Полное собрание беспринцЫпных историй Цыпкин Александр

Понятийная уха

Москва. Кропоткинская. Иду голодный. Внезапный ресторанчик, заполненный странной, слегка мутной публикой. Меню, похожее размером да и содержанием на собрание сочинений Дарьи Донцовой. Гренадерского роста официантка с милым, но широкоформатным лицом ждет, когда я определюсь.

Я зацепился взглядом за царскую уху и стал задавать много уточняющих вопросов. Дескать: рыба какого возраста используется, морковка откуда прибыла… Цари-то разные бывают. Сходила на кухню – уточнила. Поинтересовался ее личным мнением по поводу ухи и спросил, хороший ли к ней пирожок прилагается. Не знаю, чем мне эта похлебка уперлась, но вот только допрос скоро женщину явственно заебал. Да так, что это стало слышно в ответах. Потом уху бросил, перешел на мясное горячее. В конце концов выбрал какие-то котлеты, салат и уткнулся в телефон, четко давая понять, что барин свое отзаказывал, прочь поди.

Неожиданно услышал следующее раздраженно-силовое:

– Простите, а насчет ухи мы просто так, что ли, беседовали. Мои ответы чем-то не устроили?

Мозг автоматически перевел это в: «Ты чего порожняки гоняешь, баклан? За базар теперь перед коллективом ответить бы надо».

Рот автоматически согласился с обоснованностью предъявы:

– Забыл, и уху, конечно.

Широкоформатное лицо засветилось справедливостью.

Я еще раз посмотрел на публику и вспомнил, что бытие определяет сознание.

P. S. Пирожка мне дали неожиданно три. Два в подарок от гренадерши, упакованных и сопровожденных ласковым и душевным: «На утро вам. Приходите еще, у нас солянка вкусная».

И оставьте попытки нас понять. Сами-то не всегда понимаем.

Пауза

Лучшие актеры и сценаристы работают официантами. Не первое подтверждение.

Сидим в глубокой ночи после открытия. Короче. Едим. Я, Елена Полякова, Катерина Шпица и Кирилл Васильев. То есть два режиссера/актера и актриса. И тут такой персонаж, и сразу с текстом.

Официант – мощный, брутальный Антон. Очень четкий, выдержанный и осведомленный. Шутит с совершенно непроницаемым лицом. Не смеяться невозможно, запомнить тоже, но финал я просто сразу записал.

Для Киры это был третий бурный ужин за день, и он обоснованно решил сесть на диету. Мы втроем, наоборот, заказывали, как в последний раз. По очереди. На каждого из нас у Антона уходила страница в блокнотике и пять минут обсуждений.

Наконец очередь доходит до Киры. Антон ожидает еще одного обжору с вопросами.

Кирилл: Американо.

Антон: Всё?

Кирилл: Всё.

Антон моментально изменил разговорную парадигму на строгую. Никаких дешевых разводов: «может, подумаете…» Кофе, так кофе.

Мы зачистили кухню и решили выпить. Оживленная беседа повторилась. Снова полный блокнот на каждого. Снова Кира последний.

Антон: Выпьете?

Кирилл: Американо.

Антон: Всё?

Кирилл: Всё.

Антон полуулыбнулся полууголками губ. Чуть накренил свое гигантское тело в сторону Кирилла, немного прищурил глаза, взял паузу, и с интонацией учителя труда закрыл тему барских заказов нашего любителя кофе:

– Гулять, так гулять.

Астроном от эротики

Двухтысячные. Питер. Время моей изысканной полигамии. Изыскал барышню.

Начали периодически встречаться, беседовать о садоводстве. Обычно у меня, но тут позвала к себе. Я, конечно, не очень любил ездить из Петербурга в Ленинград, новостройки меня деромантизировали, но Она обещала накормить.

Приезжаю. Звоню в дверь. Встречает меня абсолютно голой. А надо сказать, там было чему встречать. Размеры и формы радовали глаз издалека. Такой велкам разжег, про еду даже думать перестал, а я о ней в том возрасте думал всегда. Девушка, однако, была сдержанна, и мы прошли на достаточно просторную кухню. Занавески отсутствуют. То есть как класс. На улице темно. Напротив дом. Близко. Мне даже одетому как-то стеснительно. Хозяйка же шуршит с тарелками, как будто мы на необитаемом острове.

