Борьба вопросов. Идеология и психоистория. Русское и мировое измерения Фурсов Андрей

Закончив ритуальную властно-идейную пляску, «тов. Яковлев А.Н.» сурово супит брови и приступает к разбору полётов. Начинает он с тех, кто как, например, И. Забелин (по совместительству, кстати, писатель-фантаст, автор романа «Пояс жизни» об экспедиции на Венеру), считает, что в условиях научно-технического прогресса рабочий класс уступает своё ведущее место интеллигенции; т. е., в глазах Яковлева претендует на место номенклатуры. Интеллигенция, даёт отлуп Яковлев, никогда не была и не будет самостоятельной группой, Забелин упускает классовый критерий (да, не пришло время Забелиных в 1972 г., оно придёт через 15 лет, когда классовые критерии обменяют на общечеловеческие, и состоится фарцовка века, за которую и пиццу можно дать порекламировать. Как это там было о Плохише? Дали ему «бочку варенья и корзину печенья»).

Отметив, что взгляды на интеллигенцию как на социального лидера характерны для западных буржуазных теоретиков, «тов. Яковлев А.Н.» переходит к главной мишени – домашней, ей посвящено почти 80 % статьи. Речь о «неопочвенниках», о «деревенщиках», о тех, кто замечен в «воинствующей апологетике крестьянской патриархальности», кто полагает, что существует некая «общенациональная мораль», кто, как, например, М. Лобанов, считает, что крестьянин – «наиболее нравственно самобытный тип». Удар приходится по тем, кто говорит о «загадке России», противопоставляет её историю и культуру западной (С. Кожинов, А. Ланщиков, С. Семанов и др.). Туго приходится Л. Ершову и А. Хватову за их трактовку русской революции как «великой национальной революции»; М. Лобанову – за тезис о том, что война 1812 г. стала периодом классового мира и национальной гармонии; О. Михайлову, И. Шухову, пытающихся хоть чуть-чуть пересмотреть точку зрения на таких деятелей, как генерал Скобелев; М. Кочневу, удумавшему представить Карамзина «идейным союзником». «Тов. Яковлев А.Н.» называет это мотивом «идеализации князей, феодалов».

Достаётся Б. Егорову, посмевшему увидеть у славянофилов какой-то позитив. Какой позитив может быть для «тов. Яковлева А.Н.» в славянофильстве? Философия, оправдывавшая крепостное рабство, – и всё тут. Защищая Чернышевского от высказываний положительного героя романа М. Кочнева «Оленьи пруды» (герой не принял трактовки автором «Что делать?» русских как «нации рабов»), Яковлев обрушивает на него авторитет вождя мирового пролетариата, цитируя ленинскую фразу о «рабах-великороссах» – рабах по отношению к монархии. Кстати, в таком подходе Чернышевский, Ленин и Яковлев-72 совпадают с точкой зрения, которая проводится, например, в. Гроссманом в романе «Всё течёт», многими западными русистами (не путать с «русистами» Андропова) и советологами, а также подавляющим числом русофобов, вылезших после 1991 г. на свет подобно «уродцам из кунсткамеры» (Ю. Поляков) и особенно активно шустривших и гомонивших в 1990-е.

Иными словами, критикуя ревнителей национального духа, Яковлев выступает как последовательный западник, но только не буржуазного, а марксистско-интернационалистского толка. Капиталоцентризм – это то, что было, пусть латентно, но общим западного либерализма и советского марксизма. Представители обоих смотрели на мир сквозь призму западного, капиталистического (а иначе откуда же взяться антикапитализму?) опыта исторического развития; и те, и другие видели мир сквозь призму Запада как нормы – в одном случае с буржуазной позиции, в другом – с антибуржуазной. Отсюда – острая критика позитивного отношения к патриархальному крестьянству (патриархальное – значит, не обломанное о капиталистическое или коммунистическое колено, а потому неконтролируемое), интереса к любой социокультурной или национальной специфике. Позитивные оценки крестьянства Яковлев квалифицирует как мелкобуржуазный национализм (ленинская тупая, но социально и политически абсолютно понятная манера отождествлять крестьянство с мелкой буржуазией, прямо противоречащая мысли Маркса о том, при каких условиях мелкий собственник действительно превращается в мелкого буржуа – в том случае, если капиталистический способ производства подчинил себе данную социальную систему в целом, чего в России никогда не было), как защиту дела бесперспективного, которое есть «самой жизнью обречённое, отвергнутое».

Ознакомившись с содержанием статьи Яковлева в самом сжатом, «дайджестском» виде, сформулируем несколько вопросов, постановки которых требуют дальнейшие размышления по поводу этого опуса.

Первый: в какой ситуации оказались советское общество и номенклатура как его системообразующий элемент на рубеже 1960-1970-х годов, когда и была Яковлевым написана нашумевшая статья, т. е. какие реалии она отражала, что именно в номенклатурном сознании и подсознании высказалось в статье решавшего свои карьерные проблемы номенклатурщика?

Второй: почему именно в интеллигенции, а, например, не в рабочем классе номенклатура видела для себя главную социальную опасность?

Третий: почему именно «неопочвенники», «ревнители патриархального крестьянства», которых Яковлев по сути квалифицировал как «реакционеров», вызвали у него нечто среднее между негодованием и истерикой (т. е. чувства намного более сильные), чем адепты «технократической интеллигенции»? Это тем более удивительно, что социальный слой, к которому апеллировали «патриархальщики», по сути уже ушёл в прошлое: коллективизированное крестьянство, будь то колхозное или тем более совхозное, – это уже не патриархальное крестьянство, да и не крестьянство вовсе: после раскрестьянивания крестьянства не бывает. Связана ли позиция, занятая Яковлевым, только с марксизмом, с идеологией или же – в определённой степени – с русской дореволюционной историей, в частности, спецификой отношений в ней власти и народа (крестьянства), многое из которой унаследовали большевики (реагирующие на особенности положения крестьянства в любой социальной системе) и, наконец, с обстоятельствами прихода большевиков к власти и «строительством социализма в одной, отдельно взятой стране» – ведь, как известно, генезис системы определяет её дальнейшее функционирование?

Четвёртый: почему акцентирование «национальной», т. е. культурно-исторической, социокультурной специфики России в противовес Западу вызвало у номенклатурного индивида Яковлева намного большее неприятие, чем, например, западно (т. е. объективно – буржуазно) ориентированный прогрессизм? Обусловлено ли это только тем, что официальная советская идеология – марксизм – тоже имела западное универсалистское происхождение, или же за этим скрываются более глубокие и серьёзные причины, которые в качестве пружин и механизмов советской (и русской в целом) истории привели к перестройке, антикоммунистическому перевороту, приватизации власти («исторического коммунизма») и имущества и счастливому спасению значительной части прежних господствующих групп путём превращения в хозяев нового типа? Почему, когда припёрло, номенклатура начала отступление не по «неопочвенническому» и не по прогрессивно-технократическому путям, а по тупозападному, «либеральному» с превращением сверхдержавы и альтернативной капитализму мировой системы в сырьевую полупериферию капиталистической системы с явной ориентацией верхушки на западные, а не на русские образцы? Наибольшая вероятность такого выбора номенклатуры, который привёл Россию к катастрофе, подставившего её под удар Запада, мирового рынка и иной, чем марксистская, версии «универсальных» ценностей, в принципе прочитывается в статье Яковлева. Перефразируя Блока, «реформаторы» 1990-х могли бы сказать: «Яковлев, дай нам руку, помоги в немой борьбе» – с населением России за отсечение его от общественного и – шире – жизненного «пирога».

Пятый: не связана ли (и если да, то как) антисоветская и антирусская перестройка и постперестройка с той линией неприятия национального русского, которая намечена в статье Яковлева? И неважно, что русскую традицию он критиковал с позиций коммунизма и интернационализма – то была любимая маска русофобов в советское время; в постсоветские времена маска была сброшена. «Целили в коммунизм, а попали в Россию» (А.А. Зиновьев), причём не случайно, а намеренно. Напомню: незадолго до смерти Яковлев заявил, что они (перестройщики) своей перестройкой ломали не только Советский Союз и коммунизм, а тысячелетнюю модель истории России. Здесь Яковлев сходится с другим известным русофобом, 36. Бжезинским, который как-то заметил, что Запад боролся не с коммунизмом – не надо себя обманывать – а с исторической Россией, как бы она ни называлась. Так прочерчивается прямая линия из (от) 1972 г. в (к) 1991 г. (а точнее – к 1992 г., когда удар наносился уже не по СССР, а по России.

Иными словами, как это ни парадоксально, проблемо-тематика статьи номенклатурного карьериста и тайного (в советские времена) мотивированного русофоба выводит нас к комплексу серьёзнейших проблем истории прошлого и настоящего, а также к вопросам долгосрочного (если у нас есть этот долгий срок) развития нашей страны и мира в целом. А потому и начнём мы с вопроса о ситуации в стране и мире, в которой появилась яковлевская статья и без которой её не понять, поместим текст в контекст.

3

Рубеж 1960-1970-х годов был пиком могущества Советского Союза как во внутриполитическом, так и во внешнеполитическом плане. К этому времени СССР был одновременно и центром альтернативной капитализму мировой социалистической системы, и второй сверхдержавой мира, не просто в экономическом плане, но, во-первых, по ряду важнейших передовых научно-технических направлений обгонял США; во-вторых, добился примерного военно-стратегического паритета с США, с Западом в целом. И это при том, что если союзники США по НАТО вносили довольно весомый вклад в обеспечение военных расходов, СССР по сути в одиночку тащил ОВД. Достаточно взглянуть на цифры. В 1965 г. из 168,1 млрд. долл, (в ценах 1978 г.) натовских расходов на США приходилось 107,2 млрд, долл., а из 71,3 млрд. долл, расходов СССР приходилось 65,9 млрд, долл., т. е. союзники США обеспечивали около 35 % военных расходов НАТО, а союзники СССР – чуть больше 5 %. В 1970 г. США обеспечили 130,9 млрд, из 190 млрд. долл, общенатовских расходов, СССР – 92,5 млрд, из 100,8 млрд долл, овэдэшных расходов; в 1975 г. – 101,2 млрд, из 184,9 млрд, и 99,8 млрд, из 110,3 млрд. долл, соответственно. Видно, что к середине 1970-х годов СССР почти сравнялся по расходам с США (99,8 млрд долл, у нас и 101,2 млрд долл, у них), что и зафиксировало паритет, а вот соотношение у союзников в 1975 г. было 83,7 млрд долл, у натовцев и 10,5 млрд долл, у соцстран. Иными словами, если США обеспечивали около 60–70 % «щитов и мечей» Запада, то СССР – около 90 % «щитов и мечей» Востока. И тем не менее на рубеже 1960-1970-х годов СССР добился военно-стратегического паритета с США, «прыгнув» от соотношения 65,9 млрд против 107,2 млрд долл, в 1965 г. сначала к 92,5 млрд против 130,9 млрд долл, (примерный паритет) в 1970 г., а затем к 99,8 млрд против 101,3 млрд долл. – просто паритет.

Нелишне также напомнить, что в 1968 г. США проиграли СССР экономическую гонку, т. е. не СССР выиграл, а США проиграли. Сейчас это кажется невероятным: многих приучили к мысли о том, что Америка – лидер и победитель всегда и во всём, что она всегда и во всём была впереди СССР, поэтому и выиграла Холодную войну. Это не так. Во-первых, не Америка выиграла, а горбачёвское руководство, подталкиваемое советским и западным кластерами интересов, капитулировало, прекратив Холодную войну. Во-вторых, в XX в. далеко не всегда и далеко не во всём США шли впереди СССР. Против фактов не попрёшь: в 1968 г. рыночная экономика США проиграла социалистической экономике СССР.

«Начиная с 1968 года США как единый хозяйственный комплекс перестали быть рентабельным самофинансируемым предприятием, – пишет А. Саломатин в статье с замечательным названием «Третий дефолт доллара, или Последний билет на «Титаник»». – Начиная с 1968 года США злоупотребляют своим положением кассира мирового обща-ка и откровенно воруют ресурсы других стран. Фактически это означает следующее: США в 1968 году проиграли экономическое соревнование с СССР. Советский народ оказался более талантливым и трудолюбивым, чем американский. Но в составе советского руководства в то время уже не было гениального бухгалтера, коим помимо прочего являлся И.В. Сталин. Советское руководство просто не поняло этого простого факта. […] Но в руководстве КНР грамотный бухгалтер был. […] Китайские коммунисты предложили руку помощи ФРС США. Вам надо трудовых ресурсов? Их есть у нас. Раз народ Америки не в состоянии прокормить себя, давайте мы будем работать за американский народ. Переводите в КНР реальное производство, передавайте нам самые современные технологии, и изнурительный труд китайских рабочих перекроет ваши чудовищные убытки».

Это очень важный момент данной статьи. Мы привыкли к тому, что США – гегемон капиталистической системы, лидер, однако гегемония (или лидерство) могут реализовываться по-разному, и сами США могут быть нетождественны самим себе. Одно дело – США как преимущественно государство, другое – как преимущественно кластер союза ТНК и крупнейших банков, то есть банкстеров и корпоратократов, кластер, в который Америка превратилась в ходе и в результате ползучего переворота, начавшегося убийством президента Дж. Кеннеди в 1963 г. и завершившегося в 1974 г. импичментом Никсона, последнего президента США как преимущественно государства. В 1968 г. государство США проиграло – А. Саломатин совершенно прав – экономическую гонку Советскому Союзу.

Спасение США было обеспечено двумя факторами: тем, что Китай предложил себя американцам в качестве базы трудовых ресурсов и стал низко-технологичным цехом для США, и тем, что советская номенклатура отказалась совершать научно-технический рывок в будущее и «ронять» США военно-политически, попав сразу на два «крючка», умело заброшенных буржуинами в аховый для них момент – на «крючок» «разрядки напряжённости» («детанта») и на «крючок» высоких цен на нефть. Но прежде всего именно США вынуждены были пойти на детант с СССР: в ситуации слабости, кризиса им нужна была передышка в противостоянии с могучим противником – единственным в мире, способным стереть их с лица этого мира. Результатом этого движения стало хельсинское Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (1975 г.), по сути узаконившее Ялтинскую систему через 30 лет после Ялтинской конференции. Это была последняя победа советской дипломатии, не заметившей, однако, подсунутого Западом «троянского конька» в виде так называемой «третьей корзины». «Третьей корзиной» именовался тот раздел Заключительного акта хельсинского Совещания, который был посвящён сотрудничеству в гуманитарной сфере, в области культуры – свободные контакты между людьми, обмен информацией. Советское руководство («красненькие») не уразумело, что в виде «третьей корзины» Запад наводит на СССР мощное психоисторическое орудие, а «зелёненькие» то ли тоже не поняли, то ли, напротив, поняли и сработали в духе Плохиша. В любом случае даже Г. Киссинджер, подписывавший от США Хельсинские документы, удивлялся тому, что Брежнев согласился подписать документ «третьей корзины», которые способны нанести серьёзный идеологический ущерб СССР – так оно и вышло. Тем не менее, конец 1960-х – начало 1970-х годов – это пик внешнеполитического и военного могущества СССР. Это ясно продемонстрировал чехословацкий кризис 1968 г.

4

В ночь с 20 на 21 августа 1968 г. в эфире прозвучал сигнал «Влтава-666» и началась операция «Дунай» – ввод войск ОВД в Чехословакию. Участие союзников СССР по ОВД носило символический характер; восточных немцев, готовых послать против «горячо любимых чехословаков» пять дивизий, пришлось унимать. В течение 36 часов Советская армия провела самую грандиозную по своим масштабам в послевоенной Европе стратегическую операцию и силами 30 танковых (4600 танков) и мотострелковых дивизий поставила под контроль страну с третьей по силе (после СССР и ГДР) армией Европы. Блестящая военная операция, сопровождавшаяся минимальными потерями (96 советских военнослужащих – аварии, катастрофы, неосторожное обращение с оружием; около 100 или чуть более граждан ЧССР), была вынужденной реакцией руководства СССР. Её обусловили как события в ЧССР в 1966–1968 гг., так и ошибки советского руководства, вовремя не отреагировавших политическими средствами на развитие ситуации в стране – Брежнев излишне доверял первому секретарю компартии Чехословакии А. Дубчеку.

Тревожные процессы нарастали в ЧССР исподволь с января 1968 г. Ситуация полностью прояснилась, когда 5 апреля 1968 г. была опубликована «Программа действий КПЧ[229]». В ней говорилось, что у ЧССР свой путь к социализму, путь демократический, а партия – это не руководящая сила, а слуга дела свободного, прогрессивного развития. В программе указывалось на необходимость поддержки различных общественно-политических клубов. Среди членов этих клубов было много не просто не-коммунистов, но антикоммунистов, активно критиковавших не только коммунизм и СССР, но также историческую Россию и русских и тесно связанных с западными спецслужбами, прежде всего с западно-германской БНД и ЦРУ. При благосклонном отношении со стороны «серых кардиналов» так называемой «Пражской весны» Зд. Млынаржа (однокашник Горбачёва по МГУ и его сосед по общежитию; Горбачёв продолжал поддерживать с ним контакты и после 1968 г.), О. Шика, Ф. Кригеля, Й. Стрковского, Э. Гольдштюкера и др. в клубах обсуждались вопросы выхода ЧССР из ОВД и переориентации на Запад; сторонники социализма шельмовались членами клубов как «сталинисты» (многое из этой «клубной работы» будет позаимствовано советскими перестройщиками во времена горбачёвщины).

Советское руководство только в июне 1968 г. начало критиковать отдельных членов КПЧ, хотя ещё 23 марта во время встречи ОВД в Дрездене В. Гомулка, В. Ульбрихт и Т. Живков обращали внимание как Дубчека, так и Брежнева на опасность развития ситуации в антисоциалистическом направлении. В ответ на советскую критику 27 июня в журнале «Literarny Listy» чехословацкие «демократы» опубликовали документ «2000 слов», в котором призвали массы поддержать их в борьбе со «сталинистами». По сути это попытка дискредитации КПЧ и социалистического строя. Тем не менее, советское руководство делало всё, чтобы умиротворить руководство КПЧ, несмотря на то, что те нередко вели себя в ультимативном тоне. Это ярко проявилось в переговорах между руководством КПЧ и СССР и в Черне-над-Тиссой, и в Братиславе (конец июля – начало августа).

