Не про бег Строфилов Юрий

Кромвель и головы

Король Англии Карл I любил воевать. Война – это деньги. Парламент дал средства на постройку кораблей. Корабли и деньги кончились – Карл попросил у парламента еще. Тот дал бы, но спросил, куда делись предыдущие транши. Карл не нашел ответа и разогнал парламент. Денег больше не стало. Карл собрал новый парламент, попросил новых денег. Тот задал вопрос о предыдущих выплатах и был разогнан.

С реформами парламента Карл I на этом покончил и начал реформировать церковь. Вспыхнуло восстание в Шотландии, потом в Ирландии. Восставшие интересовались деньгами, которые король взял у католиков, но забыл зачем. С реформами церкви тоже ничего не получилось.

Потом пришел Кромвель со своей кавалерией. Карла арестовали и уговаривали отказаться от большей части своих полномочий. Арестованный король держался за них до последней капли крови. В буквальном смысле. В 1649 году ему отрубили голову.

Но нельзя короля Англии просто так облить кислотой и сжечь. Голову пришили обратно и тело отдали родственникам, которые достойно простились с монархом и похоронили его в Виндзоре.

Кромвель получил все полномочия короля, назвался гарантом конституции… нет, простите… лордом-протектором и разогнал парламент за ненадобностью. От титула короля он отказался, но сделал свою власть наследственной и умер. Хоронили его с королевской короной и горностаевой мантией всей Англией. Сын его был плохим правителем, и его попросили уйти в неоплачиваемый отпуск. Из Шотландии вернули Карла II, сына казненного короля.

Через три дня после коронации очередного Карла Кромвеля выкопали и повесили. Но нельзя такого злодея просто повесить. Тело сняли. Голову отрубили и насадили на шест у финиша Лондонского мара… у Вестминстерского дворца, где она провисела чучелом 25 лет.

Потом голову украли, и она болталась по частным коллекциям до тех пор, пока не попала в руки приличного человека, который под давлением подданных королевства после многочисленных экспертиз передал ее государству. Через триста лет скитаний в 1960 году голову закопали в деревянной коробке в графстве Кембридж. До 1962 года о похоронах головы не объявляли.

Сейчас памятник Кромвелю стоит у Парламента, а памятник Карлу I – на Трафальгарской площади. Оба с головами. Между ними несколько сотен метров.

Вот так поступают в Англии с национальными героями.

Может, и с Лениным стоит поступить так же толерантно и демократично. Пусть все цветы цветут. Распилить тело пополам. Половину отдать тем, кто хочет хоронить, вторую – тем, кто хочет смотреть на него в Мавзолее.

Письма и калоши

Моряки подводной лодки U-559 открыли клапаны на балластных цистернах и с поднятыми руками поднялись на верхнюю палубу, забрав с собой семь тел погибших товарищей. Их обнаружил самолет «Сандерленд» недалеко от дельты Нила. Три английских эсминца и глубинные бомбы быстро сделали свою работу, и поврежденная лодка всплыла на поверхность. Пока немцы покидали лодку, в ее недра ушли три англичанина с эсминца «Петард». Старший лейтенант Энтони Фассон и матрос Колин Грасьер нашли секретные документы, передали их помощнику повара Томми Брауну, разделись и снова ушли в полную темноту наполняющихся водой отсеков.

Алан Тьюринг не мог расшифровать сообщения немецких лодок уже полгода. Десять тысяч сотрудников и целые ряды механических устройств работали круглосуточно и безрезультатно. Английские конвои в Средиземном море и Атлантическом океане снова натыкались на немецкие эсминцы и подводные лодки. «Курочка, несшая золотые яйца», перестала спасать человеческие жизни.

«Энигма» была коммерческой разработкой, изобретением голландца Хьюго Кочема. Он продал патент немцам. Тысячи таких машин поставлялись на открытый рынок, в армию, на флот, в авиацию, специальные службы и министерство иностранных дел. В машине было три ротора с двадцатью шестью буквами на торце и несколько переключателей. Механическое устройство обеспечивало пространство вариантов в 2⁶⁴. Это не просто много, а очень много. Это вот столько: 15 896 255 521 782 636 000.

Англичане купили одну из таких машин и безуспешно пытались разработать алгоритм взлома ее кода. Первые успехи пришли к полякам, которые придумали механическую машинку, помогавшую взломать код. Летом 1939 года, накануне вторжения немцев в Польшу, французы, британцы и поляки встретились под Варшавой. Поляки передали коллегам методы взлома, две реплики устройства и чертежи дешифратора.

Алан Тьюринг, использовав польский опыт, спроектировал огромное механическое устройство: сто восемь электромагнитных барабанов вращались со скоростью два оборота в секунду. Англичане догадались, что радиопередача, проходившая ежедневно из одного места на одной частоте, – прогноз погоды. У них появился зашифрованный текст и предположение, что в нем есть слово «погода». Грубый механический перебор, удача и добытая поляками информация позволили расшифровать код. Единственной проблемой стала добыча открытого текста. Англичане минировали военные пути и перехватывали сообщения, в которых гарантированно были координаты мины. Некоторые службы подписывали свои сообщения, воздавая почести фюреру. Иногда удавалось добыть сведения об известных противостояниях судов. Код менялся ежедневно, и ежедневно нужно было получать пару, состоявшую из шифрованного и открытого текста. Она давала шифр механическим перебором. Тьюринг заметил некоторые особенности «Энигмы», которые уменьшили количество вариантов для перебора на несколько порядков. Получив шифр, его применяли ко всем остальным сообщениям.

С февраля 1942 года немцы установили четвертый ротор в морской вариант «Энигмы». Расшифровки прекратились.

U-559 медленно наполнялась водой. Энтони Фассон и Колин Грасьер искали «Энигму». Лодка качнулась, опустила нос и ушла под воду. Фассона и Грасьера посмертно наградили Георгиевскими крестами, а добытые ими документы были доставлены в Блетчли-парк. Тьюринг работал шесть недель, курочка снова стала нести золотые яйца. Немцы были уверены, что англичане используют двести пятьдесят самолетов-разведчиков, но у англичан их было только три. Просто они знали, куда лететь.

Зимой 1943 года несколько немецких эсминцев и линкор вышли в море для атаки северных конвоев JW 55B и RA 55A. Команда Тьюринга расшифровала сообщения с планом операции. Немецкий линкор «Шарнхорст» вышел прямо на крейсерскую группу англичан. Десять орудий главного калибра линкора «Дюк оф Йорк» со снарядами диаметром с колесо детской коляски нанесли ему фатальные повреждения, а одиннадцать торпед потопили обезоруженный линкор. Моряков было почти две тысячи. Англичане же подобрали из воды тридцать шесть немецких матросов. Сорок один английский транспортный корабль добрался до места назначения без потерь.

К концу войны у Тьюринга работали двести десять машин, расшифровывающих три тысячи сообщений в день. «Я не хочу сказать, что мы выиграли войну благодаря Тьюрингу, – сказал один из руководителей Блетчли-парка, – но без него мы могли бы ее и проиграть».

Вдохновленный успехами своего устройства, Тьюринг после войны занялся проблемами механических и электронных вычислителей. Он думал: чем отличается игра в шахматы от криптоанализа кода «Энигмы»? И пришел к выводу, что ничем. А от написания стихов отличается. Некоторые задачи можно алгоритмизировать. Для них он придумал механическое устройство, названное машиной Тьюринга. Все современные компьютеры – это машины Тьюринга.

Если хорошенько подумать, то и написание стихов можно алгоритмизировать. Если при этом диалог машины и человека будет таковым, что эксперт не отличит, кто есть кто, мы будем считать, что компьютер обладает интеллектом. Это тест Тьюринга.

А еще Алан Тьюринг решил одну из математических задач тысячелетия; выяснил, что бывают разные бесконечности; предложил десятки способов упрощения алгоритмов решения переборных задач; написал язык программирования для первых вычислительных машин на электронных лампах и формализовал идеи Курта Геделя, из которых следует, что эффективно тренироваться можно только с тренером.

В 1947 году Алан Тьюринг пробежал марафон за 2:46:03.

Как и другим математикам, Нобелевской премии Тьюрингу не дали. Его наградили орденом Кавалера Британской империи и его именем назвали премию в миллион долларов, которой награждают выдающихся деятелей информатики.

Нобелевскую премию дали Вольфгангу Кеттерле. В 1924 году индийский физик Шатьендранат Бозе увидел, что квантовые эффекты при очень низких температурах заставят вещество перейти в новое агрегатное состояние. Физические журналы решили, что ничего важного в замечаниях индийца нет, и статью к публикации не приняли. Тогда Бозе послал ее Эйнштейну. Немецкий физик добавил несколько своих размышлений к версии Бозе и отправил материал в самый престижный европейский физический журнал. Статью сразу признали гениальной, в честь Бозе назвали бозоны, а физики всего мира принялись искать конденсат Бозе – Эйнштейна. Чтобы его найти, нужно было охладить вещество до температур в миллион раз ниже температуры вакуума в космосе. В 1995 году Вольфганг Кеттерле тормозил атомы лазерным излучением и получил температуру на две стомиллионные градуса выше абсолютного нуля. Так он получил двести тысяч атомов натрия в новом агрегатном состоянии.