– Не пробовала шторы повесить или одеться?

– Нее, я замуж хочу выйти.

Меня сложно поставить в тупик логической цепочкой, но после минуты молчаливого обсуждения мои мозги попросили помощь Александра Друзя.

– Прости… Ммм… А какая связь… Ну… Между шторами и замужеством.

– А у меня подруга месяц так ходила. Два соседа из дома напротив пришли замуж звать.

Я посмотрел на огромный муравейник напротив и ощутил себя героем передачи «За стеклом». Захотелось сбежать.

– Я чего-то не голоден, пойдем в спальню.

В спальне все оказалось еще хуже. И занавесок нет и зеркало огромное. Я один раз видел свое отражение во время секса и понял, что российская комедия многое потеряла, а тут еще целый дом зрителей. Моментально выключил свет.

– Стесняешься, что ли?

– Не в форме я.

– Ну надень форму. Ладно, я тоже вообще-то не готова трахаться на весь двор, тем более женихов мне разгонишь.

Через пару недель звонок.

– Приезжай, потусим, я, кстати, шторы повесила.

– Чего, жених нашелся?

– Ага, блять, пришла тут одна сумасшедшая, сказала: если я не перестану голой перед окном ходить, она меня кислотой обольет. Мол, ее муж из-за меня курить начал.

Я опять захотел позвонить Друзю.

– Курить? Почему?

– Я тоже сначала не поняла. Оказалось, он, чтобы была причина ходить на балкон смотреть на меня, начал курить, ну и попался со своим телескопом. Астроном хуев!

От женщин один вред здоровью.

Чуйка. Логика

Как то раз моя подруга нашла мужчину, влюбилась и решила сделать из него мужа. Она была хорошо воспитанной питерской девушкой, то есть никакой морали и никакого стыда. Ревнивостью не отличалась, выступала за свободу самовыражения в отношениях и минимальный контроль друг за другом. Девиц, смотрящих в мужские телефоны, считала ошибкой эволюции и позором перед инопланетянами, которые скоро прилетят. И тут она мне звонит почти в рыданиях. Чистый диалог, как был, без эпитетов и описаний.

– Цыпа, надо выпить.

– Я на просушке.

– Ничего, высохнешь потом.

– Что случилось-то?

– Этот сука мне изменяет с какой-то п-дой, которой от него нужны только деньги.

– Ща зарыдаю…

– Для меня это серьезно! Я, может, замуж собралась! У меня чувства!

– Ну потрахается и перестанет. С чего ты взяла, что все серьезно. И вообще расскажи, в чем дело. Откуда ты все узнала?

– Не важно.

– Нет, важно.

– Ну, короче, знаю я.

– Откуда?

– Ну вот только не смейся, ладно?

– Ты что, в телефон влезла?

– Ну ты за кого меня принимаешь?! Понимаешь, он в Канны ездил, вернулся и теперь часто сидит онлайн ночью.

– И???

– Что «И»? Этого, что, недостаточно?!

– Ты совсем ебанулась? Это все, что у тебя есть?

– Я не виновата, что ты такой тупой, чтобы не построить простую логическую цепочку.

– Жги.

– Он никогда раньше онлайн не сидел ночами, а теперь сидит. Я же это вижу, хоть и в разных городах живем. Значит, он кого-то там зацепил и теперь чатится. Просто так чатиться не будет. Значит трахался. Раз он трахался, значит, там все серьезно, он не такой, как все вы тут. А раз все серьезно, то значит, эта пизда поняла, что чувак на бабле, и уже его никуда не отпустит.

– Это все паранойя сотого уровня. Но хорошо, допустим, он там кого-то склеил! Почему это не мог быть просто отпускной секс?! Вы даже не женаты еще!

– Ты его видел?! С ним просто так никто в отпуске трахаться не будет! С ним либо по любви – как я, либо за бабло – как она. Она же не могла его полюбить за три дня.

После такой шедевральной аргументации я сдался.

– А ты уже с ним поговорила?

– Еще как! Такой скандал вчера закатила! Он, конечно, в отказ, но видела страх в глазах, значит, я права. Вот теперь не знаю, что делать дальше. Сразу уходить или подумать.

