Годы лейтенантские. Я родился на советской земле. Исповедь офицера Шахмагонов Николай
![](/book/68752.jpg)
Я скомандовал: «Смирно!» и объявил по пять суток. И тут один из них что-то вякнул непонятное, типа «да здравствует король», и ручкой этак взмахнул. Я подошёл к нему и решительно сорвал с погон сержантские нашивки. Даже сам не понял, как удалось. Слабо пришиты были что ли. Но сорвал и сказал:
– С этой минуты вы рядовой!
Неосмотрительный поступок – лишить сержантского звания мог только командир базы. Это потому, что денежное содержание у сержанта выше, чем у рядового. Мелочь, но при советской власти каждую копейку считали. Даже, кажется, не командир базы право разжаловать имел, а испрашивал на то разрешение в соответствующем отделе Главного ракетно-артиллерийского управления (ГРАУ). Опять же из-за финансовой составляющей. Да и я в этой войсковой части получал оклад не по талончику из «Расчётной книжки офицера Вооружённых Сил Союза ССР», как в линейных частях, а просто, расписываясь в ведомости финансовой части, как кстати все остальные офицеры базы.
Но кто из пьянчужек мог знать, имею или не имею права лишать звания. Кому охота продолжать службу рядовым?! Я вызвал машину – смешно сказать вызвал, да и машину – тоже. По штату в роте два Газ-69 (тогда Уаз-469 только ещё начал выпускаться). Но «газики», разумеется, оказались у базовского начальства, поскольку там по штату таких автомобилей, видимо, не предусматривалось. А роте, взамен «газиков», выделили два старых ЗИСа, именно ЗиСа, а не ЗиЛа, то есть старьё полнейшее. Сделали это хамски, на правах имеющейся власти! Чем не дедовщина кстати!?
Так вот, я вызвал тот самый ЗИС, который после развода должен везти караул в караульные помещения, находящиеся на периметре охраны. Так называлась полоса между охранно-заградительным заграждением внешним и проволочным внутренним. Она как бы окаймляла техническую территорию с производственными цехами и складами. По ней и проходили часовые, неся службу по охране объекта. Решил отправить их на гауптвахту на автомобиле, поскольку вести такую пьянь по городку совсем не здорово.
Посадили этих весёлых ребят в кузов, оборудованный для перевозки людей, и повезли их в караульное помещение того караула, который предназначался для охраны объектов на хозяйственной территории. Там и располагалась гауптвахта с несколькими камерами, одна из которых была одиночной – классика жанра того времени.
Сержантов отправил, но что же теперь делать? В каждом карауле по два разводящих. Караулы большие. Меня всегда удивляло, как это в дивизии, дислоцировавшейся в Калинине, ставили начальниками караулов, в которых было всего два поста, обязательно офицеров? Не доверяли сержантам? А тут, по существу, караул численностью в целый взвод, а назначали сержантов из числа заместителей командиров взводов. В основном так было – один раз заступал командир взвода, в то время старшина сверхсрочной службы, а два раза его заместитель. А в тот день получилось так, что один командир взвода был отпущен на выходной и уехал в соседнюю деревню к тестю с тёщей. Вызывать не имело смысла – он вполне мог на законных основаниях быть «выпимши». Ну а второй, тот который и встретил меня этаким вот докладом, был командиром взвода, почти целиком заступавшего в караул по охране технической территории.
А здесь только на хозяйственной территории немало важный объектов.
И резервная электростанция, и система водоснабжения, и автопарк, и отдел главного механика.
Всё это необходимо было охранять самым тщательным образом, поскольку от данных объектов зависела работа всей базы боеприпасов.
Не стал я посылать командира взвода не с его подчинёнными и рискнул назначить начальником караула №2 командира отделения сержанта Крамсаева.
Приказал всех пьяниц поместить в одну камеру, причём, именно первую, и даже на ночь не открывать нары, которые пристёгивались к стене на день.
Ну и дальше приступил к тому, что положено по распорядку. Провёл развод караулов, сменил старого дежурного по части, доложил командиру базы по телефону о приёме дежурства, сходил в солдатскую столовую, где, как и полагалось, снял пробу. Затем отправился во второй караул, посмотреть, что там делают арестованные пьянчушки.
Каково же было моё удивление, когда я увидел их разгуливающими на улице, возле караульного помещения. Покурить вышли.
Отправил их в камеру и предупредил Крамсаева, что, если ещё раз выпустит, посажу к ним – каково в клетушке под винными и прочими парами.
Я оценил обстановку, как мне казалось, правильно. Что за этакий хамский выпад?! Ведь они поставили нового командира, только что принявшего дела и должность, в очень и очень сложное положение. Коллективное пьянство. За это уже ротного по головке начальство не погладит. Все из разных взводов – а в таком случае ответственность мгновенно поднимается на ступень выше. Были бы из одного взвода, взводному по первое число, ротному поменьше. Но таков негласный порядок.
Известны ведь случаи. Когда назначали в развёрнутой полнокровной дивизии командиром одной из рот, прямо скажем, не очень хорошего человека. Командиры взводов на первой же итоговой проверки его снимали. Как? Очень просто. Перед зачётной стрельбой вымучивали и взвинчивали свои взвода настолько, что они стреляли на двойку. Ведь упражнения стрельб были сложными – при их разработке учитывалось и то, что стрельбы не боевые – не такие, к примеру, как ротные учения с боевой стрельбой. Потому и нормативы жёсткие. Три взвода получали двойки – ротного, порой, особенно в группах войск, даже отстраняли. Да и от комбатов ротные иногда так избавлялись. Ну может не с первого захода, но делали этакую подножку. Нет не от требовательных – требовательных, но справедливых уважали, а именно от таких, с которыми каши не сваришь.
Понял я, однако, что не свалить они ротного хотели – какая им разница, кого пришлют. Я ведь себя ещё никак не проявил. Просто хотели, во-первых, проверить на прочность, во-вторых, чтоб получил нагоняй и стремился не обнародовать некоторые нарушения дисциплины. Ведь сокрытие подобного нарушения давало возможность избежать неприятностей.
Вот тут уж действительно, кто кого – правда, конечно «по умолчанию».