Марафон Вольфганг Кеттерле пробежал за 2:44:06, а в Осло, кроме фрака, вез с собой пару кроссовок. Свою лабораторию он оборудовал в Массачусетском технологическом институте.

В начале 1970-х годов, когда губернатором Массачусетса стал Майкл Дукакис, дела у штата шли очень плохо. Безработица составляла 12 %. Дукакис уменьшил расходы госбюджета, построил дороги, создал особые условия для высокотехнологичных компаний и нажил себе могущественных врагов. Безработица упала до 3 %. Баллотироваться на следующий срок он не решился. Но, пропустив четыре года и помирившись с врагами, снова стал губернатором Массачусетса. Пресса назвала его самым эффективным губернатором США. Огибающая Бостон 128-я дорога, Американское технологическое шоссе, стала прообразом Кремниевой долины. DEC, Honeywell, Polaroid, EMC, Autodesk питались идеями Массачусетского технологического института и Гарварда.

Марафон Дукакис пробежал за 3:31:00. На волне успехов штата он выдвинулся кандидатом в президенты США. Но проиграл компанию Джорджу Бушу-старшему.

Сын Джорджа Буша-старшего тоже стал президентом США. И пробежал марафон за 3:44.

Преемником Буша-младшего в Белом доме стал Барак Обама, который назначил директором ЦРУ Дэвида Петреуса, пробежавшего марафон за 2:50:53.

Премьер-министр Словакии Микулаш Дзуринда пробегает марафон за 2:54:57, а премьер-министр Франции Доминик Вильпен – 2:57:06.

А теперь расскажите мне, почему не бегаете вы.

Однажды старый профессор притащил на лекцию большую стеклянную банку и положил в нее несколько камней. «Это наша жизнь, – сказал он, – а камни – идеи, которые ее наполняют, то, что придает ей смысл, и то, что будет написано на вашем надгробном камне». Банка оказалась доверху наполнена камнями. Профессор достал речную гальку и стал опускать в банку камушки по одному. «Вы думали, банка была полной? В ней еще много места для хобби, увлечений, друзей, путешествий и книг». Когда банка наполнилась во второй раз, профессор начал сыпать туда песок. Он сыпал и сыпал: «Это обиды, раздражение, случайные знакомые, перепечатки новостей, модные тренды и телевизор». Вот теперь банка стала очень похожа на черепную коробку. Профессор с удовлетворением посмотрел на свою работу, открыл бутылку пива и вылил ее в банку без остатка: «Как бы ни была наполнена наша жизнь, место для бутылочки пива в ней всегда найдется».

На вопрос «Почему вы не бегаете?» большинство из тех, кто не бегает, ответит, что не хватает времени.

А теперь посмотрим, на что хватает. На телевизор? Мы смотрим новости, сериалы, ток-шоу. Это отходы мыслительной деятельности крупных телевизионных компаний. В первую очередь они думают, как заработать денег, а в последнюю – о том, чтобы у нас в голове появились собственные мысли. Мы потребляем информационный мусор, но подумать над увиденным времени нет, нужно смотреть следующую серию. Facebook? Многие ли из нас пишут посты, над которыми подумали хотя бы несколько минут? Ответ – нет. Мы тиражируем чужие мысли, потому что сформулировать свои у нас нет времени. Домашняя суета? Помыть посуду, закинуть вещи в стиралку, навести порядок в доме, сходить в магазин, приготовить ужин – часа полтора. Но мы приходим домой в семь, а спать ложимся через пять часов, в полночь. Дети? Когда в последний раз мы собирали с ними «Лего», раскрашивали картинки или делали математику? На детей мы тратим пятнадцать минут в день, и то для того, чтобы наорать. Ужин? Это совместное время за общим столом, когда семья обсуждает События. А если каждый по очереди открывает холодильник и засовывает кусок колбасы себе в голову – это пожрать. Мы тратим на это десять раз по пять минут. Конечно, есть исключения, и именно вы таким исключением и являетесь, но я говорю про статистически значимые результаты.

Если не тратить время на заполнение головы песком, полтора часа времени в день найдется всегда.

Профессору повезло. Ему удалось поместить камни в банку до того, как она наполнилась песком. Нам повезло меньше. Мы не строили Днепрогэс, не побеждали фашизм, не изобретали термоядерный реактор и не запускали спутник в космос. Мы были заняты выбором айфона и боролись за то, чтобы Twitter разрешил нам писать не 140 символов, а 280. Мы победили, Twitter сдался, и теперь у Идеи нет ни малейшего шанса поместиться в заполненную песком голову.

Давайте для начала высыплем песок. Бег – идеальное занятие для этого, а полтора часа в будни и часов по шестнадцать в выходные я вам нашел. Если осмысленно тратить на тренировки около часа в день, не особо напрягаясь, через двенадцать недель вы будете бежать полтора часа без остановки в комфортном режиме, не сбивая дыхания. За эти полтора часа с помощью серотонина и дофамина из головы высыплется полтонны песка. Я вставлял наушники и брал с собой на пробежку Эйнштейна, Хемингуэя, Ремарка, Бенуа Мандельброта, евангелиста Марка, Джима Коллинза и пророка Мухаммеда. У такой компании был только один минус: эти ребята не всегда со мной соглашались. Именно поэтому через пару лет занятий бегом я убрал наушники в карман. Мне стало интересно с собой. Я тоже никогда безоговорочно не соглашался с собой, баталии были кровавыми, но конструктивными. Песок постепенно высыпался, и в голове появилось место для Идей. Ну… мне кажется, что это были Идеи.

Высыпать из головы весь песок не получится. Производители телефонов, телевизоров и утюгов изо всех сил стараются наладить непрерывную поставку песка: моргание, пищание и вибрация каждую минуту. Гении рекламной индустрии заставляют нас смотреть баннеры, щелкать опросы, зарабатывать очки, получать купоны, искать скидки. Незнакомцы пишут письма и требуют встречи. Тысячи друзей из соцсетей просят посмотреть видео, поставить лайк и поделиться новостью не первой свежести.

Песчинки в голове обладают свойствами волны. Они живут своей жизнью, взаимодействуют между собой, рождают новые узоры. Вы приходите домой с работы, вдогонку приходит письмо от рассерженного клиента, и жена делает замечание по поводу неубранных носков. Волны-песчинки отражаются от стенок, появляется невероятная интерференционная картинка, резонансный выброс и пучок искр вылетают из черепной коробки, пугая космос своей энергией. Помните про банку пива? Она нужна, чтобы гасить резонансы.

Единственный способ держать ситуацию под контролем – регулярно высыпать песок из головы. У вас есть полтора часа времени на бегу, чтобы этим заняться. Не беспокойтесь о больших идеях: пока вы не освободите место, им некуда будет приходить. Они требуют свободного пространства. Научитесь ни о чем не думать.

Это непросто, и с первого раза у меня не вышло ничего. Мысли лезут в голову, путаются там, размножаются. Заставить их не появляться невозможно, правильный путь – мягко выкинуть их из своего мозга. Сразу появится следующая мысль – выкидывайте и ее. Со временем мысли станут появляться все реже, а выкидывать их вы будете все быстрее. Не анализируйте, просто избавляйтесь от них.

Недалеко от моего дома, в парке, наполовину в холодной воде Финского залива, стоит одинокое дерево. Я бы хотел написать, что оно растет, но оно не растет. Корни-ходули опираются на гранитные валуны, на редких ветках даже летом висит всего несколько серо-зеленых листочков. Я нечасто пробегаю мимо дерева. Иногда мне нужна быстрая тренировка, и я бегу по асфальтовому кругу вдалеке; иногда длинная – и я направляюсь в другую сторону. Ни разу дерево не упрекнуло меня за долгое отсутствие. Но мне каждый раз почему-то стыдно, что я давно не прибегал к нему. Я вижу его метров за сто пятьдесят с поворота неширокой тропинки. «Пока не пробегу мимо, – думаю я, – не отведу от него взгляда и не буду думать ни о чем, кроме него». Получилось далеко не с первого раза, да и сейчас не каждый раз выходит. Потом я цеплялся взглядом за идущих людей, фонарные столбы, птиц, каждый раз говоря себе: «Пока не пробегу мимо, не отведу взгляда». Когда я смотрю на другие деревья в парках других городов, я думаю о дереве в парке Дубки у дома. Это мой способ концентрации.

С двумя образами, просачивающимися в мою черепную коробку, я поступаю жестко: это оценка моего самочувствия и оставшееся расстояние. Финиша не существует, а боль субъективна.

Продолжаем уборку в голове. Вы не спеша качаете свежую кровь через мозг и выкинули некоторую часть песка, теперь пришло время подумать о его источниках. Вспомните список дел на сегодня. Я вот тоже смог вспомнить только треть. Это значит, что остальные две трети ничего не привносят в жизнь, кроме песка. Потратьте время бега на анализ того, что можно выкинуть из расписания и списка дел. Куда нужно ехать? Может, решим все, обменявшись парой сообщений? Какой перспективный клиент? Он правда хочет то, что мы умеем лучше других? Удалять дела из расписания на бегу очень удобно: физически вы подустали, а голова отлично работает. Лень и анализ помогут очистить ежедневник. Не жалейте никого: действительно важные дела приколочены намертво, выкинуть их не так просто. Задача тайм-менеджмента не в том, чтобы напихать в расписание как можно больше, а в том, чтобы как можно больше из него выкинуть. Не имитируйте деятельность. Долгая пауза лучше бестолковой работы.