– А я понимаю, почему у него страх в глазах.

– Почему?

– Потому что он понимает, что с полной психопаткой связался! И пить я с тобой не буду. Я бы на твоем месте заткнулся и надеялся, что он тебя сам не вышлет.

– Думаешь, подождать?

– Уверен.

– Ладно, я подумаю.

Через неделю она мне позвонила.

– Ну Цыпкин, ну у меня всегда чуйка, а ты мне не верил!

– Что случилось?

– Он уже неделю не в онлайне! Скажешь, это совпадение?

– Я тебе перезвоню, у меня встреча.

Я повесил трубку, налил вискаря и, не чокаясь, с зеркалом выпил за чувака.

– «Держись, брат, tobi… Ну, ты в курсе».

Накипело

Лечу из Израиля. В самолете оживленно. Начали разносить еду. Нигде так не хочется джанкфуда, как в театре и в самолете. Феномен, но не суть. Позади меня исключительно взволнованная пара. Они долго решали, кто сядет у окна, включать ли вентиляцию, кому смотреть айпад… Муж разумно сдался по всем направлениям, но, судя по сопению, обиду затаил. Стюардесса громко сообщила заключенным опцию по баланде: баранина с гречкой и курица с макаронами. Наша пара услышала издалека эти варианты и тут же начала ругаться, пока полевая кухня медленно к ним приближалась.

Ж: Давай я возьму баранину, а ты курицу.

М: Почему? Я тоже хочу баранину.

Ж: Я не хочу гречку, а хочу макароны. Ну тебе не все равно? Съешь курицу с гречкой.

M: Я не хочу курицу. Возьми себе курицу и будут тебе макароны.

Ж: Ты что, потерпеть не можешь? Я не хочу курицу, я хочу баранину с макаронами. Я вообще не понимаю, о чем мы все время спорим. Какая тебе разница? Ты вообще дома ешь все, что дадут.

М: Можно подумать, у меня дома выбор есть. Могу я хотя бы в самолете съесть, что хочу! Не хочу я курицу! Ты ее готовишь три раза в неделю!

Ж: Так ты до рынка доедь, купи нормальную баранину! Ты, что, жене уступить не можешь?!

М: Да я все время уступаю, можно я (нецензурно) съем то, что хочу. Я ненавижу курицу.

Ж: Ненавидишь?! А дома ешь! Мучаешься, да?!

М: Да!

Ж: Да, я ее тоже ненавижу! Я тебе готовила! Будешь теперь сам себе готовить! Достал меня больше, чем курица. Подавись своей бараниной!

М: И ты меня! И буду готовить! И точно не курицу!

Тележка тем временем подъехала. Дуэт пациентов клиники неврозов орет, выпрыгивая из ремней:

– Баранину, пожалуйста!

– Баранина кончилась. Курицу будете? – железным голосом закрыла еврейскую дискуссию русская женщина.

Кавычки

Как-то я запил в конце девяностых. Пошел дцатый лонгайленд. Прекрасный коктейль. Ничего не понимаешь, когда пьешь. Ничего не понимаешь, когда приходишь в себя через пару дней. В общем, мне было тепло. Рядом обнаружился человек. Разболтались.

Выяснилось, что он еще ребенком уехал в Израиль, но теперь часто наведывается. Я, разумеется, сразу вспомнил историю на тему эмиграции и запутывающимся языком поделился. Текст был приблизительно такой…

Конец восьмидесятых. СССР очевидно разваливается, будущее от этого неочевидно. Граждане семиты натуральные и фальшивые уезжают. Власти, разумно полагая, что евреям, кроме мозгов, с собой ничего не нужно, несколько ограничивают возможности вывоза всего, что можно ТАМ как-то продать. Валюта меняется только на срок в камере и поэтому уезжающие пытаются взять хоть что-то для натурального обмена по прибытии. Это сейчас все смешным кажется, а тогда отнюдь. Состоявшиеся, зрелые люди уезжали в нищету и неизвестность. Но, как всегда бывало с избранным народом, изощренность властей всегда проигрывала рискованности и таланту. Чего только и как только не везли контрабандой… Наиболее примитивным решением было экспортировать в чемодане черную икру. Таможня разрешала брать с собой две банки (может больше, но не суть) и поэтому, если находила сверх лимита, то за отсутствием тогда модных нынче печей, тупо конфисковала.