Через некоторое время я снова пришёл в караул – сделать это можно было быстро – от штаба части до него метров сто или сто пятьдесят, не более. И снова та же картина – разгуливали пьянчужки. Понятно… Они сержанты и начальник караула сержант – их товарищ.
Стало ясно, что гауптвахта для них весьма слабое наказание. В какой-то степени там даже легче чем на службу в карауле.
Значит надо было сделать наказание адекватным проступку. Решив так, вызвал в караул старшину Чумакова, который как оказалось, вернулся уже домой вполне трезвым и готовым к делам боевым. Он в ту пору совсем не пил. Поставил его начальником караула. Мы водворили всех в первую камеру и по примеру, распространившемуся в армии от гарнизонных гауптвахт, что были в Прибалтике, налили воду на пол – чуточку совсем, по щиколотку, чтобы и обувь сильно не замочили, и сесть на пол арестованные не могли. Я в своей службе только дважды такой метод использовал и оба раза в случаях исключительных. Но тут вопрос стоял остро – либо сломлю разгильдяев, либо они сломят меня. Далеко не всегда можно было действовать словом или с помощью комсомольской организации. Крамсаева, конечно, сажать в, мягко говоря, душную камеру не стал. Отправил в роту.
«Узники» мои понимали, что нелегко наказать сразу пятерых сержантов – кто ж позволит? Тем более всех лишить сержантских званий никак не дадут. Я же сознавал, что столь суровый метод можно использовать только раз, сославшись на то, что не увидел в этом ничего особенного, поскольку на гарнизонных гауптвахтах специально первая камера устроена так, что пьяные сразу становятся трезвыми.
Старшина Чумаков был, когда я принял роту, командиром требовательным, жёстким, да и телосложением крепок. Он выполнил всё, что предписано. А предписал я не выпускать их до моей смены – вполне естественно, что новый дежурный, который меня сменит, прекратит этот мой воспитательный эксперимент.
Но просидели они только до утра. Не ведал я тогда, кто стукнул замполиту части майору Быстрову, но только он примчался в караул утром, вызвал меня туда из комнаты дежурного, поскольку сам не имел права входить в караульное помещение, и очень, очень сильно обижался на меня за такой «неразумный поступок». Сержантов выпустили. Мало того, Быстров велел их отправить в роту, как сильно потерпевших от злого ротного. Но тем не менее, несколько позже, когда я подходил к казарме для проверки выполнения распорядка дня, через открытое окошко случайно услышал разговор «пострадавших». Он был прост:
– Всё ребята – тут не забалуешь. Ну её к дьяволу эту водяру, если потом всю ночь стоять в камере и под себя ходить…
Как я и предполагал, и замполит майор Быстров, и секретарь парткома майор Зайцев на меня пообижались, пообижались, да и оставили в покое – всё же «молодой офицер, неопытный». К слову сказать, командир базы меня и вовсе не ругал, а напротив, поддержал решение о лишении звания сержанта, с которого я сорвал лычки.
Вскоре стало понято, что всё-таки в какой-то мере ситуацию переломил. Противники подобных методов не понимали и не понимают, что далеко не всего, и не всегда можно добиться даже очень интенсивной индивидуальной и прочей воспитательной работой. Немало встречается таких солдат, которых ничем не проймёшь. Ну, посидели бы они на гауптвахте пяток дней. А что там – прогулки положены, перекуры – тоже. В карауле, порой, не легче. Питание из ротной же столовой, ну почти как для подопечного знаменитого Шурика в юморном кинофильме – хоть и без шашлыка, но с компотом.
Бывали случаи, когда только нестандартными действиями, причём самым решительным образом можно было переломить ситуацию. Главное при этом сохранить справедливость. Наказанные должны понимать, что с ними обошлись хоть и круто, но вынужденно. Ведь они нанесли вред боеготовности – пришлось подыскивать замену и ставить в наряд вместо них менее опытных младших командиров, даже ефрейторов.
Повторяю, такое я учинил ещё только один раз незадолго до назначения в Куженкино, когда командовал ротой в дивизии, дислоцированной в Калинине и когда дивизию развернули до полного штата. В восьми ротах из девяти, кадровыми офицерами были только ротные. Остальные все из приписного состава. Ротный начальником караула не заступает – это задача командиров взводов. Но где их взять?
Развертывание дивизии проходило по плану – подъём по тревоге, выдвижение в район сбора, получение обмундирования, снаряжения, оружия, а затем марш в знаменитый Путиловский учебный центр, и там три с небольшим недели боевая подготовка, итог которой проверялся на учениях. А во время боевой подготовки мы оказались включёнными в график несения караульной службы. И самым сложным был караул гарнизонный, где средь других постов был пост на гауптвахте.
Меня назначили начальником караула столь внезапно, что я даже не успел получить своё табельное оружие… Кобура была на ремне, но пустой.
Мотострелковая дивизия до полного штата! Это в то время почти 16 тысяч человек. Призванными оказались разные люди. И вот ночью вызывают меня на гауптвахту… А там здоровяк, весь в татуировках, да с автоматов в руках. Часовой из приписного состава, этакий какой-то мягкий и скромный мужичок, выпустил громилу из камеры, а тот выхватил у него автомат и стал всех пугать. Я пришёл… Что делать? Он с заряженным автоматов в руках. Рядом с оружием никого нет, да и не стрелять же на гауптвахте – мало ли что произойдёт. Ещё подходя к гауптвахте, слышал его речи – мол, эту вашу Родину я… и далее непечатно. Продолжал и при мне этакие речи. Хвастал, что сидел, и море покалено. Я понял, что, если дам слабинку, всё – он меня же на мушке продержит, сколько захочет, а если шаг в сторону, и очередь может дать из автомата.
Вошёл я с резким восклицанием:
– Да тебя за такие слова о Родине прикажу расстрелять. И никто мне слово не скажет, даже наградят… Приказов не знаешь?
И, обернувшись:
– Смена, ко мне, заряжай!
Он на какие-то секунды оторопел, отвлёкся от часового, который столя рядом безоружный. Смену не увидел, но поверил.
– Да ты права не… права не…
Наверное, хотел сказать, мол, права не имеешь…
– Смирно! – гаркнул я.