Красиво написано? Мне тоже нравится. Но на самом деле все чуть сложнее. Вместе с песком вы выбросите из жизни часть людей, вещей и проектов. Люди будут завидовать и мстить, вещи преследовать, а выброшенные проекты – плестись за вами. Вместе с ними вы потеряете деньги.

Первую часть жизни мы тратим на зарабатывание. Оставшуюся – на здоровье и Бога. Мы приходим к врачам и умоляем забрать деньги и вернуть здоровье. Его иногда можно вернуть. Мы обращаемся к Богу, покупаем самые дорогие свечи и просим его дать нам еще немного времени, чтобы поговорить с родителями. Иногда он слышит нас.

Бесит, что время движется только в одном направлении. Деньги можно заработать, вещи купить, но время… Любая попытка вернуть его приводит к потере времени. Защищайте его: это единственное, что у вас есть из настоящего. Кстати, потерянные вместе с песком деньги очень скоро вернутся к вам сами, не торопите их.

Конрад Лоренц отдал несколько кусков хлеба лагерному портному, и тот утюгом разгладил большой бумажный мешок из-под цемента. Лоренц разрезал его на листы, сложил в тетрадь и писал, обмакивая перо в марганцовку. Начальство знало о странном занятии лагерного врача. Он читал антифашистские лекции, лечил людей, спасая их от смерти, говорил на нескольких языках, ел насекомых, поражал своим кругозором и, кроме научных работ, писал сказки. В 1947 году пришел приказ о репатриации. Конрад Лоренц попросил разрешения забрать рукопись с собой. Начальник лагеря, расположенного на окраине Еревана, посмотрел на сотни страниц рукописи, прочел несколько листов. Без цензуры ни одна страница текста покинуть СССР не может.

В лагерь под Москвой Конрад Лоренц ехал в отдельном купе с одним конвойным и двумя ручными птицами: скворцом и жаворонком. Его товарищи по лагерю в Армении в это время садились в поезд, отправляющийся на Запад, на родину. У Лоренца был выбор. Либо вместе со всеми отправляться домой без рукописи, либо ехать в подмосковный Красногорск, перепечатывать рукопись на машинке, отправлять печатный вариант цензору, ждать неопределенное время и, в случае успеха, ехать домой с рукописью. Что будет в случае неудачи, никто предполагать не решался.

В плен Лоренц попал под Витебском в 1944 году, выбираясь из окружения. Это ему почти удалось, но, обессиленный, он заснул в поле. Потом лагеря, лагеря и лагеря. В каждом он трудился врачом.

До войны Лоренц работал вместе со своим другом, голландцем Тинбергеном. Николас Тинберген тоже оказался в концентрационном лагере, только в фашистском. Лоренц принял идеи социал-демократии и написал несколько научных статей, поддерживающих идеи селекции и улучшения породы людей. В 1941 году он был призван в армию и работал психологом в Польше, пока не попал на Восточный фронт. Тинберген был участником антифашистского сопротивления, пока не попал в концлагерь, где провел два года и был освобожден после войны.

Двести одиннадцать листов машинописного текста были уже отправлены, когда из Москвы пришел очередной приказ о репатриации австрийцев. От цензора никаких вестей. Начальник лагеря вызвал Лоренца к себе: «Дай мне честное слово, что в твоей рукописи нет политики». Честное слово в этой ситуации?..

Зимой 1948 года Конрад Лоренц приехал домой в село Альтенберг под Веной со скворцом, жаворонком, курительной трубкой из кукурузного початка, жестяной ложкой и «Русской рукописью».

В 1973 году Конрад Лоренц, Николас Тинберген и Карл фон Фриш получили Нобелевскую премию по медицине «за открытия, связанные с созданием и установлением индивидуальной и групповой модели поведения». Первую половину своей жизни Лоренц изучал поведение животных, в основном птиц. А вторую доказывал, что поведение человека мало отличается от поведения животных: «Проблема не в том, что животные похожи на человека, проблема в том, что человек похож на животное».

В начале XX века биология зашла в тупик. Животные представлялись автоматами, действующими инстинктивно. Лоренц доказал, что существуют гораздо более сложные модели поведения, которые наследуются так же, как цвет глаз или шершавость менделевской горошины. Например, только что родившиеся ласточки могут вить гнезда, а утята следовать за матерью. Лоренц исследовал врожденные поведенческие модели животных и ввел термин «импринтинг». Некий внешний стимул запускает поведенческую модель. Только вылупившиеся утята первым делом своей жизни считают поиск матери. Мать в их крошечной вселенной – это движущийся объект. Если утку убрать из поля зрения утенка в момент, когда он вылупился из яйца, а вместе нее поместить ноги Конрада Лоренца в калошах, то утята будут безостановочно ходить за калошами, не обращая внимания на мать, даже если позже она встретится у них на пути.

Поведение животных – это фиксированные цепочки наследственно передаваемых действий, запускающиеся в ответ на раздражители. Присуждая премию по медицине, Нобелевский комитет согласился с идеей Лоренца: поведение человека – это запуск тех же шаблонов в ответ на те же раздражители. Только шаблонов у нас чуть больше, чем у цыплят.

Мы потратили силы и время, освобождая голову от неважных мыслей и вытряхивая песок. Осталось защитить это пространство. Каждое входящее письмо, каждое уведомление и каждый писк напоминаний – это калоши Лоренца. Ваши зарождающиеся идеи и мысли пойдут за ними, как только вы откроете новое сообщение. Чтобы вернуть их, нужно потратить невероятное количество энергии и примерно столько же времени.

Я отключил все уведомления, включая звонки. Утром встаю, пью кофе и делаю то, что запланировал вчера вечером: только то, что запланировал вечером, и ничего кроме. Час или два работы приносит плодов столько же, сколько весь остальной день. Калоши Лоренца в это время стоят за дверью в коридоре и ждут своих утят.

Мне повезло с работой: у меня есть клиенты, но нет начальников. От офиса моя компания отказалась очень давно. Такая конструкция позволяет не тратить время на исполнение ритуальных танцев и на дорогу до работы.

В 2015 году Конрада Лоренца посмертно лишили почетной докторской степени. Университет Зальцбурга исследовал деятельность австрийских ученых в годы войны и нашел не указанные в автобиографии пятна. Черные. В 1942 году Лоренц в Познанском университете проводил психологические опыты, пытаясь определить, являются ли дети арийцев и славян арийцами. Всю жизнь после восточного плена Конрад Лоренц пытался убежать от своего прошлого. Оно догнало его после смерти. В 1963 году вышла книга «Агрессия (так называемое зло)». Оказалось, что агрессия – врожденный инстинкт, импринт, необходимый для сохранения вида. Лоренц выяснил, что чем сильнее животное, тем лучше у него развиты сдерживающие механизмы контроля агрессии. Ни львы, ни волки, ни орлы не убивают себе подобных из-за самок, жилища или власти. Человек слаб. У него нет смертельных зубов и когтей. Нет и импринтов сдерживания. Сильным он стал в силу искусственных вещей, из-за оружия. Но наши гены не успели приспособиться к обладанию такой мощью. Врожденных моральных инстинктов у нас нет, как нет их у самки богомола. Как и инстинкт продолжения рода, как инстинкт добычи пищи, агрессия требует разрядки. Чем дольше она не наступает, тем ниже порог стимула, который запускает механизм реализации агрессивного импринта. Не удивляйтесь, когда очередной внешний раздражитель выведет вас из себя. Это работают здоровые гены. Бег выпускает пар агрессии. Победите вчерашнего себя. Это более современно, чем съесть партнера по бизнесу.

В середине дня можно пробежаться и помедитировать. Утята в голове начнут расти и превращаться в куриц, несущих золотые яйца. Попробуйте такое упражнение: вы мягко выталкиваете из головы все мысли, кроме тех, которые касаются одной, самой важной идеи. Сложно заставить себя сосредоточиться, но несложно освободить голову в ожидании большой мысли. Она придет сама: не сомневайтесь и не торопите ее.

После тренировки самое время поесть. Часа в четыре – это мой первый завтрак. Потом можно разобраться с текучкой. Открываем почту, мессенджеры, пропущенные звонки. Армия, одетая в калоши Лоренца, повела утят за собой. Я ловлю нескольких из них. Это будут курицы с яйцами. Заношу их в список дел, чтобы вечером спланировать утро.

Идиллия! Каждый день бы такой.

Сложнее всего объяснить эту концепцию близким. У них есть свои утята, которые еще больше моих. А мои гениальные идеи – просто нечищенные калоши. Каждый раз, выключая телефон, я вспоминаю, где лежит соглашение о разделе имущества. Единственный выход: «Я на тренировке». Попробуйте, это работает с супругами, начальниками, клиентами и друзьями.

Представьте себе, что я звоню вам прямо сейчас и говорю: «Пойдем пробежимся». Я верю, что вы найдете для меня время. А теперь представьте себе, что вы сами позвонили себе и попросили выйти на пробежку. Почему-то найдутся дела поважнее. Так почему я для вас важнее вас самих?