Разумеется, потом эта «еврейская икра» таможенниками продавалась. Отцовский приятель, будучи пойманным, икру не сдал. Он, глядя в лицо подсчитавшему прибыль вымогателю в погонах, открыл синие банки и съел на глазах у общественности все, что можно было съесть. В самолете ему стало дурно, и он таки вернул икру родному государству, но в непригодном для продажи виде. Случай с ним разошелся по тусовке отъезжающих, но тем не менее с икрой стали аккуратнее. Однако один из рисковых парней как-то замотал в одежду лишние консервы и попытался их вывезти. Не вышло. Чуть ли не пять банок было найдено доблестным сотрудником. Ожидался очередной сеанс уничтожения санкционной еды. Но горе-контрабандист рисковать здоровьем не стал. Он стал просить разрешить ему в виде исключения все взять с собой, так как реально, чем там жить, он не знал. Просил по-человечески. Таможенник сказал, что еврею побыть нищим не помешает. С каждым словом иммигрант унижался все больше, а чиновник давил его со всей сладостью власть имущего.

Наконец слабый сдался. Он с тоской посмотрел на символ родины и попрощался:

Забирай, смотри не подавись.

– Вали давай, – отрезал антиверещагин, – а то я еще все твои конверты проверять начну, что ни чемодан, то почтовый вагон. Кому вы там все пишете, не лень ведь!

Через два дня таможеннику сломали нос и выбили два зуба. Несчастный отъезжающий оказался достаточно известным в Питере мошенником, он договорился на рыбзаводе и сделал лимитированную версию особой черной икры. Жестянка правильная, а внутри «заморская» баклажанная. Таможенник открывать ничего не стал, а традиционно продал каким-то спекулянтам. Шутки они не поняли.

Нищий провез в той ходке несколько каратных камней. Его же не обыскивали после унижения с икрой.

Мой собеседник рассмеялся, но потом как-то вдруг погрустнел. Спросил, хочу ли я услышать его историю про иммиграцию и письма, не такую смешную, конечно, но искреннюю. Я помню, как он ее начал…

– Ты вот не понимаешь, а в семидесятые уезжали навсегда.

Это очень страшное и какое-то чужое для нынешнего времени словосочетание. Уезжать навсегда. Вот представьте, что вы решили поучиться в Америке, забегаете привычно к бабушке, что-то там болтаете про излишнюю полезность заокеанских наук, про новый опыт, а на ней лица нет. Смотрит на вас, как будто напиться вами хочет, и стареет прямо на глазах. Она знает, что больше никогда вас не увидит. Никогда. Да и вам от этого пусто и холодно вдруг становится. Невыносимо пусто. Невыносимо холодно.

Просто посмотрите сейчас на близкого вам человека. Вы все поймете. Даже в тюрьме разрешены свидания, и у большинства есть право когда-нибудь вернуться домой. У тех, кто эмигрировал из СССР, не было ни прав ни надежд. Поэтому старались уезжать семьями и поколениями.

Драмы при такой бесчеловечной системе были неизбежны.

София Яковлевна решила остаться. Ее сын Миша с женой Таней решили иначе. Пятнадцатилетнего внука Лёнечку, которого вырастила именно баба Соня, особо никто не спрашивал, может и к лучшему, нельзя ребенку предлагать такой выбор.

Не выдержит.

Почему она осталась? Из-за дедушки Коли. Она его любила, а он уезжать не хотел. Воспитав Мишу как родного, он разумеется евреем от этого не стал, хотя несколько раз усердно начищал ноздри всем, кто только подумывал сказать «жидовская морда» в адрес любого из членов его новой семьи.

Дед Коля, кстати, не был истовым большевиком, скорее наоборот, и к отъезду Миши с Таней относился без злости, но с горечью. Своих детей у него было двое, но, как часто это бывает, если любишь женщину всем своим внутренним миром, то и ее детей постепенно начинаешь любить точно так же неуемно и безгранично, иногда даже больше, чем своих, но рожденных от нелюбимого человека. Ну а уж Лёнечка… Лёнечка так вообще был для него родным.