3 августа в Братиславе было подписано коммюнике. Несмотря на то, что в руководстве КПЧ была довольно многочисленная группа во главе с В. Биляком, готовая ещё в июне сместить команду Дубчека при условии политической поддержки со стороны СССР и навести порядок в стране, Брежнев и K решили пойти на уступки «демократам», чтобы избежать военного решения. В коммюнике говорилось о праве ЧССР проводить реформы так, как оно считает нужным; в смысле: хотите ваш «социализм с человеческим лицом», «третий путь» – ладно, но при условии выполнения всех обязательств по отношению к ОВД и прекращения активной антисоветской и антирусской истерии в стране.

Советское руководство полагало, что братиславским соглашением вопрос решён, и 5 августа «Правда» охарактеризовала братиславское коммюнике как «сокрушительный удар по планам империалистов». Однако уже через несколько дней в Чехословакии начались демонстрации под антисоветскими и антирусскими лозунгами (на Вацлавской площади в Праге многотысячная толпа, звеня ключами, скандировала: «Иван, иди домой!») и призывами выхода ЧССР из ОВД. Могли ли организаторы демонстраций, «потрясователи», как выразился бы Н.С. Лесков, не понимать, что, повышая конфронтационный градус, они провоцируют ввод войск ОВД в Чехословакию? Не могли. Значит, действовали сознательно, подгоняемые «злой волей» с Запада. Советское руководство не реагировало, поскольку, как писал в мемуарах один из руководителей разведки ГДР легендарный Маркус Вольф, оно «буквально до последнего часа не решалось отдать приказ о выступлении». И это при том, что уже с весны 1968 г. в Москве ходила присказка: «Что нужно сделать в Чехословакии? Дуб убрать, чека – оставить».

16 августа многие чехословацкие газеты, словно по команде, взбесились: в них были опубликованы статьи, где в жёсткой форме от руководства страны требовалась либерализация; тон статей был вызывающим и антикоммунистическим. 16 августа стало своеобразным «Рубиконом»: стало ясно, что Дубчек и K утратили контроль над ситуацией, впереди – смена правительства и приход к власти абсолютно прозападных сил, как это и произойдёт в Чехословакии в 1990 г. после того, как 2–3 декабря 1989 г. во время встречи на Мальте с Дж. Бушем-старшим

Горбачёв сдаст соцлагерь. Брежнев сотоварищи был фронтовиком и сдавать ЧССР не собирался – это было бы серьёзное системное, геополитическое поражение, и было выбрано меньшее зло – ввод войск: упустив в марте-июне шанс политического решения вопроса, советское руководство лишилось иной возможности решения вопроса, кроме военной.

Решение о проведении операции «Дунай» было принято 18 августа, через день после бешенопровокационной атаки чехословацких газет 16 августа. Собрав 18 августа весь руководящий состав Вооружёных сил СССР, министр обороны маршал Гречко сказал следующее: «Я только что вернулся с заседания Политбюро. Принято решение на ввод войск стран Варшавского договора в Чехословакию. Это решение будет осуществлено, даже если оно приведёт к третьей мировой войне».

Разумеется, никакую Третью мировую войну из-за Чехословакии Запад никогда бы не начал. С самого начала, активно выражая свою симпатию «прогрессистам» в руководстве ЧССР, США недвусмысленно дали понять, что Восточная Европа – сфера интересов СССР, а потому этот регион не станет причиной для столкновения двух сверхдержав. Официально эта позиция была зафиксирована в начале мая 1968 г. на конференции Американской Ассамблеи. В мае – июне представители США неоднократно высказывались в том плане, что ситуация в ЧССР – это не та проблема, из-за которой Вашингтон пойдёт на конфронтацию с Москвой. По мере обострения ситуации в ЧССР американцы подчёркивали этот тезис всё настойчивее.

Между 25 июля и 5 августа американские официальные лица как по команде делают заявление, о невмешательстве США в чехословацко-советские отношения, как бы они ни развивались. Как заметил И.И. Орлик: «До решения вопроса о вводе войск

в Чехословакию было ещё далеко, а в западных столицах уже заявляли о своём невмешательстве в случае военной акции против Праги». Что это? Если не приглашение к такой акции, то уж точно индульгенция. Никсон 27 июля заявил, что в случае избрания его президентом он будет проводить курс на улучшение отношений с СССР, а в августе 1968 г., когда советские танки шли по Праге, госсекретарь США Дин Раск уверенно говорил о прогрессе в советско-американских отношениях.

Американский исследователь чешского происхождения И. Валента с горечью заметил по этому поводу: «Если бы США не рекламировали своей политики невмешательства, то вторжения не было бы». Валента дважды ошибся: во-первых, как явствует из фразы Гречко, ввод войск состоялся бы в любом случае; во-вторых, увязнувшая во Вьетнаме и не успевшая прийти в себя после весеннего наступления вьетнамских коммунистов «Тет» Америка ничего бы не смогла сделать при всём желании; поэтому, в-третьих, признавая Восточную Европу зоной интересов СССР, единственное, что могли сделать американцы, это, подчёркнуто декларируя невмешательство, спровоцировать ввод войск ОВД. И как только войска были введены, США и Запад в целом использовали это по полной программе, развернув информационную кампанию об угрозе «советского империализма» – логичный ход на фоне их вьетнамского позора. Госдеп США даже разработал специальную инструкцию для посольств США о том, как те должны использовать международные встречи для развёртывания кампании по дискредитации СССР. По своим каналам ЦРУ подключило к этой компании свою многочисленную агентуру в среде европейских левых, которые заблажили о том, как советский сапог растоптал «нежную пражскую весну». Это обвинение до сих пор остаётся одним из важнейших пунктов в стандартной антисоветской и антироссийской пропаганде. Действия США в Доминиканской республике, на Гренаде, а в XXI в. в Ираке и Афганистане не вспоминаются.

Возвращаясь к словам Гречко о «третьей мировой», подчеркну, что с учётом сказанного выше ясно: дело здесь не только в том, что у Запада не было ни сил, ни возможностей воевать, тем более – из-за Чехословакии; к тому же, там прекрасно понимали, что СССР Чехословакию не отдаст. Цель Запада была иной: спровоцировать ввод войск ОВД в ЧССР, чтобы, во-первых, использовать это в пропагандистской, информационной войне против СССР в мировом масштабе; во-вторых, настроить население восточноевропейских стран против СССР; в-третьих, усилить трения и раскол в социалистическом лагере и мировом коммунистическом движении, тем более, что И. Тито и Н. Чаушеску однозначно заняли позицию поддержки команды Дубчека в их спорах с КПСС, а в компартиях Испании, Франции и Италии набирали силу дистанцирующиеся от СССР и КПСС будущие «еврокоммунисты». В такой ситуации и провоцировался Западом ввод советских войск, к тому же планировщики помнили, какой эффект имел ввод советских войск в Венгрию в 1956 г.

Брежнев в одном из своих выступлений следующим образом обосновал ввод войск в ЧССР: когда в той или иной социалистической стране внутренние и внешние силы, враждебные социализму, пытаются реставрировать капитализм, это проблема не только данного народа и данной страны, но проблема всех социалистических стран. На Западе с типичным для него лицемерием такой подход назвали «доктриной Брежнева». Лицемерием – потому что, во-первых, в Уставе НАТО с момента создания этой организации, т. е. задолго до венгерских и чехословацких событий, содержится такой же подход, там чёрным по белому записано, что в случае дестабилизации положения в стране-члене НАТО, угрожающей дестабилизации в других странах НАТО, организация имеет право на военное вмешательство. Во-вторых, США в своих интересах незамедлительно вводили свои войска в любую страну, где бы она ни находилась, – от Доминиканской республики и Гренады до Афганистана и Ирака. В XX в. США по числу интервенций (около сотни) – абсолютный «чемпион мира». В XXI в. они продолжили эту «традицию».

Показательные контрасты: в феврале 1948 г., когда чехословацкие коммунисты в результате «бархатного переворота» пришли к власти, южнокорейские правые с помощью США утопили в крови восстание на о. Чэчжу, вырезав 30 тыс. человек. В 1980 г. во время бескровных польских событий южнокорейские власти с одобрения США жестоко подавили восстание в Кванчжу, убив 3 тыс. человек, главным образом молодёжь.

Итак, Запад не собирался ни воевать из-за ЧССР, ни провоцировать СССР на Третью мировую, цели по поводу ЧССР были иными – вполне серьёзными и долгосрочными, причём в активном режиме они начали реализовываться сразу же после смены руководства КПЧ на январском пленуме 1968 г., т. е. тогда, когда «серые кардиналы» привели к власти своё послушное орудие – нерешительного и непоследовательного Дубчека. Британские СМИ сразу же начали прогнозировать антисоветские выступления; западные немцы заговорили о возможности экономической помощи новому правительству; во Франции было принято решение широко отметить 50-летие образования Чехословакии в связи с развитием ситуации в ЧССР. Западные СМИ всячески нахваливали руководство ЧССР, призывая двигаться дальше по пути либерализации; активизировали свою деятельность западные спецслужбы, «разбудившие» «спящую агентуру», часть которой в свое время работала ещё на нацистов. Как явствует из выступлений 36. Бжезинского и М. Дебре (министр иностранных дел Франции), западные правящие круги с самого начала рассматривали чехословацкие события в качестве фактора не странового уровня, а уровня мировой социалистической системы в целом, как средство её максимального долгосрочного ослабления. В определённой степени Запад своих целей добился. Более того, из «чехословацкой истории» на Западе были сделаны выводы, учтённые в провоцировании польского кризиса 1980 г.

Чехословацкие события 1968 г. – один из элементов восточноевропейской многоходовки Запада, начатой в 1948–1950 гг. операцией Split («Расщепляющий фактор» – уничтожение советскими спецслужбами в результате провокации ЦРУ целого ряда руководителей восточноевропейских компартий), продолженной в 1956 г. в Венгрии и завершённой в 1980 г. польскими событиями. В этих событиях основная ставка была сделана на интеллигенцию, часть партчиновников и студенчество. Кроме того, учтя венгерский опыт, Запад пошёл по пути организации не вооружённого восстания, а мирной борьбы за власть с использованием партаппарата. Оказалось, что этого мало. Поэтому в Польше ставка была сделана на мобилизацию широких и активных слоёв населения, прежде всего рабочего класса, а средством мобилизации был выбран уже не «социализм с человеческим лицом», а религия (католицизм) и национализм, тем более, что и то и другое имеет в Польше большую или меньшую антирусскую направленность.

Как отметил в работе «Другая Европа. Кризис и конец коммунизма» Ж. Рупник, «пражская весна» исчерпала возможности социалистического ревизионизма критически настроенных интеллектуалов в борьбе против властей соцлагеря, и в западных спецслужбах был сделан вывод о необходимости максимального расширения социальной базы протеста. Собственно, в этом и заключался для Запада один из важнейших уроков «пражской весны» как технологии антисистемной, антисоциалистической борьбы. Если венгерские события были попыткой «революционного перелома», то чехословацкие – это переход к «эволюционному перелому», но не к массовому, а селективно-социальному. В Польше ставка будет сделана на массовый «перелом» – и пазл сложится, а главное – станет ясно, как нужно ломать СССР и КПСС, а именно на чехословацко-польский манер, комбинируя разрушительную деятельность в партаппарате (например, совмещение советских и партийных должностей) с массовым движением (демократия, гласность). Всё это будет позже, но уже и в 1968 г. сказались негативные последствия ввода войск ОВД в ЧССР – они во многом оказались такими, как планировали на Западе.

Только 10 компартий из 88 безоговорочно одобрили ввод войск. Руководство французской (В. Роше), итальянской (Л. Лонго) и испанской (С. Каррильо) компартий, предостерегавшие советское руководство от силового решения, по сути осудили его, а само оно стало сильным толчком в развитии еврокоммунизма, т. е. декоммунизации этих партий, особенно после того, как В. Роше сменит Ж. Марше, а Л. Лонго – Э. Берлингуэр. В западной пропаганде, как правой, так и левой, СССР станут изображать не в качестве советской альтернативы капитализму, а в качестве российского империализма, наследника самодержавия, не как нечто прогрессивное, а как оплот реакции, раздавившей прогрессивный социализм «пражской весны».

Вот чем в безвыходной (на середину августа 1968 г.) ситуации для руководства СССР, в которую оно само себя загнало, обернулся выбор ввода войск как наименьшего зла. На встрече с коллегами из ГДР в сентябре 1968 г. Ю.В. Андропов скажет: «У нас был выбор: ввод войск, который мог запятнать нашу репутацию, или невмешательство, что означало бы разрешить Чехословакии уйти со всеми последствиями этого шага для всей Восточной Европы». Примерно то же десятилетия спустя сказал американский исследователь С. Стюарт о вводе войск как в Чехословакию, так и в Венгрию: «В каждом из этих случаев Россия стояла перед лицом не только потери империи, но и перед лицом полного подрыва её стратегических позиций на военно-геополитической карте Европы».

Перед таким выбором СССР оказался в результате неадекватного понимания ситуации в ЧССР советским руководством, его медлительностью, неповоротливостью, а также нерешительностью Брежнева, упустившего в мае – июне (а ещё лучше в феврале) 1968 г. возможность решить вопрос политическим способом. Ещё одна упущенная советским руководством возможность – асимметричный упреждающий ответ Западу на его же площадке, ведь бить противника нужно по-сталински – на его территории. Как известно, в мае 1968 г. в Париже начались события, именуемые «парижской весной» и «студенческой революцией». Недовольство студентов существующей системой образования было активно использовано американскими спецслужбами и направлено против де Голля, которого США из-за его политики по отношению к НАТО, к доллару и по ряду других вопросов решили отправить в политическое небытие.

События в Париже приняли настолько острый характер, что де Голль счёл за лучшее перебраться на натовскую базу, а НАТО было готово ввести войска в Париж для поддержания порядка. Советское руководство в этой ситуации бездействовало. А ведь, имея влияние на французскую компартию и профсоюзы, можно было активизацией их действий – в дополнение к студенческим – спровоцировать ввод натовского, пусть ограниченного, контингента, а после в течение многих десятилетий клеймить «грязный натовский сапог, раздавивший «нежную парижскую весну»».

То, что советское руководство этого не сделало, объясняется не только его претензиями к де Голлю, но главным образом другим. После смерти Сталина и Берия советское руководство постепенно утрачивало стратегическую инициативу. Стремясь к мирному существованию с Западом, номенклатура постепенно перешла от стратегии к тактике, от создания противнику определённых обстоятельств к реагированию на создаваемые им самим обстоятельства. Вынужденный ввод войск в ЧССР и упущенный шанс спровоцировать столкновения натовцев с парижанами – из этой серии, как и детант на рубеже 1960-1970-х годов, на который «купилось» брежневское руководство.

Первыми в соцлагере выводы по поводу чехословацких событий сделало польское руководство в лице В. Гомулки, причём весьма неожиданные. Исходя из того, что среди лидеров «прогрессистов» в Праге было много евреев, польское руководство решило (март 1968 г.) выдворить из страны (в основном в Израиль) около 15 тыс. евреев, особенно из среды так называемой творческой интеллигенции. В 1970 г. «товарищи по руководству» отправили Гомулку в отставку, его место занял Э. Терек, который нахватал у Запада кредитов, причём не на развитие производства, а на покупку у того же Запада предметов потребления, чтобы таким образом повысить свою популярность. Так польское руководство само накинуло себе на шею долговую удавку, которую

Запад и затянул в 1980 г., да так, что это ударило по всему соцлагерю в качестве пролога к его разрушению. В любом случае с либерализмом в Польше после чехословацких событий разобрались довольно жёстко, но без эксцессов.

Советское руководство действовало значительно более выдержанно и спокойно (подр. см. ниже). Даже когда в апреле 1970 г. премьер-министр Израиля Голда Меир призвала евреев «к тотальному походу против СССР», это не повлекло никаких ответных действий со стороны СССР. Провокационный призыв Голды Меир был по сути повторением провокационного заявления Сэмюэля Унтермейера, президента Мировой еврейской экономической федерации, сделанного им по радио в августе 1933 г. 7 августа 1933 г. оно было напечатано в «New York Times». Унтермейер, ещё до начала преследования евреев в Германии, призвал всех евреев к священной войне против Германии, а тех евреев, кто не приложит усилий в этой войне, он назвал «предателями своей расы». В 1934 г. в. Жаботинский отметил, что война против Германии ведётся еврейскими диаспорами уже в течение нескольких месяцев. И действительно, за несколько месяцев до выступления Унтермейера, 24 марта 1933 г., «Daily Ехрге88»опубликовала статью «Иудея объявляет войну Германии». Речь шла о демонстрациях евреев в Нью-Йорке и объявленном ими экономическом бойкоте Германии. Своим заявлением Унтермейер пытался ещё более обострить этот процесс и спровоцировать прежде всего конфликт между еврейской диаспорой в Германии и правительством Гитлера. Аналогичную цель, только в отношении СССР, преследовала Голда Мейер, однако на этот раз трюк не удался. Более того, советское руководство упредило выступление израильской премьерши.

4 марта 1970 г. в столичном Доме дружбы прошла пресс-конференция высокостатусных евреев, в которой приняли участие историк академик И. Минц, генерал Д. Драгунский, депутат Верховного совета В. Дымшиц, писатели Л. Безыменский и А. Чаковский, театральный режиссёр В. Плучек, кинорежиссёр М. Донской, актёры А. Райкин и Э. Быстрицкая, балерина М. Плисецкая. Не буду обсуждать, насколько искренни были эти люди, в данном случае это неважно – свою «политическую» роль они сыграли, задание «партии и правительства» выполнили, объяснив иностранным журналистам, что в СССР евреям живётся хорошо. Можно уточнить: основной массе – и это будет правда.

А вот 3 августа 1972 г. советское руководство допустило досадную ошибку в еврейском вопросе. Внезапно была увеличена цена выезда евреев из страны с 900 руб. до 12–15 тыс., а для докторов наук – до 30 тыс. Именно этот шаг привёл к принятию в США дискриминирующей СССР поправки Джексона – Вэника, обострил отношения СССР с еврейским лобби в США; впрочем, основные последствия проявились не сразу, а в среднесрочной перспективе. На отношения с США в краткосрочной перспективе они не повлияли. Более того, именно в 1972–1973 гг. по инициативе США, оказавшихся в затруднительном экономическом и внешнеполитическом положении, начался процесс «разрядки международной напряжённости», «детант», а в 1973 г. состоялся первый визит, причём весьма успешный, Брежнева в США.