Митохондрии и прогулки

Оранжево-красный шар бесшумно расширялся, увлекая с собой бетонные перекрытия. Пламя взлетело вверх метров на пятьдесят. Потом пришел звук. Девять человек погибли на месте. Им повезло больше, чем их пятерым сильно обгоревшим товарищам.

Агентство по чрезвычайным ситуациям перекрыло реку, вертолет прочесывал акваторию в поисках людей, которых взрывом могло выбросить в воду. Кареты скорой помощи приехали из двенадцати соседних округов. Людей с остатками кожи вертолетами доставили в госпиталь. Четверо рабочих умирали многие недели. Малколм Фрейзер скончался 22 августа 2008 года, через сто девяносто шесть дней после катастрофы. В 2011 году из госпиталя вышел последний пострадавший Лоренц Мэнкер. Он перенес семьдесят операций, восстанавливая 85 % своей сгоревшей кожи.

Порт-Вентворт – маленький городок на юге США, чуть больше тысячи семей. Рядом сто квадратных километров национального парка на реке Саванна. Болотистая местность, где живут крокодилы, ламантины и птицы. Река и железнодорожная ветка сделали этот городок идеальным местом для завода.

Главная проблема энергетики – не выработка электроэнергии. С этим разобрались строители Днепрогэс, Курчатов и изобретатель чайника с носиком. Главная проблема – сохранение энергии. Если Дерипаска включит все свои электролизеры, то ему понадобится энергия, вырабатываемая в текущем моменте, поскольку консервов из нее нет. Значит, электростанция должна быть большой или очень большой. А после падения спроса на алюминий Дерипаска выключит свои электролизеры, и огромная электростанция останется без работы. Зимой мы включаем обогреватели, летом кондиционеры, ночью свет, днем токарные станки. Иными словами, мощность электростанций должна обеспечивать максимум потребления, и почти все время электростанции будут использовать только незначительную часть своих возможностей.

Человеческая клетка так не может, никаких налогов на такую инфраструктуру не хватит. Значит, нужен аккумулятор. Энергетическая валюта, которую можно положить на текущий счет или депозит в зависимости от ожидаемого времени простоя.

Первый шаг к поиску такой валюты сделал Лавуазье. Он изучил самый исследованный к тому времени процесс. Лавуазье взвесил продукты брожения и заявил, что это химическое расщепление сахара с образованием спирта и углекислого газа, а дрожжи – катализатор этого процесса. Лавуазье казнили на гильотине. Виталисты считали, что божественный процесс должен использовать «жизненную силу», а не чисто механические реакции. Но казнили Лавуазье не за ересь, а заодно с королем Франции.

Луи Пастер установил, что дрожжи – живые организмы, которые для поддержания жизни используют энергию, образующуюся во время брожения. Это он заявил: «Брожение – это жизнь без кислорода».

Эдуард Бухнер получил Нобелевскую премию за то, что перетер культуру бактерий вместе с песком, выжал кашу прессом и получил чистые катализаторы – ферменты, или энзимы. Теперь клетки стали представляться как мешки с энзимами. Другими словами, процесс брожения – это расщепление глюкозы на углекислый газ и алкоголь под действием катализаторов-ферментов.

Сэр Артур Гарден в Англии и Ханс фон Эйлер в Германии разложили этот процесс на двенадцать стадий, каждая из которых катализировалась своим энзимом. Это очередная Нобелевская премия.

Отто Мейергоф доказал, что ровно те же двенадцать процессов идут в работающей мышце. Только конечным продуктом становится не спирт, а молочная кислота. Еще одна Нобелевская премия. Иными словами, мышца получает энергию в отсутствие кислорода путем брожения. Осталось понять, как энергия запасается внутри клетки.

АТФ открыл Карл Ломанн. И, конечно, Нобелевская премия. Но предназначение АТФ установил русский парень Владимир Энгельгардт. Никакой Нобелевской премии он не получил. В процессе брожения из одной молекулы глюкозы, как выяснил Энгельгардт, получаются две молекулы АТФ.

В 1920-х годах стало понятно, что источниками энергии в клетке оказываются два процесса: дыхание и брожение. Один идет в присутствии кислорода, другой анаэробно.

А что же происходит в дыхательной цепи? Новое открытие: в ней тоже производится АТФ, причем в большем количестве. Это снова Владимир Энгельгардт, и опять никакой Нобелевской премии. Ее получит испанец Северо Очоа, который посчитает молекулы АТФ, образуемые при дыхании. Он насчитал 38. Из одной молекулы глюкозы образуется 38 молекул АТФ. Получается, дыхание в 19 раз эффективней, чем брожение. АТФ может запасаться, обмениваться и транспортироваться внутри клетки. Это универсальная энергетическая валюта.

АТФ есть во всех типах живых клеток, и образуется она в трех процессах: дыхание, брожение и фотосинтез.

Сырье поступало на завод Imperial Sugar в Порт-Вентворт по реке. Здесь варили сахар, выпаривали сироп, сушили кристаллы. Следующие этапы очень пыльные: сушка в барабанах горячим воздухом, рассев на ситах, фасовка и складирование. Склад продукции находился в самом центре завода в подвальном помещении. Подшипник транспортера нагрелся, разрушился, пыль на ленте загорелась, и вся воздушно-сахарная смесь огромного помещения взорвалась, полностью уничтожив завод. Четырнадцать погибших, сорок раненых, триста пятьдесят семей без работы. Порт остановился, город замер на несколько лет.

Брожение – медленный бескислородный процесс извлечения энергии из пищи. Но как только мы добавляем кислород, появляются быстрые и опасные реакции, от которых мы в конце концов умираем. Бесконтрольное окисление приводит к взрывам, свободным радикалам и пожарам. У нас в организме сахар не взрывается потому, что тот же процесс окисления углеводов кислородом происходит в длинной цепочке процессов, каждый этап которой контролируется волшебным образом.

На стенах Фрайбургского университета плакаты «Еврей может мыслить только как еврей. Если он пишет по-немецки, он лжет» появились сразу после того, как Гитлер стал рейхсканцлером. Ректор распорядился снять их, но тут же лишился своей должности. Научные журналы больше не публиковали научных работ неарийцев. Преподавать евреям тоже запретили.

За тридцать три года XX века немецкие ученые получили ровно треть всех Нобелевских премий, а после прихода к власти Гитлера из страны уехали две с половиной тысячи ученых, которые чуть позже получили еще двадцать Нобелевских премий, работая в университетах США и Англии.

Летом 1933 года Ханс Адольф Кребс получил уведомление о том, что его лицензия на преподавание больше недействительна. Через месяц он продолжил работу в Кембридже, с трудом забрав из Фрайбурга шестнадцать ящиков с оборудованием, купленным на деньги фонда Рокфеллера.

Кребс изучал дыхание клеток. Он брал суспензию из них и методично добавлял к ней разные молекулы, претендующие на роль промежуточных соединений, измеряя скорость их окисления. Пять лет аккуратной экспериментальной работы привели к расшифровке пути преобразования глюкозы в высокоэнергетические вещества. Знание названий промежуточных соединений ни на секунду не уменьшает результат на марафоне, но как красиво они звучат: щавелевоуксусная, лимонная, янтарная кислота, альфа-кетоглутарат, фумарат и даже малат, который моя программа-редактор упорно заменяет на «салат». Эти названия имеет смысл выучить хотя бы ради того, чтобы окончательно добить оппонента при обсуждении философских вопросов.

Кребс послал работу в самый престижный научный журнал Nature. На редактора эти названия не произвели впечатления, и ему до конца жизни было стыдно, что он отказался от размещения статьи. Кребс опубликовал материал в голландском журнале Enzymologia. А вот члены Нобелевского комитета были очарованы этими словами, назвали цикл лимонной кислоты одним из главных открытий биологии всех времен и в 1953 году дали Хансу Кребсу половину Нобелевской премии.

Теперь мы знаем, что молекула глюкозы разламывается пополам ферментами и два остатка попадают в восьмистадийный замкнутый цикл Кребса. Итог его работы – синтез АТФ и некоторого соединения с названием, которое без запинки не произносят даже биохимики. Зачем так сложно? Просто и в одну стадию было на заводе в Порт-Вентворте. На каждой из восьми стадий, кроме аккуратного высвобождения энергии, производятся вещества, участвующие в регуляции совершенно разных метаболических процессов. Большая энергия требует ответственности и контроля.

Итак, есть некий цикл, который генерирует немного АТФ. Но она не умеет накапливаться. Глюкоза – да, как и гликоген, и жирные кислоты, а АТФ – нет. Средняя продолжительность жизни этой молекулы меньше одной минуты. Сохранять в ней энергию не получится. А что делать? АТФ не хранится, а путь от глюкозы до нее слишком длинный, чтобы обеспечивать спонтанно возрастающие потребности клеток.