Он вытаращил на меня глаза, даже чуточку подобрался – команда «смирно» испокон веков мистически действует в России. Я знал, как начальник караула поручик Марин 11 марта 1801 года продержал в строю весь караул по команде «Смирно», когда заметил, что солдаты, почуяв неладное, хотели идти спасать Императора Павла Петровича. Помню об этом говорили, похваливая поручика, поскольку убийства царей, увы, порой за благо почитали.
И тут тщедушный часовой, на котором я рано крест поставил, рванулся вперёд и выхватил у верзилы автомат. Я шагнул вперёд и, перехватив автомат, навёл на верзилу. Приказал:
– Марш в первую камеру! Иначе, – и передёрнул затвор.
Один патрон выпал, значит, верзила этот имел спьяну серьёзные намерения – патрон в патроннике. То есть автомат был заряжен и на боевом взводе, а это означало, что мог пустить его в ход. Просто не ожидал он такой развязки. Поверил, что ещё минута, и получит порцию свинца.
Зашёл он в камеру, а я приказал плеснуть на пол ведёрко воды. И до утра утроил ему режим наибольшего благоприятствования для отрезвления. Чтобы он там ни орал, как бы ни пугал часовых, а потом умолял, как бы ни просил часовых выпустить хотя бы погреться, никто не решился сделать этого, да и я периодически приходил проверить.
Утром верзила был трезв как стёклышко. Разрешил выпустить его погреться.
Всё обошлось нормально. Комендантом был прибалт подполковник Пиекалнис, с которым я немного знаком по стрелковой команде, когда ещё в сборной СВУ участвовал в различных первенствах. Да и запомнился он мне на государственных экзаменах в Московском ВОКУ – проверял наш взвод по огневой. Да так проверял и нервировал, что из 17 кандидатов на диплом с отличием осталось у нас только шесть человек. Меня-то волнения уже не брали – опыт стрелковых соревнований действовал, а многие просто терялись и мазали нещадно. Кроме того, на сборах стрелковой команды перед развёртыванием дивизии тоже вместе были. Правда приезжал он всего пару раз. Всё возложил на капитана Гомонова, а сам, хоть и был освобождён от службы, пропадал в полку. Тогда же и назначили его, ещё до начала проверки дивизии военным комендантом города Калинина.
Пиекалнис к сообщению о буйстве задержанного отнёсся спокойно. Велел написать рапорт о происшествии и сказал лишь, что вызовет следователя из военной прокуратуры.
– Тюрьмой хватал? Так мы ему это устроим…
Пиекалнис был строг, требователен до жёсткости. Он родом из Прибалтики и наверняка слышал о тамошних порядках на гауптвахтах. И, думаю, в душе одобрял. К тому же ведь помогло. Обошлось без серьёзных последствий.
Рассказывали, к примеру, что в некоторых гарнизонах Прибалтийского военного округа заносили утром в камеру гауптвахты, где сидело шесть человек, пять лопат. Команда, все к лопатам, а тому, кому не хватило этого рабочего инструмента, добавляли ещё пару-тройку суток за плохое рвение к работе. Может, конечно, выдумывали, но всё бывало в некоторых гарнизонах. Но подобные рассказы постоянно гуляли у нас. И все говорили, мол, вот так и надо с разгильдяями.
Ну а в роте моей 417-й после повторения эпизода с водичкой, долго не было случаев употребления спиртных напитков. О том, что меня ругали за этакую самодеятельность, в роте не знали, поскольку знать не положено. Но вот откуда об «узниках» первой камеры стало известно замполиту части, очень меня интересовало.
И не только тот случай, но и многие другие почему-то становились достоянием, и замполита, и секретаря парткома базы раньше, нежели я решал, докладывать о них или нет.
Была и ещё одна попытка проверить меня на прочность, но уже в плане финансовом.
Дал как-то деньги старшине Артазееву, который ездил каждую неделю в Вышний Волочок за продуктами для ротной столовой, и попросил купить мне вешалки, точнее, наверное, плечики для одежды – так что ли они называются. Привёз он даже больше, чем я просил. Я достал деньги, чтобы добавить.
– Не нужно, товарищ лейтенант, не нужно. Всё тип-топ. Я оформил их прямым расходом, – и положил мне на стол деньги, которые я ему давал ещё до поездки.
– То есть как?
– Очень просто. Оформил тетрадками, авторучками, гуашью. А это всё прямым расходом списывается.
Я, конечно, готов был взорваться, но сдержался и ледяным тоном заявил:
– Ну так вот… Вешалки забирайте себе, а в следующую поездку тетрадки и прочее по списку на свои деньги для роты купите.
Или ещё такой случай. Прапорщикам был положен продуктовый паёк. Продуктов много, причём нужных продуктов, а стоимость бросовая. А у них то, у прапорщиков, и своего вдоволь – кругом деревни, в которых родители, тёщи, братья сёстры. Местные в большинстве ведь. Кто-то срочную здесь служил, женился, да и осел в этих краях, а кто-то, отслужив вернулся, ну и попросился в роту.
Приноровились они офицерам пайки продавать. Кто-то покупал. И мне посоветовали. Ну там то всё нормально. А вот когда мне предложили, и я купил такой паёк, получилась комедия.
Пришёл получать. А начальник склада всё накладывает и накладывает и того, и другого, и третьего. Мне откуда знать, правильно или неправильно. Верю, что не обманет, не обвесит – то есть меньше, чем нужно не выдаст. А он обвешивать и не собирался, а скорее наоборот. Заметил я, что другие прапорщики, что пришли получать продукты, ухмыляются этак незаметно.
Понял, что-то неладное. Сказал:
– А ну дайте ведомость.
– Да что вы, думаете вас обманываю?
– Не думаю. Вижу.
И действительно, всего он наложил раза в три больше, чем положено на один паёк. Я велел всё забрать назад, ну а деньги вернуть. И заявил, что больше в эти игры не играю.
