Борьба вопросов. Идеология и психоистория. Русское и мировое измерения Фурсов Андрей

Иными словами, речь идёт о нигилистическом, антигосударственническом «вкусе» значительной части российской интеллигенции, включая и русский её сегмент, её (и его) по сути пренебрежительное отношение к русской национальной специфике и её (его), как следствие, национальное нездоровье. Не напоминает ли это отношение взгляды Яковлева, выраженные в статье «Против антиисторизма»?

Речь не о том, что среди диссидентов вообще не было достойных и бескорыстных людей, – были. Речь о другом – о диссиде как социальном явлении, как о форме, живущей по социальным законам советского общества (пусть и со знаком минус) и воплощаемой определённым человеческим материалом и тупиком. Ну и, наконец, одно из главных проявлений социального ума – это не играть в чужие игры, причём не только потому, что в них нельзя выиграть, а потому как – недостойно, унизительно и неэстетично. Диссидентское движение было средством и полем игры спецслужб – западных и наших со всеми вытекающими социально-антропологическими, психологическими и структурными («полицейско-провокаторская субкультура») последствиями.

Несмотря на шумную активность, крикливость, постоянные обращения к Западу, который реально поддерживал и финансировал диссидентское движение в СССР, в основном и целом отношение властей, КГБ к диссиде было более мягким, чем к русским патриотам, хотя они никогда не апеллировали к Западу, не получали от него помощи, а в идейном и ценностном плане выступали оппонентами как Запада, так и прозападной диссиды. И тем не менее КГБ, упорно вешавший на патриотов ярлык «русских националистов», давил их жёстче, чем либеральную диссиду.

Как говорил Андропов, «главная забота для нас – русский национализм, а диссиденты – потом, мы их возьмём за одну ночь».

Некоторые склонны объяснять резко неприязненное отношение Андропова к «русистам» (его термин) его еврейским происхождением. Однако ситуация сложнее: подробнее об отношении власти у нас, будь то Россия или СССР, будет сказано ниже.

Представители патриотического направления в инакомыслии издавали журнал «Вече» (Б.Н. Осипов, Д.С. Дудко, И.В. Овчинников; 1971), «Московский сборник» (Л.И. Бородин, 1974). Событием стал выход статей И.Р. Шафаревича в сборнике «Из-под глыб» (1974), позднее – книг «Социализм как явление мировой истории» (1977) и «Русофобия» (1980). Патриоты активно критиковали сионизм, с которым была так или иначе связана часть диссидентов (линия «Израиль – Моссад») и часть «статусных либералов» шестидесятнического или околошестидесятни-ческого толка. Критике сионизма были посвящены работы «Осторожно, сионизм» Ю.С. Иванова (1969), «Ползучая контрреволюция» В.Я. Бегуна (1974), «Де-сионизация» В.Н. Емельянова (1979) и др.

Несмотря на слабость национально-патриотического движения (из-за его разделённости на «красных» и «белых», православных и неоязычников, монархистов и коммунистов/сталинистов), власти вели с ним непримиримую борьбу: как правило, «срока» «русистов» были намного более длительными, чем у представителей диссиды. Ситуация практически не изменилась даже тогда, когда после призыва Голды Меир в 1970 г. к тотальному походу всех евреев против СССР активизировалась деятельность сионистских организаций – «русистам» как доставалось, так и продолжало доставаться. И ещё на одну вещь обратили внимание современники: странная череда смертей видных «русистов», пользуясь словечком Андропова: глава Союза писателей РСФСР Л. Соболев (1971), И. Ефремов (1972), Вс. Кочетов (1973), В. Шукшин (1974), художник К. Васильев (1976). Возможно, эта череда – совпадение. А может, и нет.