Раздумывая над этой проблемой, химики выявили еще несколько мелких нестыковок. Северо Очоа насчитал 38 молекул АТФ, образуемых из одной молекулы глюкозы, но точные эксперименты показали, что это число непостоянно. То 28, то 38, а кроме того, число может быть дробным. Кошмар любого химика: полмолекулы одного вещества дает три четверти молекулы другого. Экспериментаторы очень упорно перетирали клетки, добавляли различные ферменты, пытаясь в пробирке получить результат, похожий на результат деятельности живой клетки. Этот путь прошел Кребс, а до него Бухнер и другие первооткрыватели химии брожения. Но в этот раз весь биохимический мир безрезультатно искал молекулы и условия реакции. В середине XX века химики думали, что знают почти все, в их построениях остались лишь маленькие погрешности. Но прошло десятилетие без результата, и ученые готовы были снова поверить в «живительную силу».

На работу в Кембридж Питер Митчелл ездил на роллс-ройсе, его дядя был главой строительного монстра Wimpey. С защиты диссертации его выгнали со словами: «Так научные тексты не пишут». Изучал Митчелл транспорт молекул из клетки и в клетку. Оказалось, некоторые молекулы могут переноситься через мембрану против градиента концентрации. Это очень похоже на воздушный шарик, который накачивается сам, перенося атомы через резиновый слой внутрь. В 1961 году Питер Митчелл отправил в журнал Nature статью, объясняющую дыхание клетки переносом протонов через мембрану. На этот раз его работу опубликовали без возражений.

Научный мир разделился на две части. Одна сделала вид, что ничего не читала, а вторая приняла слова Митчелла за очередную экстравагантную выходку. Сам он только подливал масла в огонь, доводя оппонентов до белого каления манерой вести спор. Единственным результатом дискуссий стали проблемы со здоровьем. Питер Митчелл уехал в скалистый Корнуолл, на родину короля Артура, в места, где не было никого, кроме привидений и заброшенных замков. Он занялся восстановлением фамильной усадьбы, оборудовал там маленькую лабораторию, нанял одного сотрудника и продолжил исследования примитивными приборами.

На выходе цикла Кребса получается несколько молекул энергетически емкого вещества со странным названием никотинамидадениндинуклеотид. Никто, включая первооткрывателей – лауреатов Нобелевской премии, не может произнести это название с первого раза без ошибки. Попробуйте! Как-то в аптеке маленькая девочка попросила лекарство для мамы: «Я не помню названия, помню только действующее вещество – 1-фенил-2,3-диметил-4-метиламинопиразолон-5-N-метансульфонат натрия». Нуклеотид из цикла Кребса для простоты биохимики назвали НАДН.

Задача нуклеотида – отдать электрон в цепочку дыхательной цепи и перейти в восстановленное состояние. Электрон путешествует по цепочке от одного белка в мембране митохондрии к другому каждый раз с высвобождением энергии, пока не упрется в кислород, который его с нежностью примет. Другими словами, пища окисляется кислородом через цепочку передачи электронов с выделением энергии. Почти все это знали и до Митчелла.

Питер Митчелл ввел в этот процесс мембрану. У химиков не получалось, потому что все свои хитроумные эксперименты они проводили в растворах.

Митохондрия состоит из двух мембран: наружная отделяет ее от остальных элементов клетки, а внутренняя содержит белки – элементы дыхательной цепи.

Идея Митчелла состояла в том, что энергия, высвобождающаяся при прохождении электрона по дыхательной цепи, закачивает протон в пространство, ограниченное внутренней мембраной митохондрии. Он надул мембрану протонами, как воздушный шарик. На разных ее сторонах образовался электрический потенциал. Митохондрия превратилась в самую настоящую батарейку, точно такую же, как стоит в вашем телефоне. Теперь энергию можно хранить долго.

Как только возникает потребность в АТФ, в мембране открывается краник и поток протонов бежит к своим электронам, по пути синтезируя АТФ. Краник этот называется АТФ-синтаза. Это группа ферментов, очень похожая на лесной гриб, которая работает как электромотор: через ее ножку пробегают электроны, шляпка поворачивается на 120 градусов, сжимает исходные компоненты и в буквальном смысле лепит АТФ. И все это волшебство видно в электронный микроскоп.

Митчелл изящно решил все проблемы биоэнергетики. Настолько, что ученые, годами бившиеся над проблемами хранения энергии в клетке, обиделись. У Митчелла не было ни одного союзника. В своем замке в Корнуолле он повесил большую карту мира и втыкал в нее красные флажки каждый раз, когда выходили робкие публикации не очень известных авторов, поддерживающих радикальную идею. Надуть митохондрию протонами – это же бред сумасшедшего фантазера с копеечным оборудованием, смонтированным на первом этаже дома на болоте.

В 1978 году Питер Митчелл получил Нобелевскую премию за вклад в понимание процесса переноса биологической энергии, сделанный благодаря созданию хемиосмотической теории. Нобелевский комитет не дает премий за экспериментально не проверенные теории. Почти никогда. К концу 1970-х годов практически вся карта мира на стене в лаборатории Митчелла была покрыта тонким слоем красных флажков.

Когда-то очень давно митохондрия была самостоятельной клеткой-бактерией со своей энергетикой. Киловатт-часы она добывала на своей внешней мембране, как и все бактерии. В один прекрасный раз одноклеточный организм архея поглотила бактерию, но не переварила ее полностью, а договорилась с ней. Архея предоставляет бактерии питание, а та ей – энергию в виде АТФ. Симбиоз оказался удачным. Проклятье одноклеточных организмов состоит в том, что объем растет пропорционально кубу размера, а площадь поверхности – пропорционально квадрату размера. Поскольку энергия вырабатывается только на мембране, то чем больше размер клетки, тем меньше энергии на единицу массы.

Симбиоз археи с бактерией позволил клетке иметь внутри себя много митохондрий, каждая из которых обладает собственной ДНК и может делиться внутри клетки безгранично, увеличивая производство энергии, независимо от площади внешней мембраны. Осталось понять, что дает сигнал к делению и увеличению мощности.

Питер Митчелл вышел на берег реки Фой рядом со своим замком Глинн Хауз в Корнуолле. Деньги Нобелевской премии ушли на превращение маленькой лаборатории в частный исследовательский центр. «Надо купить землю на той стороне реки, чтобы не дай бог никто не построил там завод», – подумал Митчелл. Хорошо, что немного денег еще осталось.

Электроны, пробегая по дыхательной цепи, рождают свободные радикалы. Те вызывают мутации в генах митохондрий. При накоплении мутаций митохондрия умирает, не оставляя жизнеспособного потомства. Если мутации поражают значительное количество митохондрий, клетка получает сигнал к апоптозу, проще говоря – самоубийству. Как истинный самурай, противиться сигналу клетка не может. Чем она метаболически более активна, тем очевиднее потери. Потеря мышечных клеток ведет к старческой дистрофии, потеря клеток мозга – к дегенеративным заболеваниям, Альцгеймеру и Паркинсону.

А теперь попробуем уменьшить количество свободных радикалов.

Чем меньше зверюшка, тем короче ее век. Кошки живут десять лет, собаки – пятнадцать, гориллы – сорок, человек – семьдесят. Из этой закономерности выбиваются только птицы.

Англичанин Крис Редферн аккуратно снял двухграммовое кольцо с ноги полярной крачки. «Лети», – сказал он и мягко подкинул птицу. Крачка вяло махнула крыльями, пытаясь оправиться от стресса, опустилась почти до земли, быстро замахала, сделала круг над головой Криса и улетела высоко вверх. Через несколько минут Редферн смотрел на монитор компьютера.

Крачки гнездятся за полярным кругом, на скалистых берегах Северного Ледовитого океана. Зимой они улетают на юг, в Антарктику, и следующим летом возвращаются назад. Крис анализировал данные, полученные с крошечного GPS-приемника. Гренландия, Северная Атлантика, западный берег Африки, Южная Атлантика, Антарктида. Девяносто шесть тысяч километров в год. В день птица пролетала по триста тридцать километров над океаном.

Весит полярная крачка граммов сто, как мышка. Но мышь живет два года, а крачка двадцать пять, каждый год пролетая под сто тысяч километров. Это не рекорд. Рекорд у стрижа, он без посадки на землю проводит в воздухе десять месяцев, развивая скорость больше ста километров в час. Масса стрижа – около пятидесяти граммов, а живет он двадцать лет.

Большую часть генов митохондрии в ходе эволюции утратили, передав функции синтеза белков ядру клетки. Но ни у одного организма не обнаружена митохондрия, полностью лишившаяся ДНК. Интенсивная нагрузка увеличивает количество электронов, проходящих через дыхательную цепь. Утечка свободных радикалов тоже растет. ДНК митохондрий обнаруживает повышенный уровень свободных радикалов. Теперь у митохондрии есть два пути: увеличить количество белковых комплексов в мембране, повысив КПД, или разделиться. Низкоинтенсивные длительные нагрузки увеличивают количество митохондрий, а высокоинтенсивные – КПД. Только не пытайтесь увеличить КПД мизерного количества митохондрий, займитесь сначала количеством.