Трудно сказать, просто от доброты душевной сделал это прапорщик, или был злой умысел, что, наверное, всё-таки вряд ли. Но ведь всё начинается с малого. Сегодня плечики тетрадками оформил, завтра три пайка вместо одного… ну а потом, как должность позволит…
Нас воспитывали и в суворовском, и в высшем общевойсковом командном училищах кристально честные офицеры в духе кристальной честности. Нас не надо было предупреждать, что нельзя в государственный карман залезать, мы просто не представляли, как такое возможно. Общевойсковые офицеры – это особая каста. Это элита войсковая, хотя кто-то может сказать презрительно пехота. Но царицей полей, выступая на торжественном приёме выпускников военных академий 5 мая 1941 года, Сталин назвал именно пехоту и за неё первую предложил тост. Я употребил специально ныне затасканное слово элита. Чтобы обратить внимание на совершенно иное его звучание в советское время. Ныне-то элитой зовут отбросы общества, состоящие из особей, сумевших наворовать, чтобы подняться над миром в богатствах, опустившись ниже плинтуса в нравственности, культуре, эрудиции. Ныне элита те, кто не могут отличить Пушкина от Достоевского (именно такая ныне часто встречается присказка), кто смотрит не фильмы а сэкшины, не ведая что такое настоящая любовь, или бред-быдластеры, не ведая, что такое классика кинематографа, умирающая, если уже не вымершая совсем.
Но оставим в покое нынешнюю элитарную тупость и дебильность толстосумов, ибо ещё древние говаривали, что чем больше денег, тем меньше ума. Всему есть мера. В советское время эта мера была. Принцип «каждому по труду» выполнялся, но разница в уровне жизни была умеренной.
Наконец через примерно месяц в роту прибыл заместитель командира по политчасти лейтенант Сергей Головлёв.
Он тоже вскоре заметил, что утечка информации у нас идёт довольно сильно. Что делать? Думали гадали, и предложил я хитрую комбинацию. Примерно уже определилось, кто бы это мог, по-нашему, «стучать», а по быстровскому давать партийно-политическую информацию. И тогда выбрали с замполитом фамилию солдата из другой полуроты, находящегося как раз в отпуске за успехи в боевой и политической. Назовём его, скажем, Петров. Фамилию, конечно, не запомнил. Ну и когда подозреваемый сверхсрочник зашёл в канцелярию роты, мы, как бы продолжая разговор, стали обсуждать, будем ли докладывать Быстрову о том, что рядовой Петров накануне напился и даже дебош устроил и кого-то ударил. У подозреваемого старшины – ушки на макушке.
Ну а мы при нём приняли решение не докладывать, то есть, значит, скрыть от командования базы такое тяжкое нарушение дисциплины. Старшина задал какие-то вопросы, к тому, что услышал, не относящиеся, покрутился возле нас и скорее на выход.
Прошло немного времени и… звонок майора Быстрова…
Вкрадчивый такой голосок… О том о сём спросил, а потом:
– А как вы наказали рядового Петрова и почему не доложили мне о происшествии?
Традиционно за роту отвечал заместитель командира базы по политической части, а потому докладывать о происшествиях положено было ему, чтобы не отвлекать полковника Тополева.
– Петрова? – переспросил я. – Так он же у нас в отпуске, как отличник и примерный солдат.
Вот и всё, на этом бы остановиться… Но я ликовал…
– Вычислили мы вашего стукача, товарищ майор…
О, как же он снова обижался… Ну так обижался! Кричал, что это не стукачество, что это и есть партийно-политическая информация. Ну а я отмалчивался, посмеиваясь вместе с Сергеем Головлёвым, до которого доносились вопли из телефонной трубки.
Ну что же, вычислить вычислили – надо меры принимать. Нет, я наказывать информатора не собирался. Эта порочная система докладов не им выдумана, к тому же он секретарь парторганизации.
Помню, отлично помню его фамилию. Но не называю. Командиром взвода был совсем не плохим, одним из лучших. Ну, может слишком старательным был информатором?! Правда, мы специально придумали с Головлёвым ЧП, из ряда вон выходящее. Так что сработало – он мог просто побояться не донести. Вдруг да без него Быстров узнает!?
К счастью, осень была – пора отчётно-выборных партийных собраний. Но мы даже и заикнуться не успели с моим замполитом о перевыборах. Быстров с Зайцевым дали прямое указание – избрать прежнего секретаря!
Да, да – и такие приказы отдавались порою: избрать и всё тут.
Как тут быть? Ведь из штаба кто-то обязательно будет присутствовать – и наверняка либо Быстров, либо Зайцев. Остальные-то офицеры делом на базе занимались, а они – деятельностью, то есть неведомо чем.
Ныне время показало, что политотделы нужны, и замполиты нужны – вон штаты, поганые заокеанские, обязали ельциноидов политотделы ликвидировать, а у самих-то они действуют и по сию пору. Как-то было сообщение об участии в какой-то шпионской операции заместителя начальника политотдела одного из подразделений американского посольства. Я не помню, что за операция, но, когда назвали должность, сразу подумал о глупости деятелей времён ельцинизма, или не глупости, а просто о прямом предательстве на всех направлениях.
Настал день отчётно-выборного партийного собрания. За несколько минут до начала в роту пришёл полковник прокурор спецчастей Калининского гарнизона. Вот это номер, скажет читатель – что же такое произошло? Да ничего. По партийной линии мы замыкались на базу, которую охраняли, а парторганизация базы на политотдел спецчастей Калининского гарнизона, так что были мы в одной партийной организации с прокуратурой. Ну а прокурор являлся членом какого-то вышестоящего партийного комитета или бюро. Вот и пришёл к нам на партсобрание в качестве представителя этой вышестоящей организации – это тоже классика жанра того времени.
Очень был достойный человек. Полковник… Фамилию не припомню, к сожалению, хотя благодарен ему за помощь во многих служебных вопросах. Помню, что начальником политотдела спецчастей Калининского гарнизона был полковник Хмара, секретарём партийной комиссии подполковник Стулов, а вот прокурор… Нет, к сожалению, не вспоминается.
В перерыве перед выдвижением кандидатуры он сказал:
– Ну что, оставляем прежнего секретаря?
– Очень нежелательно, – возразил я осторожно и пояснил, что поскольку я моложе этого бывшего секретаря минимум лет на пятнадцать, сложно мне с ним работать, да и ему не просто. Командир взвода – есть командир взвода. Там проблем не возникает, но секретарь, это должность особая.
Он меня понял с полуслова и спросил, так, кого же я хочу, чтобы избрали?