Забегая вперёд, отмечу, что «разрядка», т. е. международные конъюнктурные требования оказали влияние на положение либералов в партаппарате и совинтеллигенции. Чтобы продемонстрировать Западу свой либеральный характер, власть шла на уступки либералам из различных сфер. В свою очередь Запад стремился поддержать именно это направление, хитро используя левое движение в Европе и действуя через него. В отличие от европейских правых, именно среди левых было много агентуры ЦРУ и других западных спецслужб, и во время разрядки активизировались контакты советских либералов именно с левыми (включая левых либералов) и еврокоммунистами.

5

Внешнеполитические успехи начала 1970-х годов укрепляли уверенность номенклатуры вообще и брежневского руководства в частности в прочности и своих внутренних позиций.

Внутреннее положение СССР и его господствующей группы – номенклатуры в это время казалось незыблемым, как никогда. Был создан мощный экономический базис, затянулись раны войны, улучшалась повседневная жизнь людей; жилфонд к середине 1960-х годов увеличился на 80 %, 54 млн. человек (четверть населения!) получили отдельные квартиры; росла продолжительность жизни, снижался уровень смертности; становился разнообразнее быт. О культуре и спорте я уже не говорю.

Избавившись от хрущёвского «волюнтаризма», в брежневское время к гарантиям физической безопасности, обеспеченным в период между мартовским пленумом 1953 г. и XX съездом КПСС (февраль 1956 г.), номенклатура добавила социальные гарантии. Именно это обеспечит ей «застой», т. е. господство горизонтальной кадровой мобильности над вертикальной – не случайно в новом партийном уставе, принятом в 1966 г. на XXIII съезде КПСС, была отменена обязательная ротация партийных кадров на всех уровнях. В начале 1970-х годов практически все потенциальные возмутители номенклатурного спокойствия в лице так называемых «комсомольцев» из группы А.Н. Шелепина были зачищены. Последний арьергардный бой Брежневу Шелепин, которого вместе с его группой брежневцы уже несколько лет оттирали от власти, собирался дать на мартовском пленуме 1970 г., заручившись поддержкой К. Мазурова и рассчитывая на поддержку М. Суслова, который начал свою игру. Однако Брежнев подтвердил свою репутацию сильного орговика (как он сам говорил, теория – это не его, он – по части организации). Генсеку удалось перенести пленум на более поздний срок, после чего он улетел в Белоруссию, где с конца февраля проводились манёвры под руководством самого министра обороны А. Гречко, а потому там собралось почти всё высокопоставленное военное руководство страны. Заручился ли Брежнев поддержкой военных, не любивших Суслова, или же устроил демонстрацию, но Суслов отыграл назад, а Шелепин и Мазуров без его поддержки действовать не рискнули.

Противостояние Шелепина и его команды Брежневу не было простой борьбой за власть двух личностей, они были сторонниками различных курсов. Шелепин выступал за более жёсткий внешнеполитический курс, за более жёсткую позицию по отношению к Западу, а внутри страны – за более жёсткий контроль по отношению к номенклатуре – не зря его называли «железным Шуриком», а недруги пытались приклеить ему ярлык (нео)сталиниста. Ясно, что для основной массы номенклатуры бонвиван Брежнев, первым среди членов Политбюро начавший носить модные костюмы и тёмные очки, с его принципом «живи и давай жить другим» был предпочтительнее Шелепина.

Проигрыш Шелепина имел свои последствия и для идейной («идеологической») сферы: его курс автоматически отодвигал либералов-западников на второй (в лучшем случае) план, тем более что Шелепин и его «комсомольцы» испытывали определённую симпатию к представителям державнопатриотического лагеря. Брежнев же, при всей его симпатии к Сталину, предпочитал поддерживать равновесие, полагая, что оно сокращает поле для конфликтов. Начиная с 1970-х годов у номенклатуры наступала не просто сытая, но спокойно-уверенная жизнь энного количества «толстяков», которым предстояло стариться на своих должностях вместе с генсеком. «Эх, шестидесятые, гордые, пузатые» – эти слова из песни группы «Любэ» точно характеризуют то время, когда и номенклатура, и вообще практически все советские люди уверенно – свидетельствую как очевидец – смотрели в будущее. На рубеже 1960-1970-х годов советское общество вступало в стадию зрелого состояния. И именно в это время начали всё более активно работать те механизмы, которые, проявившись в 1960-е, сыграли решающую роль в «закате» и разрушении нашей страны.

Да, шестидесятые – пик развития СССР во многих отношениях и в то же время начало работы тех социальных механизмов, которые «обеспечили» закат и разрушение нашей страны. Вообще, как правило, упадок любой системы начинается в отдельных её точках именно в момент цветущей зрелости. И если точкам удастся соединиться в цепь – как «камням» в игре го, система практически обречена. Подчёркиваю: первые щемящие и печально-тревожные звуки виолончели посреди бравурного звучания оркестра, выражающего мощь системы, раздаются именно на пике её развития. Не случайно У. Гиббон начал свой многотомник «Закат и падение Римской империи» не с момента её возникновения, а с эпохи расцвета, с Антонинов, 96-192 гг. н. э., когда после, а в чём-то уже и на фоне последних серьёзных завоеваний Траяна начался переход Римской империи к стратегической обороне (Адриановы валы) и заработали внутренние разрушительные механизмы, которые привели к кризису III в. н. э., после чего Рим уже никогда не стал прежним, а заросший травой Форум превратился в место выпаса свиней – вдвойне символично.

В начале 1960-х годов закончилось практически не имеющее аналогов советское «экономическое чудо» 1950-х годов, качественно превосходящее не только капиталистические рывки XIX и XX вв. и избыточно разрекламированный китайский «экономический бросок» конца XX – начала XXI в., но даже советский рывок 1930-х годов. С началом 1960-х экономический рост и научно-технический прогресс в СССР стали терять темп. Если за шестую пятилетку (1956–1960 гг.) промышленное производство выросло на 64,3 %, а производство продукции сельского хозяйства – на 30 %, то за седьмую пятилетку (1961–1965 гг.) – на 51 % и 11 % соответственно. По сути уже к середине 1960-х годов та модель социалистической промышленной экономики, которая сложилась в 1930-е годы, обеспечила победу в Великой Отечественной войне и советское «экономическое чудо» 1950-х годов, начала испытывать серьёзные трудности (хотя инерции сталинского задела хватило на десятилетия, да и сейчас мы живём на этом фундаменте), а социалистическое планирование стало пробуксовывать. Страна (и система) медленно въезжала в структурный кризис, дальнейшее качественное («путь вверх») развитие советской системы требовало перехода к новой структуре той же системы.

6

Намечавшийся структурный кризис был обусловлен развёртыванием базовых противоречий советского общества. Противоречия, о которых идёт речь, начали активно проявляться с конца 1950-х годов, однако сформировались они раньше, на фазе генезиса и ранней фазе развития советской системы. Собственно, те решения, благодаря которым эта система состоялась как послесамодержавная антикапиталистическая, породили её противоречия. Любая система развивается на основе неких противоречий. У системы «СССР» были свои.

Первое противоречие связано с объектом присвоения – именно последний конституирует присваивающего субъекта и определяет его системноисторическое качество. Если присваивается тело человека или земля, т. е. воля по поводу присвоения этих природных факторов производства, то мы имеем рабовладельца или феодала; если присваивается капитал, т. е. овеществлённый труд, реализующий себя в качестве самовозрастающей стоимости в процессе обмена на рабочую силу, то перед нами капиталист. Что присваивала номенклатура как господствующая группа советского общества, как субъект производственных отношений?

Секреты всех социальных систем, прав был А.А. Зиновьев, лежат на поверхности. Именно на этом построены рассказы «Похищенное письмо» Э. По и «Сломанная шпага» К.Г. Честертона («Где умный человек прячет камешек? Среди камешков на берегу. Где умный человек прячет лист? Среди листьев в лесу. Где умный человек прячет настоящий бриллиант? Среди фальшивых бриллиантов»). Этот принцип работает и в социальных системах. В данном случае «поверхностью» являются совершенно открытые документы, в частности Устав КПСС. Согласно ему, КПСС являлась «общественно-политической организацией высшего типа» и все остальные организации советского общества имели право на существование, если они признавали этот факт со всеми вытекающими последствиями, т. е. признавали за КПСС исключительное право на субъектность высшего типа, целеполагание, монополию на власть, включая власть-знание. Что присваивалось в этом случае?

Присваивала ли номенклатура (т. е. имела ли она в собственности) фабрики, заводы, землю и т. д.? Нет. Это была государственная («народная») собственность, её превращение в частную происходило в 1989–1991 гг. (de facto) в ходе начинавшейся криминализации экономики и в 1991–1993 гг. и позже (de jure) с чудовищным нарушением законов. Т. е. по советским законам приватизировать ничего было нельзя. Если номенклатура не имела собственности на вещественные факторы производства, то какие факторы производства она присваивала?

В начале 1970-х годов в разгар взаимных обвинений КПСС и КПК советские китаисты получили возможность несколько более свободно писать о маоистском Китае, о китайском социализме, анализируя его как систему. В частности, А.С. Мугрузин, характеризуя общество КНР, отметил, что, хотя «ганьбу» (китайские номенклатурные чиновники, численность на рубеже 1960-1970-х годов – около 40 млн. чел.) сами не имели собственности на средства производства, они стояли между ними и народом.

В качестве описания тезис Мугрузина вполне годится, в качестве концептуального объяснения – нет, но Мугрузин двигался в верном направлении, обозначив сферу между народом и материальными (правильнее – вещественными) производительными силами. Что это за сфера?

Помимо вещественных факторов производства есть также социальные и духовные факторы производства, т. е. сферы отношений «субъект – субъект» и «субъект – дух». Социальные производительные силы – это процесс реализации способности создавать социальные организации. Это не имеет отношения к политике, последняя – внепроизводственный процесс, у нас же речь идет именно о производственной сфере. Духовная сфера – это целеполагание, это процесс отношений «субъект – дух», процесс создания, производства образов, смыслов, понятий; культура – это духовные производительные силы, взятые вне процесса производства.

Номенклатура есть такая господствующая группа, чьё особое положение в системе разделения труда, в совокупном процессе общественного производства базируется на отчуждении невещественных факторов производства – социальных и духовных. Присвоение «нематериальных» факторов в силу их природы (природа присваиваемого объекта определяет природу присваивающего субъекта или агента) может быть только коллективным, а вот потребление на основе этого присвоения вещественных продуктов (факторов) производства, т. е. экономических факторов после их распределения, носило индивидуальный характер. Именно коллективное присвоение нематериальных факторов производства – членство в партноменклатуре – являлось основой и условием индивидуального присвоения каждым номенклатурщиком вещественных («экономических») факторов в виде их потребления (внешняя, поверхностная аналогия: индивидуальное присвоение экономического продукта, создаваемого рабом на основе коллективного отчуждения его воли в качестве члена полиса в античном мире).

Таким образом, первое базовое системное противоречие советского коммунизма как системы и номенклатуры как его системообразующего элемента заключается в следующем: коллективное отчуждение внеэкономических факторов производства при индивидуальном присвоении/потреблении экономических. Практической формой снятия (das Aufhebung) данного противоречия было ранжированно-иерархическое (или иерархически-ранжированное) потребление, т. е. каждому рангу номенклатуры был предписан определённый уровень потребления. Существовал жёсткий социодисциплинарный (вспоминается «надзирать и карать» М. Фуко) контроль над этим процессом, внешне выступавший как «диктатура над потребностями»[230].

Как долго может существовать такая система – ведь каждый номенклатурный работник хотел получать материальных благ больше, чем ему положено? Такая система может существовать до тех пор, пока обеспечен жёсткий контроль со стороны центроверха и репрессивно-контролирующих органов. После смерти Сталина и с постепенным превращением номенклатуры из слоя-в-себе в слой-для-себя, т. е. в квазикласс, этот контроль начал стремительно слабеть, одним из факторов этого процесса стало развитие со второй половины 1950-х годов «теневой экономики» – помимо экономических причини у этого процесса были и системно-властные: так обходился принцип иерархически-ранжированного потребления.

В соответствии с «краями» указанного противоречия в номенклатуре выделились две группы, которые, начиная с середины 1950-х годов, получили неточные обозначения как «либералы» и «неосталинисты». Ничего либерального в строгом смысле слова в советских либералах не было. «Либеральным» в них было только одно – получать больше, чем положено по рангу, и нести минимальную ответственность перед центроверхом. И естественно, эти люди были ориентированы на сотрудничество с Западом и на более тесные контакты с ним. Это обеспечивало спокойную, ненапряжённую жизнь, а более частые поездки за кордон решали вопрос качественного статусного потребления. И разумеется, их тяготили дисциплинирующая ответственность и эгалитаризм сталинской системы – отсюда их отношение и к ней, и к самому Сталину.

«Неосталинисты» были ещё дальше от Сталина, чем Хрущёв. «Неосталинистами» оказывались те, кто акцентировал роль и значение внеэкономических факторов, того, что называлось «идеологией», контроля со стороны центроверха. Они правильно – с социосистемной точки зрения – определяли угрозу: «экономизация», рост потребленческих настроений. Перестройка показала, что они были правы в своих опасениях. Другое дело, что, как и «либералы», они ничего не могли предложить в плане путей перспективного развития страны и системы.

С середины 1950-х годов «либеральная» тенденция постепенно набирала силу, причём, вопреки общественной мифологии, реально – в значительно большей степени в так называемый брежневский «застой», чем в хрущёвскую «оттепель». Это проявлялось в разных сферах, прежде всего в деятельности тех групп так называемой творческой интеллигенции, которые ориентировались на «либералов» во власти (прежде всего в Международном отделе ЦК КПСС под патронатом такой фигуры, как О. Куусинен), нередко выступая их внешним рупором. Одно из главных направлений деятельности этих групп – критика «культа личности» Сталина, которая переросла в «критику сталинизма». Другим проявлением «либеральной» тенденции стало усиление акцента на роли и значении материального в жизни, быта, экономических факторов. Позднее это найдёт отражение и в принятой на XXII съезде КПСС новой программы партии и в экономической реформе Косыгина – Либермана.

Усиление «либеральной» тенденции происходило в такт с углублением интеграции СССР, точнее определенных сегментов номенклатуры, в мировую капсистему, в мировой рынок по линиям торговли сырьём, золотом, драгметаллами, а затем и нефтью. В результате «либерализм» определённой части советской номенклатуры как бы приобрёл вторую, пусть ещё очень слабую, основу – мировую капиталистическую. С этого момента для определённой части господствующих групп советского общества дальнейшая интеграция СССР в мировую капсистему (тайная мысль и надежда: конвергенция с ней) стали средством преодоления первого базового противоречия Большой системы «СССР» путём выхода за его рамки. Ясно, что наличие такой тенденции подрывало антикапиталистическую суть системы и означало эрозию последней.

Второе базовое противоречие советской системы связано с природой власти в системе советского коммунизма. Это была не политическая, не экономическая и не идеологическая власть. Не была это и сумма этих властей. Речь должна идти о социальнооднородной, гомогенной по сути, по субстанции власти, являвшей себя в различных своих функциональных ипостасях в зависимости от задач. В руках любого представителя номенклатуры находилась всеохватывающая социально-однородная власть. Даже паспортистка в паспортном столе обладала на своем крохотном пятачке всей полнотой власти над данным социальным пространством.

Власть в СССР была основой самой себя. Поэтому в 1989 году я ввел термин «кратократия» (власть власти, «властевластие»), а потом уже у Ленина встретил фразу, что власть коммунистической партии основывается на насилии, неограниченном ничем, никакими законами. Если эта власть такова, то она в силу своей имманентной однородности в принципе исключает разделение на качественно различные ветви. Как только она начинает делиться, как это произошло у нас в 1987–1988 годах, эта власть умирает.

Однако социально однородная власть должна как-то развиваться, и развивается она путем сегментации, дробления. А поскольку каждая новая «дробинка» этой власти обладает в миниатюре всеми качественными характеристиками, значит, где-то этот процесс должен затормозиться, остановиться и стабилизироваться. По закону средних чисел он останавливается на середине, что и произошло у нас на рубеже 1960-1970-х годов, когда реальная власть во многом ушла из центра на уровень обкомов и ведомств/министерств (за исключением прежде всего внешней и оборонной политики).

Внешне второе противоречие советской системы («кратократии») проявлялось как противостояние центроверха, с одной стороны, и ведомственных и территориальных (республики, края, области) единиц, с другой. Однако главное здесь не в административно-территориальной форме, а во властном содержании.

Как и в случае с первым противоречием, в соответствии с «краями» второго сформировались группы «централистов» и «региональных баронов». С 1960-х годов чаще всего первые совпадали/коррелировали с «неосталинистским» «краем» первого противоречия, а «региональные бароны» – с «либеральным». Таким образом, центроверху противостояли «либералы» и «регионалы», объективно выступавшие в качестве союзников. Именно этот союз в значительной степени и взорвал СССР в перестроечное время, но взорвал в соответствии с логикой развертывания базовых противоречий социума системного антикапитализма, которые активно использовала, а с какого-то момента начала направлять верхушка мирового капиталистического класса.

Третье базовое противоречие советской системы связано с базовой социальной единицей, ячейкой советского общества. Такой базовой ячейкой был «производственный коллектив» – завод, фабрика, колхоз, институт, больница и т. д. Каждая такая производственная единица была прежде всего властной единицей, её ядром была партийная организация. Это чётко зафиксировано в Уставе КПСС: «Первичные партийные организации предприятий промышленности, транспорта, связи, строительства, материально-технического снабжения, торговли, общественного питания, коммунальнобытового обслуживания, колхозов, совхозов и других сельскохозяйственных предприятий, проектных организаций, конструкторских бюро, научно-исследовательских институтов, учебных заведений, культурно-просветительных и лечебных учреждений пользуются правом контроля деятельности администрации.