Утечка свободных радикалов причиняет организму смерть, и она же является адаптационным механизмом к нагрузкам. Именно поэтому эволюция не изолировала цепь передачи электронов. Хотите попить антиоксидантов, чтобы замедлить старение? Дыхательная цепь – один из самых защищенных механизмов в природе. Он одинаков у бактерий, растений, многоклеточных организмов, а также у рыб, гидр, червей, птиц и человека. Он пришел к нам с самой зари жизни на Земле и может присутствовать на других планетах. Чтобы антиоксидант попал к этому механизму, ему нужно пройти через пищеварительную систему, повзаимодействовать с кислотой желудка, преодолеть барьер между кишечником и кровью, добраться через печень и почки до клетки, пролезть через ее мембрану, прикрепиться к наружной мембране митохондрии, проскочить внутрь, добраться до внутренней мембраны и особым образом повлиять на свободные радикалы, регулирующие размножение митохондрий: так, чтобы не навредить. Пейте сок из облепихи, это вкусно, но не думайте, что этим вы замедляете старение.

Есть два варианта повлиять на скорость образования свободных радикалов.

Первый – меньше есть. Звучит очевидно, но люди всегда едят на все деньги, а стоимость калории падает и падает. Недостаток калорий – это недостаток топлива. Гореть нечему. Это приводит к падению тока в дыхательной цепи и уменьшению образования свободных радикалов. Все долгожители потребляют мало калорий.

Второй вариант – снизить ток в дыхательной цепи, увеличив количество митохондрий. В этом варианте митохондрий много, но каждая из них работает с большим резервом мощности. Чем он выше, тем меньше напряжения в изоляции цепи и меньше утечек. В этом секрет продолжительности жизни птиц. Полет требует огромных запасов мощности. Эволюция и тренировки снабдили птиц эффективной мышечной системой, не допускающей лишних утечек свободных радикалов.

Шиповка неуклюже воткнулась в дорожку, нога осталась далеко сзади, тело с гордо поднятой головой устремилось к финишу. Он взмахнул руками и полетел. До финиша оставалось чуть больше пяти километров, а пролетел он метра два, максимум три. Фрэнк Шортер попытался не наступить на него, сделал невероятный пируэт, подпрыгнул и, перелетев, побежал дальше. Олимпийский чемпион Мохамед Гаммуди врезался в задранные вверх ноги и несуразно упал на газон внутрь беговой дорожки. Финны не покидали пьедестал почета на длинных дистанциях Олимпийских игр двадцать четыре года. А последние тридцать шесть лет – ни одной победы. И теперь Лассе Вирен уже две секунды лежит на траве, зато встал весь финский сектор олимпийского стадиона в Мюнхене.

Первым «летучим финном» был Ханнес Колехмайнен. В 1912 году он победил на Олимпиаде в Стокгольме и на 5000, и на 10 000 метров, а в 1920 году выиграл олимпийский марафон в Антверпене. В 1920 году на пьедестал поднялся Пааво Нурми и не сходил с него до 1928 года. В 1924 году к Нурми подключился Вилле Ритола, забрав золото на 10 000 метров и серебро на 5000, а в 1928 году золото на 5000 и серебро на 10 000. В 1932 году у финнов было четыре медали на длинных дистанциях. На Берлинской Олимпиаде в 1936 году на 10 000 метров весь пьедестал был финским, на 5000 – золото и бронза.

Лассе Вирен поднялся с травы спиной к финишу, развернулся и увидел убегающую цепочку. Один из стайеров лежал на траве, а впереди были тринадцать бегунов, каждый из которых на предварительных забегах пробежал лучше олимпийского рекорда. До последнего из них было метров двадцать. Вирен начал самоубийственный рывок.

Основы тренировки «летучих финнов» начала XX века заложил Лаури Пихкала. Он съездил в Америку, посмотрел там методики, на остатки денег купил книжек и написал учебное пособие для бегунов на все дистанции. Писал Пихкала хорошо – настолько, что позже отвечал за пропаганду в «Белой гвардии». Спорт и журналистика в Финляндии были частью национальной политики. Одна из газет тогда написала, что Колехмайнен поставил маленькую Финляндию на карту мира. Будущий президент Финляндии, журналист Урхо Калева Кекконен, был чемпионом страны по прыжкам в высоту, другом и соратником Пихкалы. Они вместе воевали в «Белой гвардии» против красной угрозы. Пособие Пихкалы быстро превратилось в догму, на него опирались в разных вариациях все финские стайеры довоенной поры. Но Пихкала пошел дальше и начал пропагандировать евгенику. Идея была такая: взять умную маму и быстрого папу, можно наоборот, и скрестить их. Получатся умные и быстрые дети. Потом скрестить умных и быстрых с такими же умными и быстрыми, и так несколько поколений. Получатся очень умные и очень быстрые. Идеи эти начали стремительно развиваться. Конечно, так можно вырастить чемпионов, как коров мясных пород. Осталось решить только один вопрос: что делать с теми, кто не может внести свой вклад в генотип нации, потому что имеет недостаточно правильную наследственность. В 1925 году Дания начала стерилизовать людей по решению суда, а Швеция закончила это делать в 1976 году, стерилизовав шестьдесят тысяч человек.

Лассе Вирен догнал цепочку, но не замедлил бег. К шестому километру он был уже первым, таща за собой всю группу. На седьмом с Виреном остались только четверо. За шестьсот метров до финиша на золото претендовали только трое, скорость была космической. В 1972 году о Лассе Вирене не знали даже пишущие о спорте журналисты, рекорд Финляндии был хуже мирового на 101 секунду. Вирен победил. Через тридцать шесть лет медаль вернулась в Финляндию, а Лассе Вирен даже после падения улучшил мировой рекорд. Через неделю он выиграл забег на 5000 метров. До него две медали на одной Олимпиаде завоевывали только Колехмайнен, Затопек и Владимир Куц.

В 1967 году в Финляндию на полтора года приехал работать Артур Лидьярд. Он тренировал новозеландца Питера Снелла, они завоевали три золотые олимпийские медали, установили пять мировых рекордов. Так что в Финляндию, забывшую, как выглядят золотые медали, он прибыл почти мессией. Лидьярд перестроил всю работу сборной по легкой атлетике, пропитал идеями финских тренеров и поработал с Лассе Виреном. У маленькой Финляндии денег на долгую работу Лидьярда не хватило, но тренер получил высшую награду страны – Орден Белой розы. Его учредил Карл Маннергейм и сразу же наградил им себя. До Лидьярда очередь тоже дошла, как и до генералов, бившихся с русскими, и русских, бившихся с мировым капитализмом.

Лассе Вирен стоял перед комиссией Олимпийского комитета и рассказывал про свои мозоли. Он выиграл золото забега Монреаля 1976 года на 10 000 метров, до старта забега на 5000 метров оставалось несколько часов. Дисквалификация. Лассе помнил свою клятву у гроба Пааво Нурми вернуть маленькой Финляндии славу великой легкоатлетической державы. За несколько недель до поездки – тяжелый гайморит, Лассе отказался от антибиотиков, сделал несколько проколов огромной иголкой. Тяжелая хирургическая операция на бедре. Тренировки, тренировки, тренировки. Сейчас уже от него не зависело ровно ничего. Вероятно, термин «олимпийское спокойствие» родился здесь, на Олимпиаде в Монреале.

За четыре круга до финиша Лассе был уверен в своей победе. В нескольких шагах впереди бежал португалец Карлуш Лопиш, но финишного рывка у него в арсенале не было. Лассе выиграл с запасом сил, сел на траву, снял шиповки Onitsuka Tiger Runspark, поднял их над головой и побежал круг почета. Олимпийский комитет счел это рекламным жестом, напомнил про Олимпийскую хартию и снял Лассе с соревнований. Финны подали протест. Специальная комиссия долго обсуждала ситуацию и вынесла свое решение за два часа до старта забега на 5000 метров. Пять тысяч Лассе тоже выиграл. Никто еще не побеждал на двух стайерских дистанциях на двух Олимпиадах подряд. И не подряд тоже. Дважды выигрывал олимпийскую десятку только Эмиль Затопек.

В 1960 году журналисты спросили Ханса Колехмайнена, почему финны проиграли все забеги на 5000 и 10 000 метров на Олимпиаде в Риме. «Мы проходили десятки километров пешком. После сорокакилометровой прогулки я пробегал совсем немного. Моя скорость обязана именно этим прогулкам». Идея тренера Лаури Пихколы состояла в том, чтобы значительную часть объемов проходить пешком. Трехчасовые прогулки в быстром темпе стали обычной частью тренировок. Раз в несколько дней бегуны отправлялись в шестидесятикилометровый поход с рюкзаками. Так закладывались выносливость и способность организма работать в аэробном режиме. Тренировочный план состоял из одной длительной тренировки, двух-трех дней прогулок, одной очень интенсивной тренировки, двух дней прогулок, очень интенсивной тренировки, двух дней прогулок и опять длительной. Никого равных финнам на беговой дорожке не было до тех пор, пока не появились методы тренировки по методу «беги до тех пор, пока тебя не вырвет». Один из выживших после таких тренировок, Эмиль Затопек, написал потом мемуары, а сотни других сгинули, не успев донести чернила до бумаги.

Лассе Вирен лежал на полу в комнате отдыха, не в силах шевелиться. Его рвало. Он не мог дойти ни до душа, ни до раздевалки, ни до кабинета врачей. Он даже не был способен подняться с пола. Попробовал попить. Вода забурлила в желудке и выскочила фонтаном. Через час Вирен дошел до раздевалки, пролежал там еще час, его снова вырвало. Наконец он добрался до душа. Врачи бегали рядом, но помочь ничем не могли. Поздно ночью захотелось есть – куриный бульон, отварной рис и мороженое. Теперь можно добраться до Олимпийской деревни и поспать.