Когда вокруг начали уезжать, дед Коля вспомнил, как на войне попал под артобстрел и остался живой один из взвода. Каждый летящий снаряд он ждал тогда, как последний. Каждый раз, когда Миша с Таней забегали к ним в гости, он боялся, что они скажут: «Мы уезжаем». Из-за этого страха он даже несколько раз просил их не приходить, ссылаясь на болезнь. Но от осколка уйти можно, от судьбы нельзя. В тот вечер все плакали, кроме Софии Яковлевны. Точнее, она плакала внутрь. Никто этого не видел.

Остальные же пытались себе доказать, что безвыходных положений не бывает, что все как-нибудь образуется, врали себе отчаянно. Только по-настоящему смелые люди смотрят правде прямо в зрачки. Смотрят до тех пор, пока либо правда, либо они не уводят глаза в сторону.

Миша, Таня и Лёнечка уехали. Дед Коля долго смотрел вслед самолету, как будто надеясь, что тот развернется, а Лёнечка смотрел в иллюминатор. Он сразу попросил родителей называть его теперь Лёня.

Полетели письма. Власть тогда сделала все, чтобы отрезать людей друг от друга, и даже телефонный звонок за рубеж становился огромной проблемой. Из дома Тель-Авив не наберешь. Специальное место, специальное время – молодым-то сложно, а уж старикам… Значит – письма. Длинные и короткие, теплые и холодные, редкие и частые. Сколько же жизней проживали люди по разные стороны границы в этих листках бумаги, отправленных из одного пожизненного заключения в другое.

Слезы внутрь – это самый сильный яд. Через три года София Яковлевна заболела. Солнце перед закатом особенно быстро бежит по небу. Миша как раз в это же время сломал руку и так неудачно, что письма мог печатать теперь только на машинке.

Каждый раз в письме извинялся, что никак они не могут созвониться, он работал в каком-то пригороде и дома появлялся только на выходных, и то нечасто. Да и София Яковлевна уже не в силах была ходить на телефонную станцию. Так что только строчки и буквы. Она и читать-то уже не всегда могла, больше слушала деда Колю в роли израильского информбюро. Хранила баба Соня письма на тумбочке у кровати, иногда возьмет в руки и спит с ними. Так и умерла с листками в высохшей ладони.

Дед Коля тогда все-таки дошел до телефонной станции и позвонил. Лёнечка ему опять ничего не сказал. Не смог.

Его папа не сломал руку, он по глупости утонул в январском море шесть месяцев назад, как раз когда бабушка вдруг заболела. Сказать бабе Соне правду сил ни у кого не было. А узнав, что ей недолго осталось, решили с мамой придумать историю про руку и про работу в пригороде. Деду Коле тоже ничего не сообщили, конечно. Лёнечка стал писать за себя, и печатать за отца. Через пару недель после смерти Софии Яковлевны от нее пришло последнее письмо.

Почта иногда так безжалостна.

Письмо было Лёнечке. Оно застало его в армии. В нем было всего четыре предложения, написанные неровным, выдыхающимся почерком.

«Спасибо тебе, мой любимый Лёнечка, за папины письма. Я всегда говорила Мише, чтобы он научился у тебя писать без ошибок. Не бросайте дедушку. Он вас так любит. Бабушка».

Лёнечка заплакал. Внутрь. Шла бесконечная арабо-израильская война. А на войне не плачут.

Дед Коля Лёнечку дождался. Пятнадцать лет. Они оба отсидели по полной.

Лёнечка извинился, что загрузил меня и как-то незаметно исчез. А может, просто лонгайленд был таким забористым.

Я лишь подумал, что не хочу в СССР. Никогда.

Э-ге-гей-карма

На злобу дня и в тему Обамы-геелюба достал из архива уморительную кармическую сагу, рассказанную мне одной питерской знакомой в разгар кризиса.

Она не дала начальнику, а через месяц он пригласил ее в ресторан и начал беседу с эпической фразы: «Катя, прости меня за тот случай. Я понимаю, как это было мерзко с моей стороны. Поверь, такого больше не повторится никогда».

Катя удивилась, так как в целом шеф ее особо-то правил приличия российских не нарушил. С чего такое раскаяние?

Но обо всем по порядку.