Партийные организации министерств, государственных комитетов и других центральных и местных советских, хозяйственных учреждений и ведомств осуществляют контроль за работой аппарата по выполнению директив партии и правительства, соблюдения советских законов. Они должны активно влиять на совершенствование работы аппарата, подбор, расстановку и воспитание его сотрудников, повышать их ответственность за порученное дело, за развитие отрасли, обслуживание населения, принимать меры по укреплению государственной дисциплины, вести решительную борьбу с бюрократизмом и волокитой, своевременно сообщать в соответствующие партийные органы о недостатках в работе учреждений, а также отдельных работников, независимо от занимаемых ими постов.

Примечание: В первичных партийных организациях могут образовываться комиссии по осуществлению права контроля деятельности администрации и за работой аппарата по отдельным направлениям производственной деятельности»[231].

В Уставе КПСС также перечисляется, что «основными обязанностями республиканских, краевых, областных, окружных, городских, районных организаций партии, их руководящих органов являются:

а) политическая и организаторская работа в массах, мобилизация коммунистов, всех трудящихся на осуществление задач коммунистического строительства, ускорение социально-экономического развития на основе научно-технического прогресса, повышение эффективности общественного производства, производительности труда, улучшение качества продукции, на выполнение государственных планов и социальных обязательств, обеспечение неуклонного роста материального благосостояния и культурного уровня трудящихся;

б) организация идеологической работы, пропаганда марксизма-ленинизма, повышение коммунистической сознательности трудящихся, руководство местной печатью, радио и телевидением, контроль за деятельностью учреждений науки, культуры, народного образования;

в) руководство Советами народных депутатов, профсоюзными комсомольскими, кооперативными и другими общественными организациями через коммунистов, работающих в них, всё более широкое вовлечение трудящихся в работу этих организаций, развитие самодеятельности и активности масс, как необходимого условия дальнейшего углубления социалистической демократии»[232].

Совпадение базовых ячеек власти и производства, по сути наличие единой ячейки властепроизводства было фундаментальной чертой советской системы, определявшей её развитие. И хотя принцип организации КПСС формально назывался территориально-производственным, по сути он был производственным; территориальный принцип был только у одной категории советских коммунистов – у пенсионеров, которые, выходя на пенсию, прикреплялись к парторганизации по месту жительства. Во всех других случаях ячейка власти и ячейка производства совпадали. Повторю: институт, поликлиника, фабрика, колхоз – ядром всех этих учреждений была парторганизация. Это означает, что в воспроизводстве любой ячейки главной целью было воспроизводство прежде всего властной структуры, структуры автосубъектной власти, а собственно профессионально-специфические качества отступали на второй план. В этом была заложена потенция к деградации системы, к вытеснению содержательно-профессиональных аспектов системы функционально-властными.

Понимало ли эту опасность советское руководство? Понимало. Поэтому с конца 1930-х годов и особенно в последний год жизни Сталин стремился переместить реальное управление обществом в Совмин, прекратив дублирование отделов ЦК КПСС и министерств, а партии оставить вопросы пропаганды, идеологии и отбора кадров. Если бы не смерть Сталина, то это было бы сделано, и партаппарат был бы отодвинут от реальной власти. Показательно, что после смерти Сталина считавшийся его наследником Г. Маленков, выбирая между должностями первого секретаря КПСС и предсовмина, остановился на последнем, полагая, что власть «уезжает» именно туда. Но она не «уехала», всё вышло по-другому. План Сталина не реализовался, Хрущев затем переиграл Маленкова, и эта была победа партаппарата над Совмином.

История советской системы – это история развёртывания её базовых противоречий, на который накладывался ряд привходящих внутренних и внешних факторов. Одновременное обострение в 1960-е и особенно в 1970-е годы указанных противоречий и воплощающих их «края» групп вкупе с подключённостью этих групп к различным сегментам и фракциям верхушки мирового капиталистического класса породили структурный кризис советского общества, который во второй половине 1980-х годов заинтересованными группами внутри и вне страны был превращён в системный, окончившийся гибелью системного антикапитализма и распадом СССР. Указанные противоречия, точнее, их решения упирались в серьёзную проблему, слабость советского социалистического общества как системного антикапитализма. Суть в следующем.

7

Отрицая капитализм по линии производственных отношений, системный антикапитализм СССР имел ту же систему производительных сил, что и капитализм – индустриальную, причём менее развитую. Преодоление капитализма в СССР шло прежде всего по линии социальных и духовных производительных сил, по линии производственных отношений, а не по линии материально-вещественных производительных сил. У такого преодоления есть свой материально-технический предел, к тому же реальный посткапитализм должен иметь и качественно более развитую систему (организацию) производительных сил, чем капитализм и уж тем более чем системный антикапитализм, то есть советский социализм. Превращение антикапитализма в посткапитализм (иными словами, в коммунизм), то есть содержательное, позитивное отрицание капитализма требовало качественно, стадиально более развитой системы производительных сил – постиндустриальной (а точнее – гипериндустриальной). Рывок в посткапитализм предполагал решения трёх задач:

1) строительства принципиально новой (информационной) системы управления экономикой как необходимого условия создания качественно новой системы производительных сил;

2) создания принципиально новой энергетической системы, оставлявшей капиталистический Запад с его «нефтянкой» в глубоком экономическом (и финансовом) офсайде;

3) военно-технического обеспечения решения двух указанных выше задач мирного строительства, которое полностью лишало Запад возможности военным способом прервать это строительство, навсегда оставляло его позади СССР и по сути ставило крест на капитализме как на системе как на типе развития; ленинский вопрос «кто кого?» однозначно решался в советскую пользу.

Были ли у СССР в начале 1960-х годов, когда советское экономическое чудо 1950-х по сути заканчивалось и возник целый ряд структурных проблем, возможности совершить рывок в посткапитализм, в тот мир, который Стругацкие назвали «Миром Полдня» (по книге «Возвращение. Полдень. XXII век»)?

Безусловно, да – и были они созданы именно в 1960-е на том фундаменте, который заложил советский народ под руководством Сталина, а если брать структуры безопасности и ядерное оружие, то и Берия.

В первой половине 1960-х годов под руководством академика В.М. Глушкова была разработана не имевшая на тот момент аналогов система ОГАС – общегосударственная автоматизированная система. Эта система обеспечивала научно-техническое (кибернетическое) управление обществом, прежде всего экономикой, на основе динамичного самосовершенствующегося социалистического планирования. Внешне ОГАС представляла собой мощный справочно-информационный комплекс, охватывавший всю экономику страны. По сути это было создание принципиально новой социалистической системы планирования, управления и хозяйствования, выводившей социализм как систему на качественно новый уровень. Документооборот страны переводился в электронный вид, система управления (и отчётности) становилась прозрачной снизу доверху. Что очень важно, всё это предлагалось к реализации тогда, когда существовавшая в СССР плановая экономика начала давать серьёзные сбои, как реальный выход из складывающейся неблагоприятной ситуации. Система Глушкова позволяла не просто исправить эту ситуацию, но заложить фундамент индустрии высоких информационных технологий.

Наметился и вполне очевидный прорыв в энергетике. К середине 1960-х годов группа советских учёных под руководством И.С. Филимоненко завершила разработку термоэмиссионной гидролизноэнергетической установки (ТЭГЭУ), то есть установки холодного термоядерного синтеза. Это означало получение дешёвого источника энергии и в перспективе обнуляло западную нефтянку – привет Рокфеллерам, Ротшильдам и всем-всем-всем: СССР становился монополистом «производства» дешёвой энергии.

Такую монополию, способную спровоцировать Запад на военные действия, нужно было защищать, остужая пыл потенциального агрессора. Эту проблему должно было решить внедрение блестящих разработок гениального конструктора В.Н. Челомея. Назову лишь некоторые из них. Прежде всего, это уникальный наступательно-оборонительный комплекс «Закат» (намёк на закат, то есть конец Америки в случае применения этого комплекса; другое его название – «Башмак», в память о том, как Хрущёв стучал башмаком на заседании ООН). Был также разработан уникальный подводный автономный автоматизированный контейнерно-ракетный комплекс (ПААКРК); он размещался вдоль границы территориальных вод США, и даже в том случае, если СССР пропускал первый удар, система всё равно срабатывала, делая возмездие неотвратимым благодаря наличию не имевшего аналогов устройства беспрограммного наведения на цель Л.Г. Ткачёва. Ещё одним детищем Челомея была манёвренная орбитальная боевая система Космос-252 («истребитель спутников»).

Иными словами, уже к середине 1960-х годов СССР имел все возможности для прорыва в посткапитализм. Прорыв, однако, не был реализован: на его пути монолитом встала верхушка советской номенклатуры. Да и Запад, понимая нависшую над ним смертельную угрозу, приложил максимум усилий, чтобы воспрепятствовать советскому рывку в будущее. Так, в США уже в 1964 г. при президенте Л. Джонсоне была создана группа по противодействию введения ОГАС в СССР. В 1966 г. участники совещания у Л. Джонсона пришли к выводу о том, что к 1970 г. СССР создаст новую организацию и технологию производства и в этом случае выиграет соревнование у США. Неудивительно, что во время пребывания Глушкова за границей на него было совершено два покушения, а пресса США и Великобритании развернула против него и ОГАС мощную информационную кампанию. «The Washington Post» и «The Guardian» опубликовали статьи под провокационными названиями «Перфокарта управляет Кремлём» и «Цифра сменяет Ленина». Адресатом этих статей было советское руководство, которое Запад откровенно пугал социальными и властными последствиями для него внедрения в жизнь системы Глушкова. В самом СССР американская агентура влияния тоже не дремала: в 1972 г. в газете «Известия» за подписью Г. Арбатова была опубликована статья «Уроки электронного бума», где утверждалось, что США уже отказались от развития ЭВМ и электронных коммуникаций – в смысле: и нам этим заниматься нечего. К критике Глушкова присоединились либеральные экономисты-рыночники типа Е.Г. Либермана и И.Я. Бирмана, вообще не видевшие перспектив развития социалистического планирования и уповавшие на рыночные методы.

Однако главной причиной, из-за которой был поставлен крест на ОГАС, были не действия внешнего противника, а социальный («классовый») интерес партноменклатуры, с одной стороны, и хозяйственников, с другой. Деятельность последних в случае реализации программы ОГАС становилась полностью прозрачной: приписки, игры с цифрами, фальсификация и «подработка» планов, теневой «административный рынок» – всё это становилось невозможным. Показательно, что А.Н. Косыгин, который традиционно считается экономически наиболее продвинутым из советских руководителей той поры, сделал всё, чтобы ОГАС не была внедрена. Его позиция понятна: во-первых, исходя из ведомственных соображений, он стремился не допустить появления ещё одного, причём конкурентного и перспективного, ведомственного комплекса. Во-вторых, он понимал, что ОГАС начнёт менять производственные и властные, короче говоря, общественные в целом отношения, и наряду с номенклатурой наверху пирамиды власти неизбежно появятся новые группы – технократического типа.

Если Сталин в самом начале 1950-х годов хотел потеснить «партократию» совминовской бюрократией, то в результате полномасштабного внедрения ОГАС и «хозбюрократов», и «партократов» должны были подвинуть «технократы». По сути это означало ещё одну социальную революцию, но только без репрессий, железа и крови, как в 1930-е годы, а мирным, «техническим» способом. Однако история с ОГАС показала: исключительно мирным путём социальные революции не происходят. Те, кто теоретически мог бы (в ограниченном, разумеется, масштабе) применить к номенклатуре «железные методы», – группа А. Шелепина, «железного Шурика», – были разгромлены, предварительно купившись на предложения Суслова – Брежнева и приняв самое активное участие в заговоре против Хрущёва.

Ни Косыгин, ни другие высшие «партократы» появление рядом с ними альтернативной властной группы, да ещё выступающей в качестве властелинов новой технологии вообще и тем более технологии управления (власти) в частности, допустить не могли, а потому сделали всё, чтобы спустить работы над ОГАС на тормозах. Хотя формально работы в вялотекущем режиме продолжались до 1980 г., по сути это было либо использование каких-то частных элементов, сторон программы, либо откровенная её имитация – номенклатура могла спать спокойно, цифровая опасность была устранена.

Более трагически сложилась судьба разработок И.С. Филимоненко. В 1967 г. военно-промышленная комиссия Совета министров дала официальное заключение, что разработки И.С. Филимоненко – это переворот в энергетике, системах вооружения, медицине и космической технике, однако уже в конце того же 1967 – в начале 1968 г. закрытым постановлением Секретариата ЦК КПСС работы И.С. Филимоненко были прекращены, его межотраслевое объединение закрыто, экономическая и техническая документация уничтожена. Хотя до нефтяного кризиса 1973 г. и подскока цен на нефть было ещё далеко, определённая часть высшей советской номенклатуры была крайне заинтересована в развитии «нефтянки»; к тому же после того, как в конце 1950-х годов СССР по совету Г.А. Насера активизировал экспорт дешёвой нефти (цель – нанести ущерб «реакционным арабским режимам»), это стало ещё и вопросом внешней политики.

Что касается челомеевских новинок, то, несмотря на успешные испытания 1963 г., к лету 1967 г. все работы по ПААКРК были приостановлены. Можно сказать, что последней серьёзной попыткой повернуть вспять процесс свёртывания прорывных направлений в военной сфере стало выступление первого секретаря Московского горкома КПСС Н. Егорычева[233] на июньском (20–21 июня) пленуме ЦК КПСС в 1967 г. Поставив вопрос о недостатках средств ПВО, защищающих Москву, он предложил провести отдельный пленум по вопросам развития военной техники. Егорычев рассчитывал, что на таком пленуме противникам Челомея, прежде всего Д.Ф. Устинову, придётся сдать свои позиции. В случае успеха по принципу кумулятивного эффекта это могло «вытащить» Глушкова и Филимоненко. Однако ни Косыгин, ни Брежнев предложение Егорычева не поддержали, военные и Устинов были в ярости от того, что гражданский вторгается в их сферу. Вскоре Егорычев был снят со своей должности.

Другие челомеевские работы были прекращены после 1967 г.; например, работы по созданию манёвренной орбитальной боевой системы Космос-252 («истребитель спутников») – в 1968 г. (полностью свёрнуты в 1972 г.), по созданию пилотируемых военно-разведывательных платформ – в 1969 г., а программа «Закат» – в 1971 г. (документация была разбросана по различным КБ, главным образом, конкурентов Челомея и по сути дела пропала)[234]. Тем не менее, точкой невозврата, на которой был оборван путь в посткапитализм, то есть к построению реального коммунистического общества, в котором номенклатура, если бы и сохранилась, ни в коем случае не была бы единственным властным субъектом, следует считать именно 1967 год. Именно 1967-й стал годом эволюционного перелома в развитии системного антикапитализма, годом отказа от рывка в реальный посткапитализм, началом отрицательного эволюционного сдвига в истории Большой системы «СССР» (а вместе с ней – мира в целом), старта её подспудной деградационной динамики.

По иронии Истории произошло это в год 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции, причём на пленуме, где одним из главных вопросов было обсуждение (и, конечно же, единогласное одобрение) «Тезисов ЦК КПСС к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции» (опубликованы в «Правде» от 22 и 25 июня 1967 г.). В тезисах говорилось о том, что «социализм – сегодняшний день сотен миллионов людей и завтрашний день всего человечества»[235]. И говорилось это в документе, принятом на том самом пленуме, который окончательно похоронил перспективу перехода к посткапитализму и перевёл СССР (и мир) на рельсы такого развития советского общества, которое уже через четверть века превратит социализм во вчерашний день сотен миллионов людей и выдвинет такого руководителя, который, будучи в Вашингтоне и выхолуиваясь перед конгрессменами, заверит их: на российской земле коммунизм никогда не возродится. Разумеется, такого развития советская верхушка не хотела, но не хотела и ничего менять, не хотела ничего такого, что могло бы как-то нарушить её квазиклассовый интерес и ослабить позиции как слоя-для-себя. 1991 год пришёл и мздой, и наказаньем, а, самое главное, закономерным результатом отказа от строительства коммунизма – кто не идёт вперёд, тот катится назад.

Противоречие между стремительно растущим научно-техническим потенциалом СССР и системой властных и производственных отношений «номенклатурного социализма», форму которого принял в 1950-е годы системный антикапитализм, номенклатура решила в свою пользу. Для меня символическим изображением целенаправленного уничтожения высшей номенклатурой устремлённого в посткапиталистическое будущее военно-научно-технического комплекса стал один эпизод из «Часа Быка» И.А. Ефремова. Там руководство планеты Торманс («Совет Четырёх» – нечто вроде Политбюро) принимает решение уничтожить звездолёт Прямого Луча (на нём прилетели посланцы коммунистической Земли), чтобы избежать социальной революции. Звездолёт всё-таки уцелел, вернулся на Землю, а на Тормансе, напоминавшем брежневский СССР, всё же произошла социальная революция – коммунистическая. В СССР, где номенклатура уничтожила устремлённый в будущее «звездолёт» в виде гениальных изобретений советских учёных и конструкторов, тоже произошла революция, антикоммунистическая, в 1991 г. – привет Брежневу и Косыгину сотоварищи. Не случайно «Час Быка» изымали из книжных магазинов и библиотек.

Отказ советской верхушки от прорыва в посткапитализм был не просто отказом от новой, мирной, социальной революции, но её блокированием, ликвидацией её материально-технической возможности, угрожавшей превращению номенклатуры в закрытый квазикласс. Именно в это время «всем, – пишет Э. Неизвестный, – стало ясно, что бог революционных свобод в России умер. И советская верхушка стала замкнутой суперсектой, окончательно оторвавшейся от задач, её породивших (подч. мной. – АФ.), и имеющей одну цель: удовлетворение собственных постоянно растущих потребностей и бесконечное продление своего существования. И людям достаточно грамотным ясно, что сама непроницаемость, окостенение, невозможность творчества в рамках этой секты, невозможность её изменения изнутри, ибо общественная функция её такова, что она не может измениться, не разрушившись, – свидетельствуют о реакционности развития общественного процесса».

