение на физзарядку, мне навстречу вышла Патрисия. Молча подошла, поцеловала в обе щеки, провела ладонями по лицу и ушла к себе. А ощущение благодарности, которое от неё исходило, – осталось. И, наверное, мне больше не надо волноваться, как она относится к нашим встречам.

Но это всё лирика. А в мире творится что-то странное. Я точно помню, что к концу лета Прибалтика и Молдавия были уже в составе СССР. А тут почти середина июня, и ничего. Мало того, прибалты, будто сговорились, обратились к Германии за защитой «от большевистской агрессии». И немцы пообещали. Мало того, ввели войска в приграничные районы. Войска, освободившиеся после победы над Францией. А Сталин молчит. Не требует объяснений, почему нарушен пакт Молотова – Риббентропа. Интересненько, что он задумал.