13

Линия, разделявшая инакомыслящих, т. е. Антисистему, на прозападных диссидентов и русских патриотов («националистов») прочерчивалась и сквозь Систему, рассекая совинтеллигенцию на две части, две группы, у каждой из которых был привластный сегмент, ориентировавшийся на «свою» группу номенклатуры, отражавший её настроения и по сути обслуживавший её, нередко – в качестве весьма неблагодарного хозяина. Между группами либералов-западников, размахивавшими знамёнами интернационализма, с одной стороны, и неопочвенниками и государственниками (державниками), апеллировавшими к национальной традиции, государственной мощи – с другой, шла серьёзная борьба. Если первые нередко обвиняли вторых в национализме или (реже) в сталинизме, то вторые получали обвинения в космополитизме или (реже и косвенно) в сионизме. Борьбе эта была не только идейная, принципиальная, но отчасти и за приближённость к власти – за должности, за контроль над журналами и газетами, творческими союзами, за статус и т. п. Эта борьба носила не только самостоятельный характер (хотя и это в значительной степени тоже), но и отражала противостояние двух основных фракций (в соответствии с «краями» первого базового противоречия кратократии) номенклатуры. Главной ареной официальных сражений в сфере культуры были кино и литература; здесь обе привластные группы интеллигенции в той или иной степени апеллировали к власти. Нужно сказать, что по мере эволюции советской системы, превращения её в квазиклассовую, а номенклатуры – в закрытую самовоспроизводящуюся группу всё больше симпатий у власти вызывали либералы, ориентирующиеся на Запад. Особенно это было характерно для молодого поколения номенклатурщиков.

Как либералы, так и державники постоянно подключались к борьбе различных групп номенклатуры, в то же время подключая их к своим конфликтам. По сути шёл обмен ударами, а власть старалась выступать в качестве арбитра, смещаясь то в одну сторону, то в другую.

В 1966 г. либералы отметились «Письмом 25» о недопустимости даже частичной и косвенной реабилитации Сталина (конкретно подписи организовывал тесно связанный с советскими спецслужбами Э. Генри) и «Письмом 13». В том же 1966 г. державники основали Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры (ВООПИК); этому предшествовало закрытое решение Политбюро ЦК КПСС и официальное постановление Совмина от 24 июля 1965 г.; в 1968–1969 гг. в составе патриотического клуба «Родина» действовал «Русский клуб»; в 1969 г. в Новгороде была проведена конференция «Тысячелетние корни русской культуры».

Ситуация несколько изменилась после чехословацких событий. Советское руководство в отличие от польского никого не высылало. Нельзя сказать, что начала свирепствовать цензура, однако либеральные тона, излишне громко раздававшиеся в середине 1960-х годов, к концу десятилетия были намного приглушены – и это при том, что «пражская весна» и августовская реакция на неё стали стимулом развития прозападного диссидентского движения и кристаллизации антисоветских настроений в очень небольшом, но очень – до истерики – крикливом сегменте советского общества.

Важным было то, что власть поняла: нужно уходить от огульного очернения Сталина и его времени, начатого Хрущёвым в личных властных целях и подхваченного определённой частью номенклатуры и совинтеллигенции – либералами от «красненьких» и «зелёненьких». В феврале – марте 1969 г. журнал «Коммунист» печатает статью о Сталине Е. Болтина, где ему воздаётся должное как выдающемуся руководителю и где критикуется очернение сталинского периода истории СССР. В декабре 1969 г. к столетию со дня рождения Сталина «Правда» публикует статью, посвящённую этому событию и выдержанную в сдержанно-положительном ключе, – резкое отличие от хрущёвских времён. Часть либералов воспринимает это как реабилитацию Сталина и встаёт в оппозицию к этому, другая, наиболее конъюнктурная часть, «навостряет лыжи» в противоположный лагерь и начинает «колебаться с курсом партии» (во времена горбачёвщиньг они «искренне» побегут назад и станут трубадурами демократического социализма, а после 1993 г. – антидемократического криминального капитализма – «тушинские перелёты» времён Смуты отдыхают).

В октябрьском и ноябрьском номерах журнала «Октябрь» публикуется ненавидимый совлибералами роман Вс. Кочетова «Чего же ты хочешь?». Это роман о том, как западные спецслужбы ведут психологическую (психоментальную) обработку советской интеллигенции, по сути разлагают её, превращает в антисистемный элемент: «Разложение, подпиливание идеологических, моральных устоев советского общества – вот на что в Лондоне… решили потратить несколько десятков тысяч фунтов стерлингов». Роман Кочетова был навеян событиями в ЧССР; автор увидел в СССР ряд тенденций, которые обнажила в чехословацком обществе «пражская весна».