Итак, подруга моя пошла личным ассистентом к предпринимателю средней руки и средней внешности. Немного пухловат, немного начитан, о сотрудниках заботится, корона приемлемых размеров, женат, лицо приятное, даже, можно сказать, местами изысканное. Пытается хорошо одеваться и быть галантным. Не злой.

Поехали они вместе на какую-то мощную конференцию, на которой Алексей Александрович должен был выступить с презентацией. Ресторан в отеле неуютный, а подготовиться и правда надо. У шефа сьют с гостиной и спальней. Он предлагает доработать в номере, туда же заказать ужин. Катя, девушка «палец не клади никуда», в свои двадцать семь охлаждать пылких умеет лучше многих моих ровесниц, хотя и пуританкой ее не назовешь. Поэтому предложение пойти в номер поработать она не восприняла как оскорбление.

Сидят обсуждают выступление, пьют, естественно, шабли – что еще у нас считается аристократизмом? В один прекрасный момент Алексей Александрович кладет руку на Катино запястье и говорит:

– Я очень рад, что ты со мной работаешь.

Обручальное кольцо не вовремя сверкнуло, душевный начальник трогательно смутился и убрал руку.

Катя понимала, что за таким жестом последует следующий, но устраивать сцену не хотела. Мало ли, ошиблась в намерениях, да и потом человек хороший, милосердие никто не отменял. Хотя рабочий секс никогда ни к чему хорошему ее не приводил.

Пошла вторая бутылка, и малоопытный обольститель предпринял еще одну попытку. Поймав момент, когда Катя решила снять пиджак, он с неожиданной ловкостью подскочил, с еще более неожиданной нежностью помог и задержал руки на плечах чуть дольше, чем можно было объяснить случайностью. Намерения стали очевидными, но Катя надеялась избежать ссоры. Еще через пятнадцать минут Алексей Александрович предложил сделать своей ассистентке массаж головы, так как, дескать, он ему обучался у каких-то особо продвинутых мастеров. С анатомией у начальника было не так, как с массажем, голову он быстро перепутал с шеей, шею со спиной, а потом и вовсе попытался расстегнуть пуговицу на блузке. Катя встала с кресла и тихо сказала: «Я на работе не могу, и у меня есть молодой человек». Именно в такой последовательности, как бы щадящей эго руководителя.

Начальник опечалился, вернулся на свой стул, стал угрюмо пилить рыбу, и вскоре Катя ушла в свой номер. Надо отдать должное благородству А. А., никаких репрессий не последовало. Он искренне грустил, но на работе это не отразилось. Повторных штурмов не предпринималось, двусмысленных шуток не было – тоска, а не Дон Жуан. И вот вдруг это приглашение в ресторан с таким непредсказуемым началом разговора. И последовала исповедь.

Бизнес у Алексея Александровича был на редкость незамысловат. Торговля западными «бусами» для российских аборигенов. «Бусы» шли прекрасно, пока кое-что в Черном море не стало нашим, а отечественной валюте не стало дурно, вместе с ее хранителями. Ситуация А. А. была проста и безнадежна. Закуплен товар по одному курсу, а продавать нужно по совершенно другому. Бизнесмен наш был патриотичен и патриархален, но данные скрепы не влияют на курс и задолженности.

Пришлось благородному русскому князю собираться в Золотую Орду, договариваться об отсрочках, скидках… Владелец «бус» и кредитор сказал приезжать в город NN, где он вещал со средней трибуны на какой-то бессмысленной профессиональной конференции. Поселился должник в соседнем с объектом челобитной отеле омерзительных четырех звезд. А. А. выслушал доклад, аплодировал громче всех и даже хотел встать, чтобы публично прослезиться.

После выступления Анри окружили, и А. А. не смог с ним поговорить. Вскоре ему была прислана смс с предложением встретиться в лобби около девяти. Алексей Александрович посмотрел на часы и понял, что до девяти целых двадцать одна тысяча семьсот сорок восемь секунд. Терпеть он мог с трудом. Ровно в девять, вооружившись компьютером, презентацией и скорбным выражением лица, наш герой вошел в лобби. Анри сидел с какими-то буржуями и попросил А. А. подождать за соседним столиком. Прошло еще тридцать минут. Патриотизм торговца начал кипеть. Он втыкал Анри «Искандеры» прямо туда, куда его послал российский банк, в который А. А. пришел за отсрочкой платежа по кредиту. Неожиданно француз встал, подошел к Алексею Александровичу и предложил пойти к нему в номер, так как в лобби поговорить им не дадут.