Посткапиталистическую, реально коммунистическую революцию номенклатура избежала, но взамен – через поколение – получила антикоммунистическую революцию, то есть контрреволюцию 1991 г., которую организовала часть следующего за брежневским поколения номенклатуры. Напрашивается аналогия с самодержавной Россией. «Реформы сверху» 1860-х годов проводились с целью сохранения власти и привилегий хозяев существовавшей тогда в России системы, чтобы избежать буржуазной революции по европейскому образцу. Буржуазной, по европейскому образцу революции избежали, однако следствием «избегания» и того, как оно было организовано, стала антибуржуазная революция по русскому образцу всего через два поколения после отмены крепостного состояния. Законы истории нельзя обмануть. Номенклатура, как и самодержавие, пыталась это сделать. Результаты нам известны.

Если первые 50 лет существования СССР были временем подъёма, то следующие десятилетия – временем ускоряющегося регресса и упадка с мизерабельными результатами преемницы СССР в канун столетия Октябрьской революции. Эти результаты были практически запрограммированы поворотом 1967 г. – поворотом к попытке сотрудничества с хозяевами капиталистического мира со всеми вытекающими из этого внешними и внутренними последствиями, результаты которых мы начали в полной мере расхлёбывать после 1991 г. и расхлёбываем до сих пор. На рубеже 1960-1970-х годов организаторская (управленческая) деятельность номенклатуры, превращавшейся в закрытую группу, в квазикласс, оторвалась и от трудовой практики работников машинно-ручного труда (рабочих), и от трудовой практики наиболее передовых групп научно-технического труда. В результате организационноуправленческая деятельность утрачивала связь с реальностью и, как следствие, подбор кадров в ней приобретал всё более регрессивный характер, на что накладывалась их деидеологизация и деморализация. О том, что после смерти Сталина (за редкими исключениями, не делающими погоды) практически прекратилось сколько-нибудь серьёзное теоретическое осмысление и капитализма, и социализма, я уже не говорю. А ведь предупреждал Сталин: «Без теории нам смерть! Смерть! Смерть!».

До советской верхушки, опьянённой военным могуществом СССР и хлынувшими в страну нефтедолларами, не доходила простая вещь. Блокируя свой технический прогресс, превращаясь в замкнутую группу – новую господствующую группу, в новых «толстяков», всё более отделяясь и отдаляясь от народа, по сути противопоставляя себя ему в нарушение собственных же провозглашаемых идеалов и ценностей и интегрируясь в мировую капсистему, она совершает отложенное самоубийство. Тем самым она, высшая номенклатура, вступает на поле, на котором игра ведётся только по тем правилам, которые пишет и произвольно, в своих интересах меняет верхушка мирового капиталистического класса. Что ещё более важно, эта верхушка имеет как минимум трёхсотлетний (а по ряду параметров намного больше) опыт игр и борьбы на этом поле, и у новичка здесь шансов нет. Так опытные картёжники заманивают простаков, отдают им одну-две-три игры, а затем обдирают как липку и пускают по миру. Отсутствие реального представления о той силе, которая противостоит СССР, о её реальной организации, о надгосударственных структурах мирового согласования и управления – всё это убаюкало-убедило советскую верхушку, что с ней собираются играть на равных и долгосрочно. А «зелёненькие» из Международного отдела ЦК активно убеждали её в том, что с Западом надо дружить – их шкурные интересы совпадали с интересами Запада.

Риторический вопрос: а чем же в это время занимались КГБ, ГРУ и святая святых – партийная разведка и контрразведка под названием Комитет партконтроля? Неужели тем же самым?

Иными словами, превращаясь в замкнутую группу господствующего типа, советская номенклатура, даже не будучи буржуазией, функционально начала вливаться в мировой капиталистический класс, в потенции и перспективе превращаясь из хозяев мировой антикапиталистической системы в мелких хозяйчиков полупериферийного сырьевого сегмента капиталистической системы. Иного и не дано: в многовековом господствующем классе новичок может быть только «салагой», поглядывающим снизу вверх на «дедов». Всё просто: либо ты вместе с народом идёшь по пути прогресса, либо – пикник на обочине капсистемы. Брежневское руководство лишь оттянуло выбор, горбачёвское его сделало. В результате мы оказались там, где оказались, – у разбитого корыта, как и позднее самодержавие (ещё на трон посадить какого-нибудь придурка, и будет полное трагифарсовое повторение).

«Странные» закрытия решениями «партии и правительства», то есть советской верхушкой, проектов и целых прорывных направлений в конце 1960-х – начале 1970-х годов не ограничиваются приведёнными выше примерами. Так, в 1968 и 1973 гг. спецпостановлениями Политбюро ЦК КПСС были прекращены работы по созданию советских ЭВМ, в том числе персональных компьютеров (якобы подразумевалось: всё украдём у американцев, однако дело в том, что на тот момент мы существенно обгоняли США по данному направлению). Были остановлены – навсегда – перспективные разработки в биологии, генетике, трансплантологии, медицине. И уж совсем поразительно следующее: есть информация, что часть документации ушла (была передана) по каналам спецслужб на Запад. Значит ли это, что мы имеем дело с широкомасштабным предательством? Скорее всего нет, не значит. Дело также не в личных отношениях в высших эшелонах власти СССР. Так, автор великолепной биографии Челомея (вышла в серии «ЖЗЛ» в 2014 г. и почти сразу стала библиографической редкостью) Н. Бодрихин обращает внимание на личную неприязнь секретаря ЦК КПСС Д.Ф. Устинова к конструктору. Факт действительно имел место, главное, однако, не в этом.

Отказавшись от рывка в посткапитализм, советское руководство по сути решило интегрироваться в мировую систему и, планируя потеснить в ней Запад, двинулось по пути размена научно-технических достижений на доступ к финансовой сфере Запада, на активное участие в ней. И действительно, во второй половине 1960-х – первой половине 1970-х годов, во-первых, начинается расширение сети Совзагранбанков в Европе; во-вторых, активизируется деятельность этих и других советских банков; в-третьих, начинают расти (как это выяснилось после 1991 г.) советские вклады в западных банках. Если к этому добавить, в частности, тот факт, что в 1960-е годы одним из самых деятельных банков лондонского Сити был Московский народный банк во главе с А.И. Дубоносовым и что без деятельности этого банка и вообще без СССР евродоллар едва бы так быстро встал на ноги, то картина в целом проясняется.

Остаётся только сожалеть, что советская верхушка с её маленькими и коротенькими, как у Бурати-но, мыслями посчитала не просто равноценным, но выгодным (по-видимому, полагала, что переторговала, перехитрила Запад) обмен прорывных научных и технических разработок на доступ в такую сферу, в которой, повторю, она в принципе не могла выиграть. По сути это был размен стратегии на тактику, будущего – на настоящее, идеального – на материальное. Необразованность советской верхушки, низкий уровень культуры (в широком смысле слова), узкий кругозор, вульгарный материализм и, конечно же, отсутствие стратегического видения – всё это, помноженное на квазиклассовый интерес и наличие привластных и хозяйственных групп, заинтересованных в превращении советской экономики в донора Запада, и привело её в конечном счёте к капитуляции. СССР не только не воспользовался плачевным положением Запада и особенно США на рубеже 1960-1970-х годов, но по сути в течение всех 1970-х годов помогал им из него выбраться. И это вместо того, чтобы если не «уронить» США, то максимально ослабить. Получив передышку в виде де-танта и перегруппировавшись, США с приходом Рейгана начали «последний и решительный бой» с Советским Союзом.

Обратим внимание на то, что главным аргументом в пользу сворачивания прорывных работ Челомея в оборонке был курс на разрядку напряжённости с Западом; утверждалось, что дальнейшее развитие этих разработок противоречит этому курсу вообще и советско-американскому договору СНВ-2 в частности. Договор был заключён в 1972 г. и именно в этом году были окончательно похоронены разработки Челомея – всего через пять лет после прохождения в 1967 г. точки невозврата. Иными словами, будущее системы и страны приносилось в жертву квазиклас-совым интересам номенклатуры, ориентирующейся на улучшение отношений с Западом и интеграцию СССР в капиталистическую систему по финансовой, сырьевой и другим линиям. Ясно, что наиболее вероятным результатом такой интеграции был демонтаж советского строя, системного капитализма с последующим разрушением и распадом СССР. Показательно, что 1967 г. был отмечен двумя знаковыми событиями во внешней сфере, отражавшими поворот советского руководства к курсу на сближение с миром капитализма, его хозяевами. Во-первых, это визит А.Н. Косыгина в США, где он встретился с президентом Л. Джонсоном; во-вторых, это встреча будущих активных членов Римского клуба (создан в 1968 г.) с представителями советского руководства. Знаковый был год.

8

Стадиально новая модель советского общества – уже не просто антикапиталистическая, но посткапиталистическая (и «постиндустриальная») – была не только решением накопившихся за послевоенный период проблем (обратная сторона советского «экономического чуда» и угрожающая самому антикапитализму превращением пусть жестокого, но народного, сталинского социализма в номенклатурный, квазиклассовый, брежневский), но и единственным способом прогрессивного, качественнопоступательного развития самого советского общества, сохранения его как такового и его исторических завоеваний. Это развитие предполагало серьёзные изменения в конфигурации и типе власти и производственных отношений, метаморфозы номенклатуры и неизбежное наступление странного для её представителей будущего мира. Чтобы не допустить этого, номенклатура по сути заняла антикоммунистическую (с точки зрения исторической перспективы) позицию и в год 50-летия Октябрьской революции встала на пути Будущего.

Тот, кто не идёт вперёд, неизбежно катится назад. В данном случае речь идёт о том, что нередко именуют «капиталистическим откатом». Разумеется, советское руководство 1960-1970-х годов о таком откате не помышляло; напротив, оно стремилось законсервировать ситуацию, «озастоить» её, что и было исполнено Брежневым сотоварищи. Застой, однако, – и в этом его природа – относительно быстро сменяется регрессом. Брежневское поколение оказалось последним, воспользуемся названием знаменитого рассказа Р. Шекли, «поколением, достигшим цели». Достижение цели вывело Большую систему «СССР», подобно васнецовскому витязю, к распутью. Как любая нелинейная система, – прав С. Карелов – СССР имел три варианта выбора дальнейшего развития:

1) вертикальный сложный аттрактор – прогрессивное развитие по имманентному для системы (социализм – коммунизм) восходящему пути развития («путь вверх»);

2) плоскостной («горизонтально-боковой») аттрактор, консервирующий достигнутое («путь вбок»);

3) примитивный аттрактор – падение кривой развития, нисходящая ветвь, то есть упрощение, деградация и саморазрушение («путь вниз»).

Возможность принятия вертикального варианта совноменклатура похоронила по вполне классовым (или, если угодно, социально-групповым) эгоистическим причинам. Выбран был плоскостной аттрактор – развитие вбок в той же плоскости. Этот вариант, кстати, хорошо описан Стругацкими в «Хищных вещах века» (ведь говорил А. Стругацкий, что они с братом пишут не о будущем, а о настоящем, только зашифровано: sapienti sat. Так, умнознающий сможет разглядеть в перипетиях некоторых романов «поздних Стругацких» противостояние Международного отдела ЦК КПССС и Первого главного управления КГБ, да и многого другого – нужен «ключик»).

Проблема с «горизонтальным» вариантом, однако, заключается в том, что он не может существовать долго, со временем он, как правило, сваливается в третий вариант – в примитивизацию-деградацию. Результатом кризиса системы с основой в качестве такого аттрактора с максимальной вероятностью является исход в понижение организованности. Именно это произошло с нашей страной: после двух десятилетий зигзагов по плоскости во главе с маразматеющими стариками, на фоне которых глуповатый, но активный (т. е. не старый) болтун Горбачёв выглядел молодцом, прежняя система разрушилась и из её элементов был собран примитивный вариант, алгоритм и цель существования которого – поедание и проедание того, что осталось от прежней системы. Каждая новая фаза проедания ведёт к упрощению того, что осталось. Этот процесс приобретает кумулятивный характер, система утрачивает системные характеристики, проходит точку невозврата, превращается в объединение, поддерживаемое лишь внешним воздействием, а затем приобретает вид множества не связанных простых элементов. Прошла ли РФ точку невозврата – вопрос открытый, однако оснований для оптимизма очень мало.

Нарушение социумом, будь то в результате восстания низов или реализации проекта (заговора) верхов, имманентной траектории развития, адекватной его социальной природе, генерирует деструктивные процессы, эволюция меняется на инволюцию (в лучшем случае), а системообразующий элемент социума приобретает черты патологического субъекта (квазиразумного актора), который начинает работать в основном на себя. Это во многом характеризует брежневскую номенклатуру с её слоями-прилипалами (0,5 млн. семей, то есть около 2,5 млн. чел., что составляло 1 % населения), в ещё большей степени – горбачёвскую команду с самого начала её деятельности (отсюда и результаты – Ю. Нагибин уже в 1986 г. записал, что в стране идёт «неудержимый распад материи и расход духовной сути») и практически полностью характеризует постсоветские господствующие группы, окончательно сформировавшиеся в последнее десятилетие – после того, как все попытки и надежды сотворить нечто вроде корпоративного государства оказались тщетны. Вместо корпоративного государства оформилось корпорация-государство, «общность», специализирующаяся, как метко заметил В. Цымбурский, на «утилизации государства Россия».

Закукливающаяся система, утрачивающая внутренние стимулы развития, начинает развиваться по чужой логике, по логике внешней по отношению к ней и нередко враждебной к ней или, как минимум, несовместимой с ней системы. Как отмечают И.Ю. Сундиев и А.Б. Фролов, в результате проникновения чужого в утрачивающую свои смыслы и содержание систему эта последняя начинает приобретать аномальную форму[236], меняется не только социотип, но также психотип, а в крайних случаях – генотип. По любому начинается процесс упрощения системы, проедания её субъектом, потерявшим цель, а следовательно, субъектные качества и превратившимся в патологического актора мародёрско-паразитического типа. С определённого момента, поскольку почти ничего не создаётся, единственным способом существования такого актора становится безудержное и бесконтрольное в режиме социального безумия проедание-разграбление-разрушение уже созданного. По сути это кризисная фаза развития с потенциалом превращения в терминальную. В любом случае она характеризуется учащением негативных явлений и ростом ориентации различных слоёв на пассивные формы поведения и потребления. Потребление и передел почти полностью торжествуют над производством (созиданием).

В этом плане интересно взглянуть на историю Большой системы «СССР» сквозь призму соотношения производственных и потребленческих ориентаций социума, прежде всего его верхов. 1930-1950-е годы – это, безусловно, период торжества производственных ориентаций над потребительскими. В 1960-е годы возникло нечто похожее на меняющееся равновесие, а 1970-1980-е – это победа потребленческо-трофейных ориентаций. Недопотребление 1930-1960-х годов в ситуации утраты смыслов и целей общества в 1970-е годы обернулось, с одной стороны, перерождением верхов, с другой, безудержной погоней значительной части населения за материальным, за «шмотками», за «дефицитом»; маятник качнулся в противоположную сторону: идеологизация 1930-1950-х годов обернулась деидеологизацией и ростом цинизма и пофигизма, то есть социальной патологизацией. При таких настроениях рынок и примитивно, в виде сырно-колбасного изобилия, воспринимаемый капитализм показались желанными огромной массе населения как либо альтернатива социализму, либо (чаще) как желанная добавка к его завоеваниям, которые население СССР стало воспринимать как данность, как то, что будет всегда.

Все эти изменения, однако, вплоть до конца существования СССР имели своей основой производство. А вот в РФ в основе триумфа потреблятства лежало уже не столько производство, сколько эксплуатация природы, «проедание» созданной в советский период производственной базы, экспроприация населения, то есть социально узаконенный грабёж (обнулившее сбережения повышение цен в 1992 г., залоговые аукционы и многое другое).

Результаты отказа в конце 1960-х годов от перехода к посткапитализму не замедлили сказаться: номенклатура стала пытаться решать проблемы структурного кризиса социализма несоциалистическими методами – рыночными, т. е. такими, которые в СССР традиционно считали капиталистическими. Ещё в самом начале 1960-х годов в ходе дискуссий о путях развития советской экономики, ряд экономистов (в частности, Е.Г. Либерман) верно указывали на реальные проблемы и сбои тогдашней модели социалистического планирования, говорили о необходимости отхода от планирования и «внедрения элементов рыночного регулирования». Б отличие от этого система ОГАС В.М. Глушкова предлагала социалистическое планирование более высокого, «кибернетического» уровня.

Отказ от неё объективно толкал номенклатуру в рыночном направлении, тем более, что по уровню культуры и мышления (прежде всего стратегического) послесталинское советское руководство реально не представляло себе, что такое капитализм, в лучшем случае полагало, что это нечто вроде НЭПа, который многие из них помнили. Оно просто не понимало, что никакие «элементы» чего-либо невозможно внедрить в ту или иную систему, поскольку либо они станут элементами этой системы, утратив своё качество (так и произошло с провалившейся так называемой «реформой Косыгина»), либо сломают систему (как это произошло в 1987–1991 гг.); наконец, плохо просчитывало последствия своих шагов. А вот умные и дальновидные современники хорошо представляли, чем грозит советскому обществу рыночнизация под маской демократии. Ещё в 1971 г. экономист Я.А. Певзнер писал в дневнике, что последствия будут таковы: «С государственной точки зрения развал немедленный и неотвратимый: кроме Белоруссии все вышли бы из Союза… В социальном смысле – немедленное и неотвратимое возрождение мелкой собственности и крупной частной торговли. В общежитейском смысле – все потенциальные силы гангстеризма во всех его разновидностях в действии». И ведь как в воду глядел!

Практически все попытки «усовершенствовать социализм» в СССР на рыночных рельсах провалились. Это и «реформа» Косыгина – Либермана (на Западе эту совокупность разрозненных, плохо продуманных и мало связанных мер назвали «либер-манизацией» советской экономики) 1965–1971 гг.; реформа оптовых цен 1967 г.; ряд других мероприятий. Неудивительно, что «реформа» с её псевдорыночными методами уже в 1971 г. зашла в тупик и была свёрнута, поскольку создавала больше проблем, чем решала, – причём проблем как общеэкономического характера для общества в целом, так и социального характера для номенклатуры; в частности, номенклатура стремилась не допустить увеличения общественной роли научно-технических кадров и самостоятельности трудовых коллективов. Впрочем, в этом плане страхов было больше, чем реальной угрозы: псевдорыночные мероприятия не могли стать серьёзным фундаментом для подобного рода изменений.