– Старшину Чумакова. Молод, энергичен, да и мне с ним легче – для прежнего-то я вроде, как и не авторитетен – до меня одиннадцать командиров рот вылетело с треском. При скольких он служил, наверное, при многих бывших. Кто я ему после этого? Очередной и недолговременный.
Примерно так пояснил и был понят.
Избрали прапорщика Чумакова. К сожалению, он у меня только на одной фотографии есть.
Первый справа. А рядом с ним Баранчиков. Для того, чтобы увеличить время проведение стрельб, летом мы уводили полуроту на стрельбище сразу после подъема, даже зарядку пропуская в этот день. Ну и завтрак из столовой доставлялся прямо туда.
Но вернёмся к избранию Чумакова секретарём парторганизации. Обиды были будь здоров какие! Майор Быстров изволил сильно орать, Зайцев даже в роту прибегал, свою обиду высказать.
Но дело сделано. Снимать с выборной должности не снимали, а переизбирать сразу тоже было сложно.
Зато у нас теперь в роте сколотилась неразрывная троица – выступали всегда в унисон и друг на друга не капали, как иногда бывает. Мне и Чумаков, и другие старшины рассказывали, что частенько прежде удавалось политработникам вбивать клинья в отношения командира роты и замполита, а потом и съедать их по очереди.
Зачем всё это нужно было, так я и не понял – заточены что ли на съедание. Точнее, есть одно объяснение. В то время только лишь открылось Новосибирское высшее общевойсковое политическое училище. Пошли в войска подготовленные ребята. А до той поры политработники после того, как Жуков училища политические разогнал, попадали на эту работу из числа бесперспективных командиров. Просидел на взводе лет 10, получил с трудом роту, ну и там ещё почти столько же… Куда девать такого карьериста? В пропагандисты полка, чтоб майора получил. Ну а дальше как? Нужно искать должность с категорий подполковник. Таким вот образом и Быстров попал в Куженкино – около 10 лет командиром артиллерийского взвода был, затем почти столько же, если не больше, батареей командовал. За майорским званием в пропагандисты артиллерийской бригады пошёл. Ну а потом уж его за званием подполковника в Куженкино двинули.
Ну а с прокурором, присутствовавшим на собрании, состоялся у меня в тот день очень важный разговор, который потом повлиял и на положение дел в роте. Напомню – рота была не простой.
Я сейчас не могу с точностью передать тот разговор, но смысл был в том, что все происшествия, которые случаются в частях и подразделениях начинаются с небольших нарушений дисциплины, на первый взгляд незначительных. Помню точно, что я коснулся положения дел в дивизии, из которой прибыл в Куженкино:
– Думаете, там воинских преступлений нет? Скрывают, стремятся замять.
– Это известно, – сказал прокурор.
– И мне здесь не дадут действовать по закону. А распущенных солдат немало. Прежде всего, хочу изжить дедовщину!
Прокурор обещал помочь и дал свой телефон, как бы прямой – без секретаря. Сказал при этом:
– Если нужно будет применить закон против отпетых негодяев, звоните прямо мне. Только семь раз отмерьте!!! Не думайте, что военная прокуратура жаждет только сажать и сажать. Но и попустительства быть не должно, иначе вас здесь с вашим заместителем по политчасти сомнут.
Сказал он и о том, что известно ему положение дел и в этом гарнизоне, и в соседних. Применять же суровые наказания, связанные судом военного трибунала, нужно всё же тогда, когда исчерпаны все остальные средства воздействия.
Вступил-то я в командование 417-й отдельной местной стрелковой ротой, как уже упоминал, через пять суток после прибытия в часть, но ротное хозяйство оказалось в таком запустении, что акт приёма и сдачи подписал лишь спустя полтора месяца.
Старый ротный капитан Крюкова (имя отчество забылось), что-то устранял, что-то восстанавливал. Затем ему пришлось-таки отправиться к новому месту службы – на дослуживание отправили. Он был капитаном, да в годах, негодных для продвижения. Его жена ещё некоторое время оставалась в части и поскольку работала в каком-то хозяйственном подразделении штаба, бегала за мной с актом, уговаривая подписать его, но, вынуждена была, используя связи, пополнить недостачу имущества.
А как я мог подписать акт? Ведь хоть и невелика в то время была в денежном выражении материальная ответственность, но при любой проверке выявили бы недостачу и вычли бы треть оклада. Да и не только в том суть. Ведь если числится имущество, которого нет, могут возникнуть вопросы, куда оно подевалось.
Вполне естественно капитан Крюков вместе с не слишком добросовестным старшиной не продали имущество, не расхитили. Часть пришло в негодность. Выкинули, но акт не составили. Словом, распустили не только роту. В полном забвении оказалось и ротное хозяйство, а было оно, это хозяйство, далеко не таким как в обычной роте. В чём-то могло равняться полковому в миниатюре. Если же взять кадрированный полк и исключить из сравнения боевую технику, даже совсем не в миниатюре.
Только оружие в роте и было в полном порядке. Но так ведь в Советское время хищение на оружейных складах и складах боеприпасов практически исключалось. В девяностые, когда показывали фильмы о войне на Кавказе, в голове не укладывалось – не только стрелковое вооружение, но и переносные зенитно-ракетные комплексы нередко воровали… А при Советской власти украсть могли только какое-то имущество или продовольствие, причём, ухитрялись всё это списывать и если успевали, то и не попадались.
Конечно, приём хозяйственных дел отвлекал и раздражал, но… он был необходим. Я добился замены старшины. Вместо старшего сержанта сверхсрочной службы Артазеева назначил старшину сверхсрочной службы Чумакова. Поменял их местами. Артазеева назначили командиром взвода, которым командовал до назначения старшиной Чумаков.
Примерно через месяц после меня, как уже упоминал, прибыл в роту замполит лейтенант Сергей Головлёв. Только, к сожалению, военного образования у него практически не было… За плечами служба в знаменитом Кремлёвском полку, затем курсы младших лейтенантов и… вот назначение. Перед назначением присвоили лейтенанта, всё-таки замполит.
Так что полнокровное, базовое военное образование во всей роте было только у меня.
Причём это как оказалось, большая редкость. Мой предшественник тоже училища не оканчивал. Правда, перед ним был кремлёвец, о котором даже легенды складывали. Он привёз с собой шашку и на местных парадах-демонстрациях вышагивал с нею перед строем роты… Продержался он чуть больше года, мой предшественник примерно столько же.