Где-то глубоко в животе у российского предпринимателя похолодало. Надо сказать, Анри выглядел именно как те, кого некоторые российские ценители прекрасного предлагают кастрировать. Такой радикализм А. А. не поддерживал, но просто сажать считал очень хорошей и перспективной идеей. Это не мешало ему (как водится) вести бизнес с подозрительно метросексуальным Анри, но после каждого рукопожатия он особенно тщательно мыл руки. Анри же, наоборот, очень тепло относился к российскому партнеру, обнимал при редких встречах и присылал подарки на Рождество. Это, конечно, ничего не значило, но в брутальной России считалось странным. Тем не менее открыто тема никогда не поднималась, с поличным Анри пойман не был, и вообще, у него, как говорили, была жена.

Учитывая, что в российской действительности любой мужчина, который следит за собой и соблюдает гигиену, уже вызывает подозрения, А. А. понимал, что мог ошибиться, и опасался промазать как следует. Отказ идти в номер означал бы только одно: А. А. считает Анри геем и ссыт оставаться с ним один на один. Если первое не так, то можно серьезно обидеть нормального человека, да и признаваться в трусости российский купец не хотел.

– Конечно, – излишне бодро отчеканил гееборец и двинулся за Анри.

Номер был двухкомнатный и оставлял надежду. Француз достал бутылку какого-то белого вина, но не шабли, чем немало озадачил Алексея Александровича, считавшего, что есть только два вида белого – ркацители и шабли. Чокнувшись за бизнес, партнеры начали беседу. Ярославна рыдала.

Справедливости ради отметим, что Родине А. А. не изменил. На любые вопросы про Украину он отвечал, что во всем виноваты американцы.

Француз смотрел с пониманием. Неожиданно он положил руку на запястье Алексея Александровича и произнес:

– Я очень ценю наше сотрудничество и сделаю все возможное, чтобы поддержать тебя в трудную минуту.

Булки А. А. непроизвольно сжались. Он вспомнил Катю. Ему стало очень и очень стыдно. Даже противно. Даже омерзительно. Если бы он не был женат, он в тот же момент послал бы Кате предложение выйти замуж, и всю жизнь целовал бы ноги, чтобы искупить свою вину. Раскаяния прервал Анри:

– У тебя такое лицо, что мне больно смотреть, всё будет хорошо.

– Да нет, просто голова болит. Спасибо большое за поддержку, я ее очень ценю.

Про болящую голову вышло очень правдоподобно, хотя и напомнило А. А. о слишком часто болящей голове его любовницы из Москвы.

– У меня есть таблетки, – Анри убрал руку с запястья. – Или хочешь, я тебе сделаю массаж головы. Я недавно был в Азии, и там меня научили снимать головную боль.

Алексей Александрович вспотел до желудка, в котором кусок льда хоть как-то поддерживал температурный баланс. Рот застыл в глупой улыбке, а в голове мелькало «один раз – не Элтон Джон». А еще он поверил в карму и Страшный суд, поклялся не только отдать Кате почку, но и расстаться с московской подругой. Но все это было в будущем, а сейчас вопрос стоял копчиком: давать или не давать за деньги. В России его ждали сотрудники, дети, жена и неприятный российский банк, который в кризис патрио-тично отжал уже пару бизнесов у зазевавшихся товарищей. В процессе переговоров некоторые сопротивлявшиеся оказались под следствием и с трудом откупились от еще больших проблем.

Ситуация для А. А. была напряженная. А главное, он сомневался в порядочности Анри. То есть не было уверенности, дадут ли денег ему, если даст он. А. А. и его товарищи не раз заманивали барышень в постель, обещая заоблачный шопинг и прогулку на яхтах.

Выполнялись обещания в тех редких случаях, когда девушка была не дура и стулья предлагала после денег. Такие сучки вызывали у наших любовничков особенную аллергию, они обозлялись на всех женщин и кидали менее продуманных подруг в отместку всему прекрасному полу. Но просить денег у Анри до секса было бы совсем уже унизительно. Параллельно А. А. пообещал, что если выкрутится, то купит всем своим партнершам всё, что обещал.