Какое-то время экономический курс номенклатуры топтался на месте, однако произошедший (точнее: созданный заинтересованными группами по обе стороны не только океана, но и, по-видимому, «формационного барьера») нефтяной кризис 1973–1974 гг. принёс СССР огромные доходы (только в 1974–1975 гг. порядка 170–180 млрд, незапланированных «нефтяных» долларов). Это имело троякий результат. Во-первых, какая-то часть номенклатуры успокоилась и решила, что на нефтяных деньгах можно жить долго, а потому не стоит заморачиваться по поводу «реформ», «совершенствования социализма» и т. п. «Симплициссимус» Н.В. Подгорный – председатель Президиума Верховного Совета СССР и по совместительству главный доминошник Политбюро ЦК КПСС – почти афористически сформулировал эту мысль в разговоре с А.Н. Косыгиным.

Во-вторых, определённая часть номенклатуры (а вместе с ней – определённый сектор советской экономики) начала ускоренно интегрироваться в мировой рынок по нефтяной линии, функционально превращаясь в советский сегмент мировой капиталистической корпоратократии с вовсе не антикапиталистическими интересами. Таким образом, к сегментам номенклатуры, связанным с мировым капиталистическим классом по линии финансов и торговли драгметаллами и алмазами, добавился нефтяной сегмент, что, безусловно, подтолкнуло процесс интеграции СССР в мировую капсистему, а часть советской номенклатуры, пусть функционально, – в мировой капиталистический класс. В перспективе это стало дополнительным, внешним фактором превращения социалистического застоя в капиталистический откат, плоскостного аттрактора – в деградационно-примитивный.

В-третьих, при всём провале косыгинской реформы принципы её проведения внедрили в головы многих партноменклатурщиков и хозяйственников, не говоря уже о части совинтеллигенции, мысль о принципиальной возможности исправления социализма рыночными методами. Такая постановка вопроса имплицитно предполагала в качестве бесспорных три тезиса: а) социализм – неправильный строй, подлежащий исправлению; б) средства исправления – рыночные, несоциалистические; в) следовательно, правильная экономика – рыночная, а правильный строй – капитализм (поскольку в советском сознании, будь то простой люд, научный или номенклатурный, рынок ассоциировался с капитализмом). Таким образом, в идеологическом плане последствия косыгинской реформы оказались – так вышло – не чем иным, как диверсией, результаты которой сработали в годы перестройки на разрушение системы и реставрацию полукапитализма в уродливых и криминальных формах. О потенциале «буржуазного перерождения» верхушки в лице её второго (дети) и третьего (внуки) поколения я уже не говорю.

9

Интересно, что в своё время возможность и даже высокую вероятность капиталистического реванша в СССР предсказал не кто иной, как АД. Троцкий, а опасения такого рода высказывал не кто иной, как И.В. Сталин. Как мы видели, отказ от посткапитализма совпал (вовсе не случайно) с завершением к середине 1960-х годов оформления номенклатуры в слой-для-себя, в квазикласс, после чего началась её инволюция или, если угодно, контрреволюция; контр – с точки зрения логики системного антикапитализма, который в этом процессе начал утрачивать черты и системного целого, и антикапитализма. Закономерным финалом стали горбачёвщина и ельцинщина. Начальную фазу процесса перерождения, отчасти смазанную, отчасти затушёванную борьбой за власть в 1930-е годы (то есть тем, что пытаются представить в виде «сталинских репрессий», Большого террора и т. п.) и Великой Отечественной войной, зафиксировал в конце 1930-х годов Троцкий. Уже тогда он писал: «Режим СССР заключает в себе… ужасающие противоречия…он продолжает оставаться режимом переродившегося рабочего государства. Политический прогноз имеет альтернативный характер: либо бюрократия, всё более становящаяся органом мировой буржуазии, опрокинет новые формы собственности и отбросит страну к капитализму, либо рабочий класс разгромит бюрократию и откроет выход к социализму».

Как мы знаем, в истории СССР в конечном счёте реализовался первый вариант: всё с той же середины 1960-х годов, а отчасти раньше советская номенклатура интенсифицировала процесс своей интеграции в мировую капиталистическую систему, определённая часть номенклатуры действительно стала функциональным органом мировой буржуазии и, совершив в 1989–1993 гг. контрреволюционный поворот, отбросила страну в дикий, отсталый, кланово-криминальный олигархический квазикапитализм.

Выходит, по логике Троцкого, рабочий класс потерпел поражение? Не совсем точная формулировка. Ведь сам Троцкий в одной из последних, «закатных» своих работ объяснял перерожденческие процессы в СССР следующим образом: «Мы вынуждены будем признать, что дело не в отсталости страны и не в империалистическом окружении, а во врождённой неспособности пролетариата стать правящим классом». Откуда же поражение, если рабочий класс исходно, имманентно не мог стать правящим классом? Здесь необходимо добавить следующее. Во-первых, дело, конечно же, отчасти и в отсталости, и в империалистическом окружении. Во-вторых, если пролетариат исходно неспособен стать правящим классом, то:

а) какова природа русской революции октября 1917–1922/1939 гг.?

б) какова была социальная природа советского общества во времена НЭПа, когда Троцкий был у власти? Ведь перерождение началось уже тогда – НЭП был его формой. Этот процесс, в частности, великолепно изобразили в один и тот же год в художественной литературе в романе «Зависть» (1927 г.) Ю. Олеша, показавший, как вчерашние революционеры-борцы против «толстяков» Просперо и Тибул превращаются в новых «толстяков», а в научной – Ю. Ларин (Лурье) в работе «Частный капитал в СССР»;

в) кто может быть реальным субъектом создания новой, то есть посткапиталистической системы? Сама буржуазия, которая в таком случае самоуничтожается как буржуазия, перестаёт быть таковой?

Оставляя эти вопросы без ответа – для дискуссии, зададимся другим вопросом: понимал ли Сталин угрозу перерождения номенклатуры и поворота социализма в сторону капитализма? Безусловно, понимал, не хуже, чем Троцкий. Именно этим пониманием продиктована его теория усиления классовой борьбы по мере продвижения по пути социалистического строительства. Вождь, конечно же, имел ввиду формирование того слоя, который он именовал «проклятой кастой». Сталин, по-видимому, полагал, что жёсткий контроль со стороны «подсистемы страха» над партноменклатурой позволит отсекать загнивающие сегменты; кроме того, в конце 1940-х годов он вернулся к своей идее конца 1930-х о перемещении реальной власти от партаппарата, партноменклатуры, которой оставлялись идеология, пропаганда и подготовка кадров, в Совет министров. Однако после смерти Сталина партаппарат во главе с Хрущёвым взял верх, подмяв под себя и «подсистему страха» (после убийства Берии в 1953 г.), и Совет министров (1955 г.), и армию (1957 г.).

Не имея более сдержек и противовесов и утратив страх, номенклатура к середине 1960-х годов в целом завершила тот путь, на который вступила ещё при Сталине и который Сталин пытался заблокировать, однако слой оказался сильнее и не позволил антикапиталистической системе превратиться в посткапиталистическую, сначала законсервировав процесс («застой»), а затем активизировав классовую борьбу – свою, в своих интересах борьбу, sein Kampf, развернул его в противоположную сторону («перестройка»).

Пророческими оказались слова вовсе не друга России и русских Троцкого: «Советская олигархия имеет все пороки старых господствующих классов, но не имеет их исторической миссии». Постсоветская олигархия – фарсовое проявление этой трагической ситуации, мы имеем дело уже не с перерождением, а с социальным вырождением. Если в 1960-1970-е годы на смену сталинским «соколам» и лауреатам пришли их дети-мажоры (за энным количеством исключений – «социальный хлам», как заметил в своём дневнике актёр Г. Бурков), если в 1970-1980-е годы настало время «внуков»-дельцов и фарцовщиков по сути, по жизни, то в 1990-е – нулевые годы им на смену пришли бандиты, бригады различных социальных уровней и рангов, начавшие грабить и распродавать советские активы. Пророческими оказались и слова Сталина, незадолго до смерти обращённые к соратникам, – слова о том, что после его смерти империалисты их как котят обманут и передавят. Впрочем, нередко обманывают тех, кто готов обмануться, в том числе и из-за корыстных социально-групповых интересов.

10

Отказ номенклатуры от посткапиталистического перехода происходил в условиях нараставшего с начала 1960-х годов идеологического и идейного кризиса советского общества (и самой номенклатуры), кризиса советского общественного сознания. Более того, данный отказ этот кризис углубил, обострил и расширил. В то же время он стимулировал размышления и дискуссии о том, как должно развиваться советское общество, какими путями идти в будущее. Споры эти велись в среде интеллигенции и, повторю, их общим фоном были негативные изменения в социуме и общественном сознании; прежде всего, речь идёт об утрате частью общества (в том числе частью номенклатуры и интеллигенции) веры в советскую идеологию, в идеалы социализма. Это проявилось, например, в праздновании 50-летия Октября (1967 г.) и в ещё большей степени – 100-летия со дня рождения В.И. Ленина. Эти помпезно отмечаемые властью события породили массу анекдотов, снижающих, профанирующих («карнавализирующих») идеологию и саму власть, показали, что помимо революции и социализма нужны ещё и иные сплачивающие ценности, непосредственно связанные с общей памятью и идентичностью. Такой ценностью на рубеже 1960-1970-х годов становится Великая Отечественная война, победа в ней – наша Победа.

Иными словами, на рубеже 1960-1970-х (и тем более в 1970-е годы) революционно-социалистической героики, связанной с ней романтики, уже не хватало, и номенклатурные идеологи сделали ставку на героику Великой Отечественной. Это был не только правильный ход, но и восстановление исторической справедливости по поводу роли и значения Великой Отечественной войны не только в советской, но вообще в русской истории. Проблема, однако, заключалась в том, что из советского общества 1960-х уходила не только революционно-социалистическая героика, но героика вообще, и это чётко отразилось в киноискусстве. «Галерея мужественных образов героев революции, войны и первых пятилеток, – пишет В. Белов, – сменилась в конце 60-х годов обыденными персонажами, изображавшими портреты наших современников – обычных рабочих и служащих. Что же это были за портреты? Безвольный и бесхарактерный Аркадий из фильма «Начало», бестолково мечущийся между двумя властными женщинами; ни рыба, ни мясо, да вдобавок ещё и пассивный пьяница Женя из культовой комедии «Ирония судьбы», «мужественно» покинувший в одну ночь сразу двух своих «ненаглядных»; тяжело пришибленный жизнью, с вечно заискивающей улыбкой и бегающими глазками убогий Толик из «Служебного романа», безуспешно пытающийся сделать карьеру альфонса; недотёпа Вася со своим соседом дядей Митей из фильма «Любовь и голуби», вынужденные затравленно прятаться от своих собственных законных жён, чтобы пропустить по кружечке пива в выходной день, и многие другие, представляющие собой жалкую пародию на сильную половину рода человеческого».

Разумеется, одной из причин такой метаморфозы послевоенного поколения – прав В. Белов – стало то, что острый послевоенный дефицит на мужчин снизил планку предъявленных к советским мужчинам качеств. Плюс преимущественно женское окружение и женское же по преимуществу воспитание подрастающих мальчиков, превращение школьного учителя в женскую профессию плюс трусливый избыточный пацифизм («лишь бы не было войны») – всё это вело и к демаскулинизации, и к дегероизации. Однако главной причиной дегероизации было то, что в середине – конце 1960-х годов номенклатура своим бытием, своими интересами, своей психологией закрыла героическую (сталинскую) фазу советской истории и не допустила возникновения другой героики, которую описали и предсказали советские фантасты второй половины 1950-х – начала 1960-х годов и которую можно было бы осуществить на фундаменте научно-технических достижений Глушкова, Филимоненко, Челомея и многих других.

Эрозия общественной морали усиливалась и зафиксированной в новой программе КПСС (XXII съезд, 1961 г.) установке на создание по сути социалистического варианта общества потребления (тезис о том, что одна из главных задач партии – обеспечить удовлетворение растущих материальных потребностей советских граждан). В то же время в СССР система массового производства требуемых товаров потребления не была достаточно развита, существенно отставала от роста запросов граждан, на всех не хватало, и нехватка компенсировалась «в тени» общества – теневым способом. Уже в 1970-е годы мы имели расцвет теневой экономики, которую на самом деле контролировали и использовали в своих интересах определённые структуры и группы Системы, главным образом – охранительные, что способствовало их разложению. Тем более что, как известно, пороки любых систем и так концентрируются в подсистеме защиты, и если (когда) начинает разлагаться инквизиция, церкви конец.

Удивительно ли, что социалистическое общество потребления, заявленное де-факто XXII съездом, уже через десяток лет обрело вполне различимые очертания в виде слоя советских «лавочников»? Только их экономической базой были не производство и собственность, а распределение, не официальный сектор, а теневой.

Сформировавшийся в 1970-е годы слой советских лавочников, о котором уже тогда написал в своём дневнике Леонид Филатов, обрёл несколько внешних символов, выражавших его суть и вкусы. Одним из таких символов писатель А. Константинов, автор ряда великолепных книг, включая блестящий политический детектив «Журналист», абсолютно точно назвал Аллу Пугачёву – символ «всепобеждающего хабальства»; когда примадонной становится тип вульгарно-скандальной бандерши – это, что называется, приехали. Место мастеров культуры уже в позднесоветское время постепенно начала занимать рвань. Именно это слово употребил Муслим Магомаев, отвечая в приватной обстановке (дело было в 1980-е годы) на вопрос, почему он перестал участвовать в концерта – уж 2–3 раза в год вполне мог бы: и голос, и мастерство, и здоровье позволяли. Не позволяли чувство собственного достоинства, эстетики и социальной брезгливости: Магомаев ответил, что не может выходить на сцену вместе с «этой рванью».

Каков слой, особенно ставший господствующим, такова и культура, точнее – в данном случае – «культурка-мультурка». Похабень 1990-2000-х годов выросла из сора 1970-1980-х годов, только тогда хабальство неолавочников сдерживалось остатками социальной дисциплины и идеологии, а после 1991 г. барьеры реальной культуры были сметены и трофейно-мародёрные установки стали доминантой даже в той области, которую называют культурой.

Потребности «лавочников» формировались не системой работ советского общества с его приматом производства средств производства, а системой работ капиталистического Запада, выглядевшего в глазах этой публики как шмоточный (а следовательно, и социальный) рай. Удовлетворение материальных потребностей оказалось тесно связанным либо с капиталистической заграницей, либо с тенью, изнанкой социализма. «Лицевому» социализму в такой ситуации места вообще не оставалось. И если в 1960-е в Москве за валюту и чеки «Берёзки» можно было купить многое, то в 1970-е – практически всё. Но могли это себе позволить далеко не все, а только те, кто был связан по работе с заграницей и фарцовщики различного рода. Впрочем, и эта публика не могла позволить себе в плане удовлетворения материальных потребностей то, что было доступно номенклатуре.

Номенклатура, декларировав заботу об удовлетворении материальных потребностей советских граждан, свои потребности удовлетворяла вовсе не декларативно (спецраспределители, закрытые магазины, загранпоездки). Ясно, что это не могло не порождать цинизм и безыдейность как на верхних, так и на нижних ступенях социальной пирамиды и противопоставлять номенклатуру и население. «Они уже и так при коммунизме живут» – так нередко народ характеризовал положение номенклатуры.

В 1977 г. партноменклатура сделает важный шаг на пути дальнейшего оформления особого положения себя в качестве квазикласса – конституционно ликвидирует определение советского государства как «диктатуры пролетариата». Вместо этого Советский Союз был провозглашён «общенародным государством», «ведущей силой которого выступает рабочий класс». Тут же подчёркивалось, что при этом, однако, «возросла руководящая роль Коммунистической партии – авангарда всего народа». Таким образом, рабочий класс был лишён положения субъекта диктатуры, ему была оставлена некая ведущая роль, а роль КПСС, напротив, возросла, причём в качестве авангарда уже не рабочего класса, а всего народа. Если ранее, по крайней мере, формально-теоретически руководящая роль компартии обусловливалась тем, что она выступала авангардной частью рабочего класса, то теперь эта роль приобретала самодовлеющий характер, что абсолютно адекватно отражало превращение партноменклатуры в квазикласс. А рабочий класс растворялся в народе, пусть и в качестве его ведущей силы, т. е. его роль и значение снижались. Более того, партия (партноменклатура) и пролетариат, ранее объединённые в диктатуре пролетариата, теперь как бы разводились.

Если Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков), ВКП(б) по Конституции 1936 г. осуществляла власть от имени пролетариата, с которым большевики связывали себя социально, политически и формально-идеологически, то по Конституции 1977 г. Коммунистическая партия Советского Союза, КПСС уже не связывала себя непосредственно с рабочим классом, что было альфой и омегой большевистской традиции. Впрочем, уже в 1952 г. на XIX съезде компартия перестала называться большевистской, поменяв название ВКП(б) на КПСС. По сути это был первый формальный шаг партноменклатуры в том направлении, которое привело к «депролетаризации» партии в Конституции 1977 г. – этому предшествовала «дебольшевизация», произведённая за четверть века до этого. Не случайно Сталин был против переименования партии, как и против созыва съезда в 1952 г. – он планировал более поздний срок; отсюда и его поведение на съезде, демонстративно отстранённое отношение к происходящему. Однако и по вопросу о сроках созыва съезда, и по вопросу изменения названия партии, устранявшего слово «большевистский», тесно связанное с народным социализмом, Сталин потерпел поражение от номенклатуры, как и в 1937 г., когда её верхушка сорвала его попытку провести закон об альтернативных выборах, а затем, для большей верности развернула массовый террор. На него Сталин с некоторым опозданием ответил террором по верхам, «огнём по штабам»; по завершении последнего началась «бериевская оттепель» 1938–1939 гг.