Оказалось, что начальник отделения кадров дивизии, направлявший меня сюда, нисколько не преувеличивал: ротных командиров начальство базы «съедало» довольно быстро. Почему? Тогда мне это было ещё непонятно. Однако, методы «поедания» кое-какие мною уже были раскрыты.
Мы с Сергеем Головлёвым мы сразу договорились, что будем держаться вместе при любых обстоятельствах, и когда кто-то из начальства попытается потихоньку настраивать его против меня, а меня – против него, не поддаваться на всякие дешёвые провокации.
Методы у Быстрова были свои, официально осуждаемые, но крайне живучие в войсках – насаждение в подразделениях стукачей. Причём, организовал дело так, что стукачи из солдат и сержантов стучали на всю роту, а стукачи из числа сверхсрочников, кроме того, и на командира и замполита роты. После отчётно-выборного собрания, о котором рассказал выше, позиции значительно упрочились. Старшина сверхсрочной службы Чумаков был человеком исключительно порядочным и никогда не наушничал, хотя Быстров с Зайцевым и пытались его сделать своими «партийно-политическим» информатором. В этом мне ещё предстояло убедиться, когда по моей личной, именно по моей и только моей – обычно авторы воспоминаний не любят подобные признания – вине едва не произошло тяжёлое происшествие, которое могло прогреметь на все Вооружённые Силы. Спас именно Чумаков. Всё было поправлено и командованию базы никто не стукнул. Но до этого события было ещё далеко – сначала предстояло отгулять очередной отпуск, поскольку год подходил к концу. А в армии строгий порядок – в отпуск офицер обязан уйти самое позднее с 31 декабря.
Была и ещё одна особенность службы в Куженкино. Там исключалась всякая возможность флирта. Касаюсь этого весьма распространённого вида офицерского досуга, поскольку, казалось бы, служба в Калинине в минувшие летние месяцы заложила серьёзные основы для него. Во-первых, я приехал с женой, а когда жена рядом, мыслей идти куда-то не возникало, хотя, конечно, похождения в Калинине сыграли свою пагубную роль – я перестал относиться к возможным влюблённостям так, как относился раньше, словно кто-то спустил с тормозов…
Правда, «тормоза» всё-таки некоторое время действовали – не забывалась Галина, моя как бы завершающая службу в Калинине любовь.
Впрочем, всё теперь уже, как поётся в песне «было, было», и воротиться не могло, хотя в те минуты я ещё плыл по реке любви между двумя берегами. Собственно, была ли та река рекой любви в полном смысле этого слова? Любовь к жене? Какой она была у меня? Знал ли я, что такое любовь? Понимал ли? Уезжал из Калинина после нежданной прощальной встречи с болью в сердце, но приехал к жене, и вроде отпустило.
Буквально в первые же дни службы в Куженкино дали двухкомнатную квартиру в новом кирпичном пятиэтажном доме. На торцевой стене даже дата строительства значилась – 1970 год. Что такое своя собственная квартира для молодой семьи? Это как раз то, что нужно. Сами, одни – никаких тёщ или свекровей, которые постоянно вмешиваются, да иногда так усиленно помогают, что, более приносят вреда, нежели пользы.
Мы в той квартире прожили очень недолго, а потому не запомнился даже этаж. А вот подъезд помню – первый. Снимков тех лет не сохранилось. Прислали по моей просьбе из Куженкино современный снимок.
Квартира была со всеми удобствами, вполне современная, только вот горячую воду приходилось нагревать в газовом титане. В ту пору это было явлением обычным. В бабушкиной комнате, в Москве, почитай в самом центре – Покровский бульвар – и то пока жили с газовым титаном.
К каждой квартире полагался маленький сарайчик во дворе. Длинное приземистое здание белого кирпича было разделено на небольшие запирающиеся боксы для хранения всяческой утвари. Ведь у многих были земельные участки в ближайших окрестностях. Даже, по-моему, и у некоторых офицеров.
Я постепенно входил в ритм жизни части.
Случались курьёзы. Были в штате роты три девицы – две в столовой в должности поваров и одна – ротный писарь. Наши с замполитом жёны сначала не знали об этом, но как узнали… Это надо было видеть. Буквально напали на замполита части. Убрать девиц из роты – и всё тут.
Подливало масла в огонь то, что в роте, когда я её принял, канцелярия – довольно просторная комната – была разделена перегородкой фанерной. Так что получался небольшой кабинет у ротного – стол письменный параллельно окну, другой, перпендикулярно к нему поставленный, за которым девица и сидела. Ряд стульев. Диванов не было, правда. А вторая половина – просто комната неведомо для чего. Предбанник. Там художники оформлением занимались, командиры взводов собирались в перерывах между занятиями. Причём всё, о чём говорилось в кабинете, там было слышно. Кабинет замполита был в другом месте.
Так вот жёны наши решили, что опасность девиц слишком велика для нас – их мужей. Как бы не соблазнились подчинёнными. Конечно, примеры налицо – у меня во всяком случае. Медсестра в Калинине! Но, это ж случай из ряда вон… Да и она ни в каком подчинении не было. Я командир роты в 420-м гвардейском Севастопольском мотострелковом полку, она – медсестра в медсанбате дивизии.
Девицы ротные интереса не представляли, да и не могли в любом случае представлять – они же не где-то в гражданском учреждении, они наши подчинённые – они в роте… Тут уж флирт никак не поощрялся.
Майор Быстров посмеивался, говорил, что не может изменить штат подразделения, но, в конце концов, барышню-писаря убрали в санчасть – переквалифицировали, а поварихи так и служили, пока контракт не закончился.
Ну а рота продолжала меня понемногу испытывать. Причём, порой, очень и очень забавно.
Заходит как-то в канцелярию роты заместитель командира четвёртого взвода старший сержант Балаширин Ширинов, кладёт на стол очень хорошие сигареты, иностранные, и говорит:
– Товарищ лейтенант, четвёртый взвод будет первое место?
Ему, азербайджанцу, бакинцу хотелось, чтобы взвод был впереди, хотя служить оставалось немного – ну, просто хотелось и всё. Ну а сигареты? Я тогда покуривал, правда, поначалу немного.