Вечером предыдущего дня Лассе выиграл забег на 5000 метров, а утром предстоял старт марафона. Только Затопек мог победить в забегах на 5000 и 10 000 метров и в марафоне в одной Олимпиаде, но у того не было предварительных забегов на десятке и до марафона оставалось три дня отдыха. Встал Лассе в семь утра и побежал на традиционную десятикилометровую разминку. В восемь тридцать съел яичницу, немного мяса, хлеб и мед. Через два часа еще хлеб, мед и кусок курицы. Это был первый марафон Лассе Вирена. Он нашел самого очевидного претендента на победу, Фрэнка Шортера, встал ему за спину и побежал. На одном из пунктов питания в суете он вдруг потерял свой «паровоз». Начал крутить головой, оглядывается и услышал над самым ухом негромкий голос: «Лассе, я здесь».

Идея Артура Лидьярда, как и Лаури Пихколы, состояла в больших объемах медленного бега. В Финляндии он применял такую тактику: отказаться от тренировок, целиком построенных на интервальном беге, и планомерно строить аэробную платформу. LSD – это изобретение Лидьярда, Long Slow Distance. Его оппонентом был американский тренер Джек Дэниелс, тренировки которого почти целиком строились на высокоинтенсивном беге.

Время Лассе Вирена на олимпийском марафоне – 2:13:10, пятое место. Пааво Нурми перевернулся в гробу на бок, положил руки под щеку и наконец спокойно заснул.

Все успехи финнов связаны с медленным бегом. Пихкола внедрял его в методики, и были результаты. Перешли на жесткие тренировки – пропали результаты. Вспомнили вместе с Лидьярдом медленный бег – и настал финский ренессанс: два золота чемпионата Европы 1971 года, золото на 1500 метров в Мюнхене, победа в Бостонском марафоне, четыре золота Лассе. Во многом успех медленного бега связан с климатом: в трех тренировочных штанах и двух свитерах жесткие интервалы не побегаешь. Закрытых манежей тогда не было, на сборы ездили редко, то есть все, как у нас. Медленный бег умножает количество митохондрий, развивает капиллярную сеть, увеличивает объем сердца, раскачивает жировой обмен, стабилизирует нервную систему. А вот все остальное делают быстрые тренировки. Я для себя делал коктейль, на 80 % состоящий из LSD и на 20 % из Джека Дэниелса. Лидьярд тоже считал, что это идеальная формула.

На Московской Олимпиаде 1980 года Лассе Вирен занял пятое место на 10 000 метров и не добежал до финиша марафонской дистанции. Его тренер Рольф Хайккола понял, что результаты будут плохими, в день свадьбы Лассе и Пяйви. Сейчас у них трое детей.

Ярославль и корова

Уже год, как я поменял свой подход к питанию, перестал есть булки-макароны и почти исключил мясо. Похудел я быстро. Есть теперь не хочется. Иногда вспоминаю уже вечером, что ничего не ел целый день. Каждый ненабранный килограмм веса дает секунд тридцать на марафоне.

Травоядная диета приносит в жизнь и дополнительный дзен. Год назад перед Берлином на высоких нагрузках и скоростях нервная система трещала по швам. Каждое утро хотелось кого-нибудь убить, а потом поспать. Мышцы отлично справлялись с нагрузками, травм не было, но либо болел, либо бесился. Сейчас я бегаю много, в тренировочном плане хватает интенсивной нагрузки, но «с нашей стороны потерь нет», нервы не рвутся и иммунитет не страдает. Проблема появилась с неожиданной стороны. Терпеть не хочется. Полумарафон в Утрехте я бежал в обморочном состоянии. Картинка становится черно-белой, километры останавливаются, в ушах гул, как будто открыли дверь в машинное отделение.

Половинка в Питере была совсем не такой. Никакого гула, отличная картинка в полной резкости, счастье наполняет мозг, а время так себе. Почти час двадцать две.

Полумарафон в Ярославле – изумительно сделанный старт: красивое место, нескучная трасса, много зрителей и огромный веселый стартово-финишный городок. Недалеко от старта/финиша на каменной плитке лежит коврик с отметками 1 м, 1 м 10 см, 1 м 20 см и так до двух метров. Мы с Женей Суборовым сошлись во мнении, что это ресепшен похоронной конторы. Можно произвести измерения до старта, чтобы потом не тратить время. Это единственный предстартовый вопрос, по которому не возникло разногласий. Женя считает, что, пока есть силы, нужно бежать со всей мочи. А когда они кончатся, догребать на остатках сознания и воли.

Первый километр. 3:36. С такой скоростью я к коврику с отметками подползу уже в горизонтальном положении. Делюсь сомнениями с Женей. Первые полкруга вверх в горочку, потом под горочку. Я отказался от мысли о самоубийстве и побежал с удовольствием. Сбросил скорость. Пятерка со средней скоростью 3:43. Это все равно быстрее, чем я могу себе позволить. Гладко выбритая Женина голова уже почти скрылась из виду, только на солнечных участках блики больно режут глаза. Нет, это купола Успенского собора, а Женя все-таки скрылся из виду. Поднялись высоко над Волгой на крутой берег. «Плывут пароходы – привет Мальчишам!»

Быстрый старт дает о себе знать. Во рту появился металлический привкус. Пробегаем по самому центру города. Соборы, улочки. Красиво… Вдруг побежалось хорошо. Спокойно, размеренно. Рядом парень: «На час двадцать рассчитываешь?» – спрашивает меня. «Рассчитываю», – говорю. Он тоже рассчитывает. У парня сегодня день рождения. Двадцать три года. Вторая половинка в жизни. На пульсе 167 все хорошо болтается, кроме языка. Но мы капельку поболтали.

По длинному спуску сбегаем к Волге. Красивая набережная. У пункта питания толкучка. Это добегает хвост от десятки. Не трачу время, пробегаю мимо. Вдруг парень, у которого день рождения, протягивает мне мокрую губку: «Нужно?» Конечно нужно. На улице уже жарко, сильно за двадцать.

Пробегаю мимо коврика с линейкой. Уже тяжело. Но нет, в этот раз я не дам себя измерить. Пробегаю мимо стартовых ворот. Первый круг 39:39. Это из часа двадцати. Отлично, все по плану. Кроме того, что Женя убежал далеко вперед. Какая была красивая теория: начинаем медленно, философски оцениваем ситуацию, любуемся красотами древнего города, смотрим на пароходы, потом слегка добавляем, организм не спеша включается в работу, разогревается, увеличивается КПД, сердце разгоняется до боевого пульса, добавляем еще. Это в теории так. А на практике я Женю уже не вижу. У него теория чуть проще: фигачить как пойдет. «На финише, – говорит, – разберемся».

Убегаем опять в гору. Скорость начала падать. 3:45, 3:46. Бегу один. Женя убежал, парень с днем рождения отстал. На повороте смотрю назад. Пытаюсь понять, нет ли рядом винтажных бегунов. Не вижу никого, но чувствую, что кто-то из них рядом.

Вдруг Женина голова появилась. Вот она, теория, заработала. Сейчас я тихо-тихо подбегу к нему и с гордо поднятой головой, пробегая мимо, скажу: «Что, добегался?.. Нужно было мудрее подходить к темпу на дистанции, не рвать со старта, распределять силы».

Впереди поворот «шпилька». Женя секундах в сорока впереди. Аэродинамичная голова рассекает воздух. Конечно, он под горку уже бежит, а я еще в горку. Разворот – и вниз к Волге. Осталось четыре километра. Чувствую, что сзади кто-то есть из моей возрастной категории. Но как их отличить? Под нагрузкой все, кроме Жени, выглядят одинаково, а-ля Эмиль Затопек после того, как его сослали на урановые рудники.

Добавляю. Ну… это я думаю, что добавляю. Секундомер считает по-другому. Бездушная железяка. Еще добавляю. Я перешел на питание травой, но я не корова, а хищник. Я даже стейк съел на неделе перед стартом. Я не корова, я могу добавить. Завтра вернется с новой силой дзен, а пока нужно найти в себе спортивную злость, догнать Женю и убежать подальше от винтажных бегунов. Поворотов больше нет, оглядываться неудобно, да и бессмысленно. Я и сам лет на девяносто выгляжу.

С невероятной скоростью мимо меня пробегают двое в одинаковой одежде. Нет, судя по блеску в глазах, эти помоложе будут. Обгоняю какого-то парня. Он меня спрашивает, сколько мне лет. Отвечаю. Парень удивляется, говорит, что ему тридцать шесть. Бежим вместе.

Впереди коврик с линейкой. Мальчик размахивает руками, тянется ими к солнцу, взлетает высоко-высоко, вытягивается во весь рост, поднимает ноги к плечам и выкидывает их вперед. Два метра почти прыгнул. Коврик для прыжков в длину, а я чуть не пал жертвой скидок на ритуальные услуги. Мы с Женей почти согласились на два по цене одного.

Парень тридцати шести лет отстал на несколько шагов. Видимо, тоже о вечном подумал.