Вообще нужно отметить просто-таки удивительную десятилетнюю периодичность в действиях партноменклатуры по обеспечению/завоеванию квазиклассовых позиций, квазиклассового качества. В 1937 г. партноменклатура во главе с такими (будущими) «стахановцами террора», как Эйхе, Хрущёв, Постышев и другие, срывает попытку подведения юридического основания под социальную базу народного социализма. В 1947 г. саботирована инициатива Сталина по разработке новой, более демократичной Конституции и нового Устава партии; правда, здесь на партноменклатуру сработало ухудшение международной обстановки – начало Холодной войны. В 1957 г., разгромив так называемую «антипартийную группу», лидер партаппарата Хрущёв устранил тех деятелей, которые были связаны не просто со сталинской, а с большевистской эпохой в истории партии и СССР, с моделью «народного социализма», «последними солдатами» которого – как бы к ним ни относиться – были «антипартийцами»; только вот «анти» они были по отношению к «партии» номенклатурного социализма. В 1967 г., как уже было показано, партноменклатура заблокировала переход к посткапитализму, т. е. путь построения коммунистического общества. В 1977 г. брежневская Конституция зафиксировала «развод» КПСС как организации власти «номенклатурного социализма» и рабочего класса. Наконец, в 1987 г. июньский пленум ЦК КПСС своими экономическими решениями подписал смертный приговор советской экономике, советской власти и системному антикапитализму. Перерождение, о котором так долго говорил Троцкий и которого так опасался Сталин, свершилось. Точнее, завершилось: из тела социализма с кровью и слизью вывалился отвратительный Чужой, многие десятилетия питавшийся плотью и кровью системы, могильщиком которой – при попустительстве народа, населения – он выступил. Могильщиком и пожирателем-мародёром-утилизатором того, что осталось. Пятидесяти лет (с 1937 по 1987) партноменклатуре хватило на то, чтобы превратится в квазикласс и превратить суровый народный социализм в грязно-оттепельно-застойный номенклатурный социализм, а затем – в не менее грязный, но ещё более уродливый, чем дореволюционный российский, капитализм. В течение столетия (1917–2017 гг., с 1967 г. посерединке) колесо русской истории сделало полный оборот – 360°. То немногое, что отличает РФ от Российской империи и не позволяет Западу разделаться с ней так же, как с самодержавием в феврале 1917 г., – ядерное оружие, существующий до сих пор советский человек и, пусть в искорёженном виде, но до сих пор сохраняющиеся геополитические результаты советской победы 1945 г. – суть достижения народного социализма сталинской эпохи и её инерции, сохранявшейся до середины 1960-х годов.

Во время горбачёвщины отчуждение народа от власти, о котором шла речь, станет одним из факторов, который противники, а проще говоря – враги системы направят против неё в качестве оружия, используя «втёмную» народ с его социалистическими представлениями о социализме и справедливости, чтобы этот социализм разрушить и сварганить на его месте несправедливый по определению капитализм. Во время горбачёвщины именно «лавочники» и либерально настроенные представители совинтеллигенции станут массовой базой перестройки, обеспечив реализацию соблазна «демократии, рынка и прав человека». Но именно они, этот (статистически) средний слой советского общества пойдут под нож в условиях поздней горбачёвщины и ельцинщины, вынужденные становиться «челноками», массово вылетая с работы и т. п. Ведь сказано же: «Невозможно не прийти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят» (Лук. 17.1).

11

Уже в 1960-е годы, чувствуя серьёзное расхождение «слова» (идеология) и «дела» (реальность) и ощущая кризисные явления (хотя «что-то не так» ещё не превратилось в «нет, ребята, всё не так, всё не так, ребята»), определённые сегменты советской интеллигенции, как связанные с властью, так и относительно автономные от неё (насколько это было возможно в советской системе), начали обсуждать острые социальные проблемы, пути развития страны. Одной из первых дискуссий, в которой косвенно нашла отражение социальная проблематика, были споры «физиков и лириков». Впрочем, социальное в этой дискуссии касалось в большей степени вопроса самоопределения, идентификации советской интеллигенции, её места в обществе, чем проблемы оценки этого общества и перспектив его развития.

Эти вопросы нашли отражение в феномене шестидесятничества.

Шестидесятники, представлявшие собой не столько оформленную группу или движение, сколько скорее совокупность людей с определёнными настроениями и взглядами, выступали как более или менее ярые антисталинисты. Их идеалом был чистый (по их мнению) ленинский социализм, который (по их мнению) был предан, деформирован и извращён Сталиным. Призыв к возврату в трактуемые ими в романтическом плане временам революции, Ленина, гражданской войны свидетельствует о нескольких вещах. Во-первых, шестидесятничество – это утопия. Во-вторых, это реакционная утопия, поскольку она ориентировала общество на реставрацию таких порядков, которые уже дважды были преодолены самим этим обществом – сначала в сталинское время, а затем в хрущёвское. Изображая из себя оппонентов и критиков власти, шестидесятники на самом деле в большинстве случаев были привластной, прикормушечной публикой. Их антисталинская установка совпадала как с общеноменклатурной (неприятие сталинской системы в силу незафиксированности в ней гарантий даже физической безопасности господствующей группы советского общества, не говоря об экономических), так и с установками либеральной фракции номенклатуры: «ленинские нормы» – т. е. коллективное олигархическое правление; большая открытость миру (т. е. читай: Западу); более либеральные порядки и в то же время элитарность. В-третьих, шестидесятничество – это попытка создания неофициальной элитарной идеологии советского общества, на базе которой смыкались либеральная номенклатура и либеральная совинтеллигенция, противопоставлявшие себя как «консерваторам» (сталинистам), так и населению (народу).

Шестидесятники сыграли большую роль в фальсификации советской истории и в перестроечном разрушении СССР, не говоря уже об идейной подготовке этого разрушения, чем сработали на определённую часть советских номенклатурщиков и спецслужбистов, по сути – кто невольно, а кто и вольно, инициативно – выступив их агентурой. Шестидесятники создали миф не только об СССР, но и о самих себе как борцах за свободу, противостоявших произволу номенклатуры, нарисовали фальшивую картину одного из базовых конфликтов верхнего сегмента советского общества того времени.

Согласно шестидесятнической схеме, главная ось 1960-1970-х годов – это противостояние либеральной интеллигенции (то есть шестидесятников) и консервативной («тоталитарной») власти. Конечно же, это не соответствует действительности: не было никакого противостояния и не было у шестидесятнической интеллигенции никакого проекта, который они могли бы противопоставить системе. Они сами были элементом системы, могли существовать только в ней и за её счёт, разве что в «красной» системе они фрондёрски носили не ярко-красное или – верх смелости – ярко-розовое. Об этой группе интеллигенции В. Кормер в статье «Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура» писал, что она «не стала выступать при Советской власти не только оттого, что ей не давали это сделать, но и оттого, в первую очередь, что ей не с чем было выступить»; она, добавлю я, не была экзистенциально самостоятельной, не то что самодостаточной; она была – изнанкой системы. Как писал тот же Кормер, имея в виду именно шестидесятническую интеллигенцию, ей «нечего было противопоставить коммунизму, в её сознании не было принципов, существенно отличавшихся от принципов, реализованных коммунистическим режимом».

У совинтеллигенции, разумеется, прежде всего у её либеральной части, действительно было раздвоенное сознание. С одной стороны, она разделяла ряд принципов коммунизма, особенно тех, которые позволяли ей поддерживать её элитарный статус. С другой стороны, она критиковала всё тот же коммунизм с буржуазных позиций. Это специально подчеркнул в блестящем эссе «Будущее интеллектуалов и восхождение нового класса Элвин Гулднер. «Советская интеллигенция, – писал он, – громко претендуя на то, что она носитель необыденного сознания, идеологически полностью остается в пределах того, что было свойственно буржуазии в начале XIX в., присваивая весь буржуазный идеологический фольклор, то есть продукт обыденного сознания буржуазии. К тому же не первоначальной кальвинисткой буржуазии, а более поздней, зараженной социальным дарвинизмом и перенявшей у старой аристократии все замашки «досужего класса» (Веблен). И уж тем более интеллигенция остается в пределах самого вульгарного обыденного сознания, когда разговаривает о самой себе.

Этот дефект сознания не сойдет советской интеллигенции с рук. Либо она не сумеет осуществить историческую роль, на которую претендует. Либо сумеет – но ко всеобщему несчастью. Потому что пока она не представляет собой реальной социальной (политической) силы, её ложное сознание – это её личное дело». В перестройку совинтеллигенция не стала реальной политической силой, но её использовали разрушители советской системы в качестве одного из таранов, убедив, что она именно таковой и является.

На самом деле в советской системе интеллигенция никогда не играла самостоятельную социальновластную роль, не была субъектом, она всегда была более или менее зависимой фракцией того или иного сегмента властных групп, номенклатуры. Это – во-первых. Во-вторых, с середины 1950-х интеллигенция была представлена не одной, а как минимум двумя группами – либеральной (частично с большим или меньшим антисоветским душком) и державно-патриотической (сразу о нескольких «крыльях» или «ликах» – социалистическом и почвенническом, «красном» и «белом»). Эту вторую группу с подачи либералов нередко называют либо «консервативно-охранительной», хотя «консерваторами» и «охранителями» в ней были далеко не все, пожалуй, даже не большинство, либо русско-националистической, причёсывая одной гребёнкой и патриотов, и националистов, и имперцев (причём разных типов – самодержавно-монархического и сталински-социалистического). Более того, либералы-шестидесятники государственников («охранителей») вообще выводили за рамки интеллигенции, поскольку право быть таковой оставляли только за представителями своего лагеря, якобы самостоятельного. На самом деле обе группы интеллигенции были в большей или меньшей степени зависимыми фракциями двух групп номенклатуры – «либералов» и «консерваторов» (опять же по шестидесятнической терминологии).

Суть жульнического трюка, проделанного «идеологами» шестидесятников в ходе создания мифа о себе любимых как «пупе земли» советского общества, такова: из сложной реальной картины власти и общества изымались либеральный сегмент номенклатуры (без которого ни «либеральная интеллигенция», ни шестидесятники, этот сегмент так или иначе обслуживавшие, не могли бы существовать) и «консервативная» интеллигенция. В результате на арене неравного противостояния оказывались консервативная, со склонностью к сталинизму власть («дракон») и либеральная интеллигенция («герой»).

Это как если бы А. Дюма-отец представил главный конфликт «Трёх мушкетёров» в качестве противостояния не Атоса, Портоса, Арамиса и д'Артаньяна, с одной стороны, и высокопоставленной команды во главе с кардиналом Ришелье, с другой, а противостояние этой команды со слугами мушкетёров – Гримо, Мушкетоном, Базеном и Планше. Ясно, что схема «слуги мушкетёров против Ришелье» «не прокатывает», а вот «либеральная интеллигенция», то есть обслуга (объективно, по функции) либеральной номенклатуры против консервативной верховной власти – «прокатывает». И на это очевидное напёрсточничество некоторые ловятся до сих пор.

Фрондирующие шестидесятники в своих идеалах и ценностях по сути совпадали с таковыми значительной части послесталинской номенклатуры: «комиссары в пыльных шлемах» коррелируют с «возвращением к ленинским нормам»; «нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим» – с «героизмом советского народа под руководством коммунистической партии» и т. д. Как умонастроение «шестидесятничество» части совинтеллигенции было в целом довольно безобидным для номенклатуры и, более того, полезным для неё. Этот, как сейчас модно говорить, дискурс, отличаясь от схемы «православие, самодержавие, народность» хотя бы тем, что не был официальным, эквивалентно сравним с ней, т. к. объективно работал на то, чтобы затушевать, заретушировать нарастающий разрыв между номенклатурой («партией») и народом, апеллируя к идее «доброго», якобы когда-то существовавшего «ленинского социализма», а потому выполнял важную системную («классовую») идеологическую функцию. В то же время шестидесятники, критикуя власть, полагали себя частью элиты, отличной от основной массы населения. В своём советском реакционном романтизме, объектом восхваления которого был досталинский период, шестидесятничество вполне совпадало с «генеральной линией» второй половины 1950-х – 1960-х годов на «восстановление ленинского стиля руководства» и т. п. Так закладывалась основа для номенклатурно-интеллигентского мифа о сталинском периоде, для фальсификации этого периода прежде всего в интересах номенклатуры, но руками-мозгами – прогнувшимися спинами «продвинутой» совинтеллигенции.

Неудивительно, что в реальности подавляющее большинство так называемых шестидесятников не просто хорошо уживались с режимом, но обслуживали его, пусть и с фигой в кармане. Как заметил уже цитировавшийся В. Кормер, либеральная интеллигенция не принимает советскую власть, отталкивается от неё, ненавидит её, но между ними симбиоз: именно советская власть питает эту интеллигенцию. Режим, прекрасно понимая эту специфическую роль и функцию шестидесятников, вознаграждал их, а при возникновении каких-то ситуаций в лучшем случае мягко журил.

Ещё раз обращаю особое внимание на то, что шестидесятничество – это именно реакционная утопия советского общества (а также советской номенклатуры и приноменклатурной части советской интеллигенции). Реакционная в том смысле, что сталинскому периоду они противопоставляли прошлое – ленинский период, ленинские нормы. Это очень соответствовало целям и задачам номенклатуры второй половины 1950-х – начала 1960-х годов, когда своё превращение в слой-для-себя, в квазикласс она представляла и камуфлировала как критику «культа личности Сталина» и «возвращение к ленинским нормам».

«Ленинские нормы» организации власти – это олигархия, о чём писал сам Ленин, откровенно признавая этот факт. «Партией руководит… ЦК из 19 человек, – писал он, – причём текущую работу в Москве приходится вести ещё узким коллегиям… Оргбюро и Политбюро… Выходит, следовательно, самая настоящая «олигархия»… Ни один важный политический вопрос не решается ни одним государственным учреждением в нашей республике без руководящих указаний ЦК партии! Таков общий механизм пролетарской государственной власти, рассматриваемый «сверху» с точки зрения практики осуществления диктатуры… Вырастал этот механизм из маленьких, нелегальных, подпольных кружков в течение 25 лет».

Реальная олигархизация послесталинского руководства как важный элемент превращения номенклатуры в квазикласс потребовала, во-первых, определённой десталинизации. Вообще десталинизация верхов и их обслуги в СССР («развенчание культа личности») есть показатель и мерило олигархиза-ции власти и превращения верхов в квазикласс, а в РФ – в квазибуржуазию, в новых «толстяков». И чем более сытой и вороватой является верхушка, тем больше ненавидит она и Сталина, и его систему, и социалистическую революцию, и – в конечном счёте – народ. Ненависть к Сталину – явление классовое. Впрочем, для определённых этнических групп, точнее, их части – национальное, однако и в этом случае работает сталинская формулировка «национальное по форме, классовое по содержанию».

Во-вторых, превращение номенклатуры в квазикласс и олигархизация её власти в 1950-1960-е годы потребовали в качестве прикрытия обращения к ленинскому прошлому (и обоснования им), к временам гражданской войны. Шестидесятничество с его «идеалами» («и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной» – Б. Окуджава) не просто оказалось созвучно олигархизации-оттепелизации номенклатуры, но придало ему некое внешне привлекательное, дозволительно фрондёрское обрамление и обаяние. При этом шестидесятники желали быть при власти, устраивать свои делишки за её счёт (актёр Г. Бурков в своём дневнике отметил удивительное умение шестидесятников – якобы оппозиционеров власти – устраиваться за её счёт), хотели по возможности поучать власть (эдакие «учительные старцы» в свитерах a la «старина Хэм»), получать все блага и в то же время иметь образ гонимых («гонимость за сходную цену»), приторговывая этим образом не только и даже не столько внутри страны, сколько на Западе. Немало представителей этого типа было в советской обществоведческой науке; в «Зияющих высотах» их прекрасно изобразил А.А. Зиновьев, достаточно вспомнить фрондирующих Социолога, Супругу и др. Кстати, «западная ориентация» шестидесятников тоже устраивала номенклатуру, особенно либеральный её сегмент, работала на решение их задач.

Большую роль в распространении шестидесятнических настроений сыграли модные молодые «эстрадные поэты», собиравшие огромные по тем временам аудитории городской молодёжи – Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Р. Рождественский и Б. Ахмадуллина. У них, действительно, были неплохие стихи, по мерках русской/советской поэзии – средние, но, разумеется, не уровня Ю. Кузнецова, Н. Рубцова или Н. Заболоцкого. То, что на слуху именно «эстрадная четвёрка», которую удалось потеснить только Бродскому, объясняется просто. Механику прекрасно объяснил П. Палиевский в статье «К понятию гения». В ней показано, как заинтересованные группы создают/назначают «гениев» из своей среды, а далее работает схема: «Он – гений, он с нами – и потому он гений». Дутые величины – такая же реальность мира искусства, как и мира науки. Время с его «гамбургским счётом», однако, всё расставляет на свои места.

В начале 1960-х главным было то, что «эстрадники» уловили настроение времени, настроение на какой-то момент совпавшее с вектором превращения номенклатуры в квазикласс. Поэты-шестидесятники либерально-романтического направления были мощным средством управления многотысячными аудиториями молодёжи в нужном для власти направлении. Правда, случались и осечки; в таком случае кого-то одёргивала власть – как Хрущёв Вознесенского; кто-то, как Евтушенко, быстро корректировался и исправлялся сам и, «колеблясь с курсом партии», бросался, например, прославлять Братскую ГЭС. Однако в целом «поэты-эстрадники» были не просто безобидны для превращающейся в слой-для-себя партноменклатуры, но весьма полезны ей. Во-первых, либерально-романтический пафос и имплицитный антисталинизм работали на прогресс «номенклатурного социализма», были созвучны ему, а значит, разворачивали молодёжь «в правильном направлении» (хотя и здесь случались осечки, и партия строго указывала «творцам», как это произошло с фильмом «Мне 20 лет»/«Застава Ильича»). Во-вторых, романтика отвлекала молодёжь от реальности. В-третьих, сами поэтические вечера позволяли манипулировать сознанием и коллективным бессознательным молодёжи как любой ритуал.