Совлибералы обвинили Кочетова в конструировании образа врага, в антизападничестве, в сталинизме, в призывах к повторению 1937 года (что, конечно же, не соответствовало содержанию романа). Но ведь именно о необходимости разложения моральноидеологических и культурно-психологических устоев советского общества и прежде всего его верхушки постоянно говорили с конца 1940-х – начала 1950-х годов западные спецы по информационно-психологической войне – говорили и делали, а Кочетов показал, как это делалось, ему бы только к Лондону добавить Вашингтон и многократно увеличить сумму. Кстати, после окончания Холодной войны наши бывшие противники откровенно признавали, какие огромные суммы были потрачены на подрыв советского общества и как всё это окупилось после 1991 г. Так что прав оказался Кочетов, причём не только в этом, но и во многом другом.

В то же время ни Кочетов, ни другая часть державнического лагеря – неопочвенники – не смогли предложить реальную альтернативу застойноконвергентному социализму номенклатуры. Разумеется, они не могли это делать по цензурным соображениям – пришлось бы открыто признать факт разложения, гниения советского общества, а, как известно, рыба гниёт с головы, однако мемуары показывают, что и в их «подцензурных» статьях и разговорах такая альтернатива не просматривается. В этом плане события в ЧССР выявили острую проблему развития социализма: неспособность как властей, так и сторонников социализма сформулировать интеллектуальную и социальную альтернативу «либерализации», которая в условиях существования двух систем в перспективе означала обуржуазивание.

В том же 1970 г. вышел роман И. Шевцова «Во имя отца и сына». Как и роман Вс. Кочетова, на который были написаны злые пародии «Чего же он хочет?» и «Чего же ты хохочешь?», он вызвал жёсткую критику со стороны либералов, однако время доказало прозорливость авторов этих романов-предупреждений, особенно Вс. Кочетова.

В 1970 г. на литературной площадке государственники («консерваторы») и либералы обменялись ударами: сначала с должности главного редактора журнала «Новый мир» (рупор либералов) был снят А.Т. Твардовский, а затем на заседании Секретариата ЦК КПСС с должности главного редактора журнала «Молодая гвардия» (рупор государственников) был снят А.В. Никонов за публикацию статей критика В.И. Чалмаева «Великие искания» (Чалмаев постоянно проводил мысль о необходимости возрождения русского духа, которому мешает у нас чужебесие – пристрастие к чужому)[238]и вызвавшего гнев Андропова научно-фантастического романа

И. Ефремова «Час Быка». Вообще власть старалась соблюдать равновесие между двумя идейными «краями» советской интеллигенции, тем более, что Запад явно благоволил к либералам, поддерживал их, а советское руководство, особенно в условиях де-танта, хотело хорошо выглядеть в глазах Запада. Эта пораженческая по сути «хотелка» впоследствии сыграла злую шутку с советской системой.

В конце 1970-х годов обмен ударами между либералами и державниками, которых иногда упрощённо и неточно называют «русской партией» (такой на самом деле не было), продолжится. Это будут дискуссии «Классика и мы», с разорвавшимся бомбой искромётным выступлением С. Куняева, напугавшим не только либералов, но и власть (1977 г.), и спора по поводу сборника «Метрополь» (1979 г.), организованного В. Аксёновым в качестве багажа для успешной жизни в планировавшейся эмиграции на Запад, и многое другое, но это отдельная тема.

14

Не менее острой была борьба между «державниками» и «либералами» в кинематографе. В середине 1960-х годов нешуточные страсти в противостоянии двух «лагерей» разгорелись по поводу двух четырёхсерийных картин – «Войны и мира» С. Бондарчука и «Страстей по Андрею» А. Тарковского. Фильмы эти отличались принципиально, прежде всего – отношением к русской истории, её ведением, изображением. В фильме Бондарчука, как писал критик Л. Аннинский, «тёплая русская традиция» вбирает человека, даёт ему Дом и Купол, у него история и человек как бы растворяются друг в друге. […] Тарковский же не может принять саму мысль об истории как о материнском лоне. Разумеется, он и фактуру соответствующую не приемлет. Он не увидел бы ни красоты стаи гончих, ни красоты аустерлицкой атаки, ни красоты «русских споров» под сенью липовых аллей в усадьбах. У Тарковского не Дом – бездомье, и человек у него не вобран в чрево Истории, а исторгнут из него вон; индивид, проходящий сквозь кровавый хаос истории, расплачивается жизнью за свою попытку облагородить дикое…».