Анри принялся массировать голову А. А., который думал только об одном, спустятся ли руки француза ниже головы или нет. Шея была его последним рубежом обороны. Алексей Александрович попытался представить себе, как все будет, ужаснулся, вспомнил еще раз Катю и решил, что без любви он не может. Фраза родилась сама собой из воспоминаний о героической помощнице и ее отказе.

– Я на работе не могу, и у меня молодой человек! – на полном автомате выпалил А. А.

Не успел он сообразить, что сказал, а Анри отреагировать на такой каминг-аут, послышался звук открывающейся двери.

«Он что же, с кем-то вдвоем драть меня собирался?!» – возмутился А. А.

– Анри, ты здесь? – голос был женским.

– Да, привет. Я тут как раз тренируюсь снимать боль. Это Алексей, наш российский партнер, и да, из нас гей только он, несмотря на мой массаж, – Анри хохотнул, подошел к жене и поцеловал ее.

– Алекс, вы гей?! И как вам живется в России? Это же ужасная страна для таких, как вы! – жена у Анри была красивая, гораздо привлекательнее и жены А. А., и большинства его любовниц.

Медленно выходящий из комы российский ложный голубой понял, что ситуацию может спасти только чистосердечное признание.

– Анри, прости, я не гей, мне очень стыдно, но я подумал, что этот массаж, это… ну-у-у-у… ну… что… что ты… в такой ситуации никогда не был и почему-то ляпнул, английский не родной, вот и получилось… в общем, прости, пожалуйста!

– Голова-то прошла?

– Да.

– Ну, вот видишь! А вообще, смешно, конечно, получилось. Насчет массажа прости, и правда, для вас, русских, это, наверное, непривычно, да и для нас, честно говоря, тоже, просто я так горжусь, что научился снимать боль, что уже скоро в больницу пойду работать.

Алексей Александрович в тот вечер напился и много думал о том, что секс и зависимость не совместны, как гений и… ну, вы в курсе.

Кредит он получил. Долги девушкам раздал.

Цветы

Когда нам было «двадцать плюс», мы любили трахаться. Не заниматься сексом (мы не умели), не заниматься любовью (мы не понимали), а именно трахаться. Сплошное удовольствие и никакой ответственности. Но были и проблемы. С кем и где. С кем – мы кое-как решали, а вот где – оставалось сложной задачей, особенно в осенне-зимний период, когда грядки впадали в спячку, и родители бессмысленно торчали дома. Нас спасали машины, и поэтому приобретение авто стояло первым в списке предметов особой необходимости.

Я организовал рекламную акцию по распространению презервативов, как сейчас помню, «Durex», заработал на этом благочестивом деле и купил себе ВАЗ-2105. Сразу скажу, не лучшая тачка вообще, и для секса в частности. Но теплая. А что еще зимой нужно? Мне в ней бывало хорошо. Даже очень. Но однажды стало горячо.

У меня случился роман. Длительный. Дня три. Девушка была фигуриста, и я весь изводился. Хотелось очень. Я бы даже сказал – требовалось. Причем не обязательно секса, а просто в руках подержать. Но в том юном возрасте мы же не знали, что женщины принимают решение да/нет в первые три минуты, а потом уже начинаются шахматы. Я-то думал, она не решила, и боялся даже поцеловать, а тем более – предложить что-то более.

Вы бы видели меня тогда… Рост тот же, но минус двадцать килограммов. Спиннинг с лохматой головой. Мне только фигуристой в пару не хватало для бесконечного глумления со стороны друзей.

Итак, катаемся мы по городу, слушаем музыку, печку я в «пятерке» натопил так, что можно было брать веник и париться. Девушка сняла куртку и осталась в свитере с вырезом. Мои глаза так косили, что я был не уверен, что они вернутся назад. Подъехали к ее дому. Она неожиданно предложила посидеть еще в машине. Я стал смутно догадываться, что это неспроста. Но тупил отчаянно. В итоге ей пришлось даже за руку меня взять. Ровно через наносекунду после этого я вцепился ладонями в ее грудь, как щенок бультерьера в резиновый мячик. Были бы силиконовые – лопнули бы. Подруга предложила хотя бы от дома отъехать и найти место немного поукромнее. Я опять стал подозревать ладное.