Те, кому известны шаманские практики, массовые действа и механика достижения их эффекта, знают, что именно молодёжь, как заметил О. Маркеев, используется в качестве аккумулятора био– и психоэнергии. Другое дело, что «поэты-эстрадники», будучи советскими людьми, апеллировали к светлому и чистому в человеке; энергия, будившаяся ими и аккумулируемая в виде эгрегора на поэтических вечерах, была светлой – повторю: иная в рамках советской идеологии была невозможна. Это не пробивающие перегородки между «нижним» и «средним» мирами тёмные биоэнергии, возникающие во время концертов рокгрупп, наркошабашей, сексуальных оргий и т. п. Заложенные в советскую культуру гуманизм и позитив русской культуры (при всех «нюансах» «закладывания») создавали ситуацию, когда даже массовые мероприятия типа поэтических вечеров порождали не низкое, а высокое. Но в том-то и дело, что в послесталинский период советская верхушка длительное время использовала светлое и высокое в своих квазиклассовых целях. Б этом плане она попадала в шизофренически двойственную, противоречивую ситуацию, когда дела противоречили словам, реальность – «идеологии». Какое-то время это противоречие снималось тем, что Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» назвали обманом и одновременно самообманом идеологов. Однако длительное время комбинация самообмана и обмана существовать не может: первый уходит, второй остаётся. В СССР то, что можно назвать «самообманом партноменклатуры», полностью исчезло в середине 1960-х годов, окончательно – с уходом с властной сцены шелепинцев. К этому времени и либеральная романтика «поэтов-эстрадников», а также некоторых кинорежиссёров уже перестала быть нужной – потребность в ней смыли «июльские дожди» середины 1960-х. Но в первой половине 1960-х годов она была нужна.

Правда, была одна проблема: «эстрадная поэзия» воздействовала на определённые психотипы молодёжи, но оставляла неохваченными другие, если можно так выразиться, менее сложные, менее рефлексирующие, менее романтичные. Претенциозная заумь Вознесенских, не всегда звучавшая искренне романтическая патетика Евтушенко и сладковатая романтика Ахмадуллиной не были ни органичными, ни понятными ребятам типа Саши Савченко – героя «Весны на Заречной улице» (роль Н. Рыбникова), типа героев Л. Харитонова, Г. Юматова, короче говоря, парням и девушкам, которые жили «за Рогожской заставой», трудились там, где день и ночь «горят мартеновские печи» или там, где шумит «голубая тайга» (стихи написаны задолго до того, как прилагательное «голубой» стало определять сексуальное отклонение). Власть прекрасно отдавала себе отчёт в наличии этой проблемы и (в лице идеолога и по совместительству одного из распорядителей международной партийной кассы М. Суслова) сделала заказ на создание дополняющей альтернативы (или альтернативного дополнения) «эстрадникам».

Ситуация несколько напоминает историю возникновения группы «Rolling Stones». После того, как по схеме Тавистокского института для управления молодёжью был создан феномен «Beatles», довольно быстро выяснилось, что музыка «ливерпульской четвёрки» воздействует только на часть молодёжных психотипов. И понадобилось альтернативное дополнение – буйные «роллинги» с большеротым уродом Миком Джагером вглаве. По сравнению с ними «битлы» выглядели как ангелы – собственно они так и пели о себе, предварительно спародировав «роллингов», – «and now the angels come», вслед за этим звучала композиция «Let it be».

У советской власти не получилось то, в чём преуспели тавистокцы. Её альтернатива не сработала. «Эстрадникам» решили противопоставить поэтов типа Е. Исаева, Вл. Фирсова или А. Передреева. Из этой затеи ничего не вышло по разным причинам, включая степень таланта. Однако главным было то, что «альтернативники» не получили времени для раскрутки: брежневцы быстро прочно встали на ноги, выдавили шелепинских «комсомольцев», и нужда в «эстрадной поэзии» любого типа отпала: мавры и маврикьевны своё дело сделали. Любимец Суслова Исаев в 1970-е годы получит ленинскую премию, но так и не встанет вровень с «эстрадниками». Впрочем, и их звёздный час закончится тоже быстро – всё в той же середине 1960-х годов. Позже спрос на серьёзную поэзию будут удовлетворять другие люди, в частности, презиравший Евтушенко и «эстрадную поэзию» в целом И. Бродский.

Социальный (в потенции – классовый) союз либеральной номенклатуры и шестидесятничества стал закладкой на будущее, когда у власти в СССР окажется невоевавшее поколение номенклатуры, главной целью которого станет только обеспечение личного благополучия и передача его детям. А достичь этой цели можно было, только превратившись в собственников. Так линия из 1956 г. прочерчивается в 1986, а из 1961 г. – в 1991 г., от «грязной оттепели» (Ст. Куняев) и «нуворишей партийной элиты, детей XX съезда» (Э. Неизвестный) к перестройке с её «Детьми Арбата» и прочим литературнополитическим мусором.

12

В идейном плане в одну сторону с шестидесятниками с их ориентацией на Запад, прикрываемой интернационализмом и реверансами в адрес Ленина, его гвардии и его времени[237] (внешний романтизм a la «старина Хэм» нередко скрывал мещанско-лавочную, пошло-деляческую суть и пустоту многих шестидесятников), было повёрнуто диссидентско-западническое либеральное направление в советском инакомыслии. Разница заключалась в том, что если либералы-шестидесятники стремились, показывая власти фигу в кармане и писая на начальство с застёгнутой ширинкой, не конфликтовать с властью, а быть при ней и получать дивиденды и за бытие при ней, и за фигу в кармане, то диссиденты вступали с властью в конфронтацию, получая дивиденды за это от Запада, а ещё точнее – от западных спецслужб.

Прозападное диссидентство как направление в инакомыслии (его ни в коем случае нельзя отождествлять с инакомыслящими в целом, пресекая попытки бывших диссидентов приватизировать инакомыслие) оформилось в середине 1960-х годов и было одним из проявлений идеологического и идейного кризиса советского общества. Другим мощным, хотя и значительно менее организованным, чем либерально-западническое диссидентство, направлением в инакомыслии было неопочвенническое, державно-патриотическое, довольно пёстрое: в нём были «красные» и «белые», атеисты и православные, сталинисты и монархисты, националисты и имперцы (последних постоянно путают: так, черносотенцев нередко называют националистами, хотя на самом деле они, как правило, были имперцами, а имперский и националистический принципы – это всё-таки разные вещи). «Неопочвенничество» (назовём его так) ассоциировалось с державниками-охранителями («консерваторами» на языке либералов), которые тоже не были едиными и тоже «делились» на «красных» (среди которых было немало сторонников Сталина) и «белых» (монархисты и т. п.).

Наконец, ещё одно направление, точнее, линия, так и не оформившаяся в направление, – это разнообразные «левые», которые критиковали власть либо с марксистских, либо с социал-демократических позиций, а авангард прогресса видели не в рабочем классе, а в научно-технической интеллигенции. Марксизм здесь имеется в виду не карикатурновульгарный, в который его превратили сусловы-яковлевы-митины-трапезниковы, а реальный, способный к творческому развитию и, самое главное, ставящий неприятные для номенклатуры теоретические вопросы о классовых характеристиках, эксплуатации, неравенстве. Именно такие вопросы смертельно пугали номенклатуру – до такой степени, что даже дискуссии об «азиатском» способе производства, развернувшиеся на рубеже 1920-1930-х годов, были прерваны и запрещены, затем на короткое время дозволены и оживились в середине 1960-х годов (по инерции – до конца 1960-х), чтобы прекратиться уже до конца 1980-х. А дело было всего лишь в том, что «азиатский» способ производства оказывался эксплуататорской системой без частной собственности и господствующего класса, точнее, государство и господствующий класс совпадали (обратная сторона совпадения налога и ренты). Вытекавшее из теории Маркса существование системы без господствующего класса и частной собственности, но с государством и эксплуатацией внешне весьма напоминало СССР, и ряд исследователей (в частности, Р. Гароди и др.) прямо писали о советском социализме как о возрождении Марксова «азиатского» способа производства. Творческое развитие марксистской теории, научной программы Маркса таило много сюрпризов для советской номенклатуры, и, оживи Маркс, она повела бы себя по отношению к нему как Великий Инквизитор по отношению к Иисусу. Ну а уж с теми, кто в «живой жизни» пытался быть реальным марксистом – с приставкой «нео» или без неё, – она вообще особо не церемонилась.

Хотя рациональная критика режима с левых позиций отчасти смыкалась с либерально-западнической, буржуазно-ориентированной, в целом «левая линия» (повторю: так и не оформившаяся в направление как в силу слабости традиции рациональной левой мысли в России, так и по причине бдительности власти – об этом ниже) была самостоятельной, хотя в количественном плане мизерной. Впрочем, как говаривал Эйнштейн, мир – понятие не количественное, а качественное, и опасения, которые внушала «левая линия», особенно её влияние на научно-технические кадры, власти, лишний раз свидетельствуют о его правоте.

Практически все течения инакомыслия, особенно либерально-западническая диссида, находились в большей или меньшей степени «под колпаком» КГБ, были инфильтрированы гэбэшной агентурой, в них было немало стукачей, в том числе – инициативных.

Генезис диссидентства пришёлся на вторую половину 1960-х годов. В 1972–1973 гг. мы можем уже говорить о движении диссидентов, которое во второй половине 1970-х годов получило международное признание, в том числе и в виде поддержки со стороны западных спецслужб, впрочем, и КГБ не оставался в стороне: какая-то часть диссидентов работала на западные спецслужбы, какая-то – на КГБ, да и двойная агентура имелась. Если говорить вкратце, то вехами истории диссиды можно назвать:

– дело А. Синявского и Ю. Даниэля (1964–1965 гг.);

– публикацию памфлета А. Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года» (1969 г.; Амальрик предсказывал возможный распад СССР в результате войны с Китаем; в 1970 г. Амальрик, которого судили вместе с Л. Убожко, получил три года; в предисловии к переизданию памфлета его автор отметил, что, недооценил гибкость советского режима – и это именно тогда, когда в СССР уже работали разрушительные механизмы; Китай, отмечу, действительно сыграл роль в разрушении СССР, но не «горячей войной», а активной помощью Западу в Холодной войне Советского Союза, о чём всегда надо помнить);

– открытое письмо А. Сахарова, В. Турчина и Р. Медведева советскому руководству (1970 г.);

– арест и покаяние диссидентов А. Якира и В. Красина (1972 г.);

– письма Ю. Орлова А. Брежневу (1972 г.) и ЦК КПСС (1973 г.);

– русская секция «Amnesty International» (В. Турчин, А. Твердохлебов);

– солженицынская фальшивка «Архипелаг ГУЛАГ» (1973 г.; Нобелевская премия 1974 г.);

– работа Сахарова «Тревога и надежды» (1974 г.; Нобелевская премия 1975 г.).

О диссидентах, как и о шестидесятниках, создано немало мифов, большую часть которых сработали они сами же и западные спецслужбы. В этих «сказаниях о земле диссидентской» все её «жители» предстают чистыми, честными и бескорыстными борцами за свободу и права человека, дружной когортой, вступающей в неравный бой с «советским тоталитаризмом» и «кровавой гэбнёй». Сейчас, по прошествии четверти века после разрушения СССР, многие мифы развеялись, немало бывших диссидентов показали своё истинное (кто – рваческое, кто – холуйско-прозападное и т. д.) лицо, и теперь на эти мифы ловится значительно меньше наивных людей: постсоветская реальность – это вообще эффективное средство от наивности. Как сказал бы в замечательном стихотворении Н. Коржавин: «Наивность! / Хватит умиленья! / Она совсем не благодать. / Наивность может быть от лени, / От нежеланья понимать». Тем не менее, некий флёр, в том числе от умственной лени и нежеланья понимать, остаётся, поэтому имеет смысл привести свидетельства очевидцев, проливающие свет на реальную суть диссидентства.

Писатель В. Войнович, которого ну никак не заподозришь в любви к советской власти и который сам был диссидентом, в книге под названием «Портрет на фоне мифа» писал, что он, как и многие, относился ко всем диссидентам как «к правдолюбцам и правозащитникам, к тем людям, которые выступали против режима решительно и бескомпромиссно, относился с заведомым пиететом поначалу ко всем подряд. Потом стал различать, что среди них были:

а) крупные личности (А. Сахаров, П. Григоренко, Ю. Орлов, В. Буковский, А. Амальрик, В. Турчин и другие), вступившие на этот путь, потому что не могли молчать, а не потому, что ничего не умели другого;

б) наивные и бескорыстные, но пустые романтики;

в) расчётливые дельцы, сообразившие, что и на диссидентстве, умело действуя, можно сделать карьеру;

г) глупые, напыщенные и просто психически нездоровые, вступившие в борьбу по неспособности к рутинному ежедневному труду, вместо которого может быть краткий миг подвига – и жизнь оправдана. У многих тщеславие было первопричиной их поступков: где-то что-то дерзкое сказал, советскую власть обругал, Брежнева назвал палачом, и вот о тебе уже трубят наперебой все западные «голоса».

Иными словами, среди диссидентов, с одной стороны, были крупные фигуры (таких всегда мало) и наивные романтики (их тоже немного), с другой – и это большинство! – расчётливые рвачи-дельцы, сосущие средства из западных фондов и от западных служб и на этом зарабатывающих статус и карьеру, только не в Системе, а в Антисистеме, и глупые и психически нездоровые люди – «перманентные кли-мактерики», как называл их Вс. Кочетов.

Психическое нездоровье, хроническое неудачничество, элементарная безбытность и порождённые всем этим комплексы неполноценности и – компенсаторная реакция – сверхполноценности характерны для рекрутов многих анти– (или контр-) системных движений. Более того, эти качества становятся своеобразным маркером, индикатором своих – удачливыми и состоявшимися по этой логике могут быть только те, кто продался системе. Эпизоды, подтверждающие это, приводит тот же В. Войнович, да и другие тоже. Интересный эпизод, в основе которого ситуация из реальной жизни, есть в романе О. Маркеева «Чёрная луна». Там КГБ внедряет свою агентессу в группу диссидентов, в результате чего та «переходила из чистой контрразведки на «израильской линии» в сумеречную зону Пятого управления». Однако, несмотря на активные выступления и действия против советской власти, диссида не приняла агентессу как свою – и не потому, что заподозрила, дело в другом: «…без пяти минут кандидата наук и счастливую жену там принимали настороженно. Не хватало печати неудачника, закомплексованного брюзги и дегенерата, чтобы всерьёз винить в своих бедах власть и общество». Короче говоря, степень социального здоровья, а точнее нездоровья, определённым образом фигурировала в отборе и самоотборе материала в диссидентское движение и уж совсем точно – в околодиссидентскую среду; я это наблюдал невооружённым глазом.

Вовсе не были диссиденты и «дружной когортой». В движении была жёсткая статусная иерархия (прекрасно изображена В. Кормером в романе «Наследство»), строившаяся на основе доступа к западным деньгам, грантам, к западной прессе. Диссида – это внутренняя эмиграция, и, как всякую эмиграцию, её раздирали склоки. Неудивительно, что большие фигуры движения, «генералы» с изрядной долей презрения относились к массовке и без зазрения совести жертвовали солдатами в «борьбе с режимом» и в играх с КГБ. Достаточно почитать мемуары или особенно поражающий своей откровенностью и цинизмом опус Солженицына «Бодался телёнок с дубом».

На диссиде и отчасти на шестидесятничестве лежит двойная «каинова печать» российской интеллигенции, по крайней мере, значительной её части – печать, которую унаследовала от неё её отрицательница и могильщица советская интеллигенция (нет чтобы что-то хорошее взять).

Во-первых, это нерасположенность к содержательному, профессиональному («полезно-профессиональному», как говорили в дореволюционной России)делу и стремление подменить его ненапрягающей, но выглядящей общественно престижной, значимой и позволяющей надувать в экстазе самоуважения щёки деятельностью, желательно хорошо оплачиваемой. Отсюда разница между основной массой российской и советской интеллигенцией, с одной стороны, и профессионалами (в том числе профессиональными интеллектуалами), с другой.

«Средний массовый интеллигент в России, – писал в начале XX в. А.В. Изгоев, – большей частью не любит своего дела и не знает его. Он – плохой учитель, плохой инженер, плохой журналист, непрактичный техник и проч. и проч. Его профессия представляет для него нечто случайное, побочное, не заслуживающее уважения. Если он увлечется своей профессией, всецело отдастся ей – его ждут самые жестокие сарказмы со стороны товарищей, как настоящих революционеров, так и фразерствующих бездельников». Меняем «революционера» и «фразерствующего бездельника» на «диссидента» и получаем аналогичную картину. Тот же Изгоев подчёркивал резко негативное отношение «среднемассового интеллигента» к профессионалам своего дела. Прошло почти сто лет, и в конце XX в. ничего в этом плане не изменилось.

Д. Галковский: «Интеллигенты, сознавая свою второстепенность (в советской системе эта социальная второстепенность интеллигенции фиксировалась в её определении как «прослойки» между классами и графой в анкетах «из служащих» – А.Ф.), подсознательно завидовали людям, имеющим, по их мнению, серьёзную профессию».

А. Гера (о советской и постсоветской интеллигенции): «А что такое интеллигенция? Сборище недоучек, отовсюду понемногу знаний, в целом каша, которую скармливают дурачкам»; «так называемая русская интеллигенция, неспособная себя прокормить из-за низкого уровня знаний, неудачники и авантюристы, не смогшие выпестовать собственное дело». Аналогичные мысли высказывали А.А. Зиновьев, Л.Н. Гумилёв и др., от них линия прочерчивается к тому, что сказал о диссидентах В. Войнович, и круг замыкается.

Во-вторых, это отношение интеллигенции к русской традиции, «к родному пепелищу». Как писал В.В. Розанов в 1908 г., т. е. после революции 1905–1907 гг., «если бы своевременно статьи Аксакова, Хомякова, Данилевского, Кон. Леонтьева, Страхова, Рачинского читались с тем вниманием, с тем распространением или просто спокойствием, с каким читались статьи Михайловского, Лесевича, Добролюбова, Писарева и всех больших и малых русских «социологов», – судьба русского общества была бы совсем другая. Бесспорно, мы не имели бы студенческих обструкций и всей великой смуты университетов. Мы имели бы парламент и конституцию, а не «говорильню» и опять же смуту, контрабандно прячущуюся под флагом «конституционализма». Мы не слышали бы и Россия не читала печальных речей Рамишвили и Зурабянца, и Г. Милюков не ездил бы на гастроли в Америку показывать свои усы, свою шевелюру и весьма посредственное красноречие. Всей этой галиматьи не было бы, будь мы национально здоровы; и мы были бы национально здоровы, если бы вот уже полвека не образовалось в нашей печати заговора молчания против русского направления мысли, против русского духа речи. Молчания – или мелкого издевательства, попросту зубоскальства, украшающего улицу и представляющего весьма печальное зрелище в литературе. Вокруг русского и славянофильского направления у нас всегда стоял балаган».