Ну что было делать? Отчитать за «взятку», наказать? Смешно, да и только. Я взял пачку со стола, спокойно раскрыл её, достал сигарету и закурил, храня молчание. Пачку на стол положил. А потом сказал:
– Нет, Балаширин, не будет. Первое место в роте у нас занял первый взвод! Всё по-честному.
– А четвёртый взвод? – спросил он.
– Четвёртый взвод, тоже на совершенно законном основании, заслужил второе место.
Пачку подвинул к нему и предложил:
– Садись, закуривай. Поговорим о службе.
Между тем, приближалась итоговая проверка роты за весь учебный год, который продолжался с 1 декабря 1970-го по конец сентября 1971-го.
По-разному тогда звали такие вот проверки. Кто-то упорно именовал их инспекторскими. Возможно, когда-то так они и назывались в соответствующих документах. Впрочем, я над этим не задумывался. Проверка и проверка. С подобным мероприятием уже успел познакомиться ещё в 1-й отдельной бригаде охраны МО СССР.
Но теперь у меня была в подчинении рота, и непростая рота!
Конечно, казалось бы, какой с меня спрос? Роту принял только августе. А проверка уже в октябре. Около месяца командовал, ну, может, чуть больше. Но в армии существует порядок, давным-давно заведённый: принял офицер в командование подразделение или часть, или даже соединение, и с момента подписи акта о принятии дел и должности, а точнее даже с момента представления командира подчинённому ему воинскому формированию любого ранга, он за него отвечает полностью.
Да и может ли быть иначе? Ведь если завтра в бой, кому доказывать, что вот только принял, ещё не разобрался, что к чему. Противнику? Нет, противнику нужно приводить свои доказательства умелой организацией боя, достижением победы в этом бою.
Но все же люди, все, как говорится, человеки. Не думаю, что если подразделение показало бы очень плохие результаты, то командира сразу бы сняли или наказали. Что там говорить – справедливость всё же негласно торжествовала. Учитывалось, сколько данный офицер командует той же, к примеру, ротой.
Командир части инженер-полковник (тогда именно инженер-полковник, а не полковник-инженер, как позже) Лорис Константинович Тополев собрал специальное совещание, посвящённое проверке. Назначил офицеров базы в комиссию, распределив между ними, кто и какие предметы проверяет.
Ну что там проверять? По политической подготовке, конечно, специалистов предостаточно, но там всё на себя взяли заместитель командира базы по политчасти майор Быстров и секретарь парткома майор Зайцев. Им это ещё было в охотку. Недавно оказались они, в общем-то, на ответственных должностях, если принять во внимание важность самой базы боеприпасов, в которой и хранение было, и производство некоторых изделий, кажется, даже с грифом секретности. А до того, в Калинине, что-то пропагандировали – один в артбригаде, другой не химбазе.
Но, что тот, что другой понятия не имели, как общаться с рабочими и служащими, особенно, конечно, с рабочими, а потому частенько торчали в роте, или, в крайнем случае, в военно-пожарной команде, ужасно мешая работе. В последующих главах я расскажу, как одно из таких «торчаний» привело к чрезвычайному происшествию с трагическим исходом.
Чему они могли научить, если сами ничего не умели? Найти брошенную нерадивым солдатом бумажку или окурок? Это пожалуйста. Ну ещё могли отметить плохую заправку солдата, слабо натянутый ремень. Но для этого не нужен целый майор. Это задача сержанта.
Утром время спрессовано в минуты. Утром у роты подъём, зарядка, подготовка к утреннему осмотру, утренний осмотр, завтрак и после короткого перекура – развод на занятия. Утром ротному важно и порядок проверить, и задачи командирам взводов поставить, а если занятия в поле, которые самому надо провести, то и какие-то ещё моменты не упустить.
Вот теперь, с высоты опыта, полученного, кстати, в Куженкино, совершенствованного в дивизии и использованного на военной кафедре в институте, где приходилось выезжать на уборку урожая во главе отряда студентов в полторы тысячи человек, приходит такая мысль. Нас прекрасно готовили в училище по тактике, по огневой, по другим предметам. Нас учили военной педагогике и военной психологии. Но не было предмета – руководство подразделениями. Стажировка в роли командира взвода на третьем курсе перед самым его завершением и отпуском, лишь частично покрывала этот недостаток.
От постоянных соглядатаев нам бы с замполитом нужно получить какие-то рекомендации в организации работы с подразделением, а вовсе не оказание «необыкновенно важной помощи», разумеется, в кавычках, по изысканию окурков и определению натяжения поясного ремня. А что они ещё умели? Быстров 11 лет откомандовал артиллерийским взводом, в котором, даже если он и был в артбригаде, около 15 человек. 11 лет он командовал пятнадцатью солдатами. Вот это опыт! Ну а батарею такому знатоку скорее всего доверили кадрированную. А потом и вовсе выдвинули в пропагандисты, а кто такие пропагандисты, выше уже упоминалось.
В результате, был один лишь апломб. А нам с замполитом необходимы были дельные советы, нужные советы. Их никто дать не мог. В линейной роте командиру есть к кому обраться за помощью и советом. Там есть командир батальона, его заместитель по политчасти. А у этих «наставников» грамотёжка у этих с позволения сказать наставников, хромала. К примеру, Быстров, читая доклад на партсобрании части, употреблял такие фразы: «Ниже скажу…». Хотя известно, что выше и ниже относится к тексту. А в устном выступлении говорится: «Дальше скажу» или «Раньше я уже отмечал». Ну это самый безобидный пример.
Проверка проходила по всем дисциплинам. Но тут надо сказать, что, порою, проверяющие сами не знали, что и как проверять. Одно дело офицеры, окончившие Тульское высшее инженерно-артиллерийское училище с богатыми традициями, мощным профессорско-преподавательским составом, училище не какое-то там Ярославское финансовое, над которым вплоть до эпохи демократии посмеивались, точнее над теми, кто в то время поступал туда. Теперь в училище это поступить практически невозможно.
Много позже, уже военным журналистом, в Тульском училище мне довелось побывать. Я сделал большой очерк для журнала «Советское военное обозрение» и материал для отдела литературы и искусства «Красной Звезды». Специально для газетного материала даже провели экскурсию в Ясную Поляну, в «Музей-усадьбу Льва Толстого».