Вижу створ. На моих часах 1:20 ровно. Женя уже там, за створом. Как так, теория-то верная была? Я же все по ней делал. Но он там, за створом, а я со своей общепризнанной теорией здесь, и еще бежать метров двести. Слышу приближающееся сзади тяжелое дыхание. Это всегда очень плохой признак. Нет… только не это… тридцатишестилетний парень обгоняет меня прямо в створе.

1:20:37. Первый среди винтажных. Я не корова. Второй в моей категории финишировал через десять секунд, я не видел его ни разу за дистанцию, но чувствовал.

Чикаго

Вдоль улицы стояли гробы. Часть из них была заполнена иссохшими телами с морщинистыми обесцветившимися лицами. Гробы были большие и совсем короткие, некоторые стояли пустыми и ждали своей очереди. Элис Сильвестр Чесбро медленно шел вдоль ряда. Двадцать лет назад население Чикаго составляло четыре тысячи человек, а теперь приближалось к семидесяти тысячам, из которых четыре лежало здесь. Чесбро знал решение. И знал, что оно стоит фантастических денег. Сотни других решений были проще, дешевле и быстрее. Но они не были правильными.

Город построили у низкого берега озера Мичиган в устье реки Чикаго. Расположен он почти идеально. Система озер с одной стороны соединяет его с Атлантикой, а с другой – с бассейном реки Миссисипи. Путь из западных в восточные штаты лежит через Чикаго. Воду горожане брали из озера, а нечистоты сливали рядом с домами. А куда еще? Местность низкая, абсолютно плоская, канализацию не построить, наклона нет. Летом 1854 года мощный шторм на озере перемешал все: отходы, экскременты, питьевую воду, дороги, выгребные ямы, тротуары, запасы продуктов. Улицы превратились в болото, а не теряющие чувства юмора горожане устанавливали на них таблички «Дна не обнаружено». За четыре последних года город удвоился, наполняясь быстровозводимыми домами. На металлическую или деревянную пространственную раму навешивали каменные или деревянные стены. Шикарные гостиницы, дорогие рестораны, магазины, фабрики, жилые дома стремительно росли и утопали в грязи.

Только что вставшее солнце пускает длинную тень от меня на серый бетон бесконечной беговой дорожки. Слева до горизонта – вода. Справа царапает низкое небо небоскреб. Туман еще не рассеялся, и верхние этажи небоскреба вместе со смотровой площадкой погружены в белое марево. Воздух с большой воды наполняет легкие. Рядом со мной в сторону города бегут человек десять, и непрерывный поток движется навстречу. В манеже имени Алексеева в Питере в те дни, когда лето теплое и малоснежное, на беговой дорожке народу меньше. Поигрался со скоростью. Чуть-чуть, из любопытства. Бежится легко. Разминка. Четыре километра трусцой и две протяжки по одному километру в боевом темпе. В самом начале последнего быстрого отрезка рядом оказывается пожилой велосипедист с супругой. Цепляюсь за ними. На мне майка Нью-Йоркского марафона и тревожная сосредоточенность. «Готов?» – спрашивает меня пожилой велосипедист.

Есть две стратегии подводки к марафону. Первая – полный релакс. Выключить телефон, не общаться с внешним миром, настраиваться на гонку, копить терпение. Вторая – держать себя в тонусе. Делать быстрые тренировки, быть в курсе событий, поддерживать адреналин на высоком уровне. В Лондоне я решил совместить два подхода: уехал подальше от работы, но взял с собой двоих детей. Одному десять лет, другому три. Одному нужно пописать, другому попить, а Саше – в картинную галерею. Тонус был высокий. До самого старта и даже, может быть, до третьего километра. В Чикаго мы поехали с женой, решив, что тонус будут поддерживать редкие звонки домой. Самолет прилетел вечером в пятницу, спать мы легли часов в девять по местному времени, проснулся я в семь утра. Таймшифт на этом закончился. Утром вышел на разминку.

Пожилой велосипедист рассказал, что погода будет дождливая и ветреная, но не жаркая. Идеальная для старта. Почти всю дорогу ветер будет в спину, и только на последнем километре очень сильный ветер будет дуть прямо в лицо. «С каким темпом побежишь?» – спросил меня пожилой велосипедист. «Угадай», – предложил я. Так спрашивает меня четырехлетний сын, когда я, глядя в холодильник, спрашиваю его, что он будет кушать. «6:30 или чуть быстрее», – сказал велосипедист. «Ну окей», – сказал я, понятия не имея, сколько это по-русски.

Мы с женой Сашей медленно идем вдоль воды. Горизонт уже отчетливо виден, до него совсем близко. Как определить, что перед тобой? Иногда кажется, что передо мной река: несколько энергичных гребков – и до горизонта можно будет дотронуться руками. Иногда кажется, что это океан, до дальнего берега которого много часов на самолете. Озеро Мичиган – сто девяносто километров в ширину. Способа заглянуть за горизонт нет. Дед-колдун уже увидел завтрашний день, а я потерплю до завтра, не буду загадывать.

Старт в семь тридцать. Спал я традиционно плохо, но десятичасовой сон накануне сохранил мне силы. В три тридцать кофе с молоком, большая миска овсянки, легкая зарядка. Перед гонкой есть четыре задачи. Пополнить запас углеводов, опорожнить кишечник, включить организм и не опоздать на старт. Ритуальный кофе с каплей молока начинает цепочку: кишечник слушается желудка гораздо лучше, чем мозга и даже накачанного пресса. Организм проснулся. Надеваю трусы. Потом майку, которую сшил специально для меня Дима Кричевский. Легкая ткань с шершавой текстурой. Она не прилипнет к телу даже в дождь. Маленькие дырочки пропустят воздух под майку и выпустят его обратно вместе с водой. Самый главный размер – это обхват под мышками. Здесь майка должна сидеть плотно, это избавит от потертостей. На спине написано S10.run, Strofilov и Russia.

Волна подхватила меня. Она покатилась к невидимому горизонту. Я спиной чувствую, как тысячи людей, резонируя и формируя когерентный поток, устремились куда-то вперед. Я часть этой однородной массы, а волна стала частью меня. На часы смотреть бессмысленно. Ни быстрее, ни медленнее бежать невозможно. Энергетика такая, что сопротивляться этой силе не получится.

Перед стартом я бегал двадцать минут трусцой и сделал три хороших ускорения. Теперь организм включился прямо со старта. Усталости нет ни в ногах, ни в спине. Воздух хорошо наполняет легкие. Плюс двенадцать градусов, дождь, ветер в спину. Дед, ты колдун.

На третьей миле стоит Саша. Увидеть ее нет никакой возможности, река людей течет между берегов из людей. Сорок тысяч бегунов и миллион зрителей. Нет, не по телевизору, живьем марафон выходит посмотреть миллион болельщиков. Я не вижу Сашу, но чувствую спинным мозгом ее присутствие. Настроение бежать есть, и она – часть этого настроения. Да, дорогая, только часть, но большая, ударение поставь сама, пожалуйста.

Polar’ы даже не начали показывать правильный темп, небоскребы вокруг изуродовали сигнал GPS. На тренировках я пробежал много десятков километров с темпом 3:55, и теперь мозжечок контролирует скорость не хуже компьютера.

5 км. 19:27, 3:54 мин/км

Идеальное время. Дышится хорошо, пульс низкий – 155 ударов. Настроение отличное, почти эйфория. На пятом километре чего бы не быть эйфории. Дождь приятно охлаждает тело, не нужно тратить силы на генерацию пота. Внутри задней поверхности правого бедра появилась тоненькая струнка. Она уже подключена к реостату и начала медленно пульсировать, нагреваясь. Пока почти не больно. Шаг – и струнка чуть теплее, еще шаг – и чуть толще.

Каждый год на протяжении шести лет подряд эпидемия холеры уносила тысячи жизней. Умирали в основном богатые люди, элита общества. Знаете, почему? Они пили коктейли. Нет, сами по себе эти напитки так быстро не убивают. Но разбавленный алкоголь в коктейле не может справиться с холерой. Рабочие пили неразбавленный виски или джин с тоником пополам. Крепкий виски убивал бактерии, а в тонике был хинин, который помогал джину. Если тебе удалось пережить лето, тебе повезло. Зимой болезнь отступала, чтобы прийти снова вместе с жарой и грязью. От появления первых симптомов до смерти проходило одиннадцать часов. Утром ты завтракаешь с кем-нибудь из родственников, а уже к вечеру его нужно положить в гроб, выставить гроб на улицу и ждать, пока, пробираясь по ступицы в грязи, приедет похоронная карета. Впрочем, можно не ждать: похороны стали настолько обыденными, что, помыв руки грязной водой из чахлого водопровода, люди сразу приступали к своим делам.

На марафоне чистую воду дают на каждой миле. Делаю один большой глоток. Дыхание задерживается, вода проваливается в желудок, пульс компенсирует задержку дыхания. Во рту появляется металлический привкус, ноги становятся мягкими. Цепляюсь глазами за двух испанцев, чтобы не провалиться. Заставляю себя шевелить ногами. Цепляю землю, проворачиваю ее под собой и мягко отталкиваю назад. Десяток шагов – и снова бежится легко. Струнка в ноге становится чуть толще и чуть горячее.