Так вот одно дело офицеры с базовым военным образованием и совсем другое – двухгодичники. Были и такие в части. Не все фамилии помню, да если бы и помнил, не очень корректно называть.
Однажды заступал в наряд дежурным по части молодой офицер двухгодичник. Это что за явление природы? Очень простое. После института с военной кафедрой призывали на службу, на два года. На службу в лейтенантском звании.
Пришёл этот молодой лейтенант производить развод караулов и суточного наряда. Посидели мы с ним в канцелярии роты, поговорили о том, о сём. Мне бы спросить, знает ли он вообще, что такое развод караулов? Не догадался. Просто не подумал, что надо что-то пояснять.
И вот выстроились на небольшом плацу перед входом в казарму роты два караула, суточный наряд по роте, суточный наряд по контрольно-пропускному пункту (КПП) части и по КПП гаража. И, конечно же оркестр.
Точно в определённый распорядком час дежурный вышел на плац.
Начальник первого караула подал команду:
– Смирно! Для встречи с фронта, на кра…ул!
То есть всем, думаю, понятно, проглатывается при команде «на караул» буква «а», ну и получается как-то эффектнее. Да и сама команда более соответствует истине, поскольку в роте на вооружении карабины. Реально, карабин берётся в то положение, что определено уставом.
Начальник же караула, если он срочной службы, сам оружие в положение «на кра-ул» не берёт и идёт четким строевым шагом навстречу дежурному. Тот тоже, в свою очередь, вышагивает на середину плаца.
Заступающему дежурному по части достаточно приложить правую руку к головному убору, левую прижать по швам, да так и идти. Главное, что солдаты всё это знают, видели не раз. Да и в основном офицеры, хоть и были почти все инженер-майорами, инженер-капитанами и так далее, строевую выправку имели.
Так вот наш новый дежурный, двухгодичник, двинул строевым шагом с приложенной к головному убору правой рукой… Тут всё правильно. Но левую-то, левую не прижал по швам, а отмахивал ею, словно шёл походным шагом.
Кто-то скажет, мол, подумаешь, какой пустяк. Ан нет. Вы бы посмотрели на лица солдат, да, да, простых солдат срочной службы. У всех без исключения щёки задёргались. Вот так оно в армии – один раз офицер сделает какую-то несуразицу, и потом долго приходится ему зарабатывать свою репутацию и освобождение от иронии и насмешек, хоть и не вслух делаемых, но иногда достаточно заметных со стороны.
Есть причины, которые не позволяют назвать фамилии офицеров, попадавших в курьёзные случаи. Если офицер через два года уволился, ну и ладно, а если подал рапорт и остался служить, думаю, уж научился всему тому, что необходимо в строю и вне строя, если на тебе военная форма.
Так что проверка, порой, превращалась в некоторую кукольную комедию. Знаете, откуда фраза? Из воспоминаний одного офицера Екатерининских времён. Он рассказал, что после ухода в мир иной Потёмкина, многое стало разваливаться в России – Екатерина-то уже была не та, часто болела, выпускала из рук бразды правления. И служба в гвардии постепенно превращалась «в кукольную комедию». Именно в гвардии!
Но я снова отвлёкся. Со строевой подготовкой всё ясно. По огневой подготовке – тут уж конкретика.
Проверка знаний оружия, умение быстро разобрать и собрать карабин, не сложна. Все офицеры в своё время учились этому, правда, в училище, конечно, были не карабины, а автоматы, но обучившись работе с автоматом, не трудно обучиться и необходимым действиям с карабином.
Но было в ходе проверки и упражнение учебных стрельб!
Представьте, рота располагала своим стрельбищем. Предельно простеньким, но своим!
Дорога до стрельбища была необыкновенно живописной.
Шли сначала мимо стадиона части, что с тыльной стороны ротной казармы, затем по лесной дорожке.
Автомобиль там, может, и не везде мог пройти, но на велосипедах и мотоциклах жители окрестных деревень без всяких пропусков на хозяйственную территорию приезжали. По этой дорожке добирались до железнодорожной насыпи.
Железная дорога была нормальная, вовсе не узкоколейная, но всё же в одну колею дорога, в ту пору не электрифицированная. Тепловозы таскали составы. Она вела от крупного железнодорожного узла Бологое через станцию Куженкино-1 на Осташков, то есть к истокам Волги.
На насыпь мы не забирались. Поворачивали к деревянному пешеходному мосту через реку Шлинка, а затем уже пересекали железную дорогу по противоположному берегу под железнодорожным мостом.
Ещё немного, и мы на стрельбище. Оно представляло собой широкое прямоугольное поле, врезающееся в лес. Видимо, вырубка была когда-то произведена специально для оборудования стрельбища.
Поле и всё. Никаких разметок огневого рубежа. Лишь впереди единственное сооружение – блиндаж, из которого по сигналу по прокладываемой перед стрельбой полевой телефонной линии связи показывали мишени.
И команды просты, произвольны тем, кто в блиндаже:
– Показать!
А через количество секунд, определённое «Курсом стрельб»:
– Убрать!
Мишень даже не убирали. Такой возможности не было. просто поворачивали ребром.
Не слишком безопасный, почти что дедовский способ, но другого не дано, да и не было никаких эксцессов. Ведь тот, кто показывал мишени, понимал, что выход из блиндажа возможен только по команде. Ну а команда передавалась по полевому телефону лишь после того, подавалась команда стрелявшей смене:
– Встать, оружие к осмотру!»
А затем:
– На исходное, шагом-марш!
Когда оружие разряжено, солдаты все в строю, и никто не может произвести выстрел, устраивался осмотр мишеней и следовал доклад о попаданиях.
Доклад точен, потому что количество пробоин периодически проверялось командирами и сравнивалось с теми данными, что передавались по телефону.
Примитив? Безусловно. Ведь я окончил Московское ВОКУ, училище, которое являлось показным. К нам часто приезжали различные делегации, в том числе и иностранные. На базе училища проводились показные занятия и сборы офицеров.
Хорошо было оборудовано и стрельбище в Путиловских лагерях под Калинином. Лагеря эти располагались на правом берегу Волги выше Калинина. А на левом берегу был наш суворовский лагерь Кокошки.