Здесь очень многое верно схвачено. И то, что русская история – не материнское поле для западника Тарковского (о том, что он был абсолютным западником, точнее, вернулся таковым с венецианского фестиваля в 1962 г., пишет А. Михалков-Кончаловский; впрочем, то же он относит и к себе). И то, что это история для него нечто дикое, что должен облагородить индивид – эта старая песня, у неё несколько куплетов: пришли цивилизованные норманны на дикую Русь IX в.; пришли с Софьей Палеолог просвещённые византийцы в XV в.; попытался Пётр I цивилизовать архаическую Московскую Русь. Припев – лживый – один и тот же: дикая Русь, провинциальная по отношению к Западу, никак не хочет признать данный факт. Это уже даже не чаадаевщина, а смердяковщина с её тоской о том, что «умная нация» – французы – не завоевали в 1812 г. «глупую нацию», не победили её; отсюда один шаг до сожаления о том, что Гитлер не победил СССР.

Художник у Тарковского – атомизированный индивид, противостоящий целому, а не его часть. Иными словами, на средневекового русского творца Тарковский проецирует, во-первых, специфику положения и психологии художника на Западе XX в.; во-вторых, свою личную ситуацию. Недаром И. Глазунов заметил, что Рублёв показан в фильме «как современный метущийся неврастеник». О том, что русского художника XIV–XV вв. Тарковский подгонял под тип западноевропейского, свидетельствует простой факт: настольной книгой Тарковского во время работы над фильмом была таковая о Франциске Ассизском. Что это, если не сознательное искажение? Рублёв – не Франциск Ассизский, основатель в начале XIII в. ордена францисканцев и странствующий проповедник-одиночка, а Русь начала XV в. – не Франция XIII в. Тарковский смотрел на Рублёва сквозь призму Франциска, т. е. это нерусский взгляд на русскую историю, а сам Рублёв оказывался чем-то вроде русского Франциска.

Сама русская жизнь в фильме – грязь, мерзость, запустение, жестокость, бездомность. Холодный, отстранённый взгляд на Русь как на чужое, в отличие от бондарчуковской «Войны и мира», где русское – «это всё моё, родное». Либералы-западники, пишет Ф. Раззаков, приняли фильм Тарковского, естественно, «на ура», а «Войну и мир» Бондарчука раскритиковали. Фильм, однако, получил высокую оценку, в том числе за рубежом: в 1968 г. он получил «Оскара» как лучший иностранный фильм. Тарковского заставили переделать фильм, убрать излишне жестокие сцены – их было много, снизить градус в показе русской жизни как мерзкой безнадёги. В результате получился двухсерийный фильм «Андрей Рублёв», который либералам во власти и кинематографе удалось протолкнуть на Каннский фестиваль, где он вызвал фурор: западному зрителю не мог не понравиться фильм, в котором русские изображены варварами, а вся их жизнь – дикой и грязной бессмыслицей.

В 1966 г. «либералы» и «державники» сошлись в схватке за Ленинскую премию. Либеральная фракция номенклатуры и «творческой интеллигенции» пытались протолкнуть фильм М. Ромма «Обыкновенный фашизм», в котором исподволь проводились аналогии между национал-социализмом («фашизмом») и советским коммунизмом. И власть это поняла: Суслов после просмотра фильма спросил

Ромма: «За что же вы нас так не любите?». Впрочем, неприятностей Ромму, неформальному лидеру «либералов» в кинематографе, это не принесло. Но и «ленинку» он не получил, её вручили представителю противоположного лагеря – М. Ульянову за роль Трубникова в фильме А. Салтыкова «Председатель». Какое-то время спустя Ромм пытался снять фильм «Великая трагедия» о маоистском Китае, в котором собирался громить социализм, используя советско-китайский раскол. Однако здесь ему обмануть власть не удалось.

Не меньше копий было сломано по поводу киноэпопеи «Освобождение» (режиссёр Ю. Озеров). В сценарии фильма присутствовал Сталин, причём как талантливый стратег, как крупный и мудрый государственный деятель. Несмотря на решение ЦК КПСС и приказ трёх министров, в Госкомитете по кинематографу со сценарием обращались бесцеремонно, тормозили его прохождение, пытались сократить сцены со Сталиным. Во время показа фильма зрители часто встречали появление Сталина на экране аплодисментами.

Таким образом, на рубеже 1960-1970-х годов в идейном плане в советском обществе, по крайней мере, в думающей его части, наметилась поляризация. В то время как одна часть социума позитивно воспринимала и сталинскую эпоху, и саму идею социализма – и с этих позиций критиковала брежневский режим или, по крайней мере, испытывала недовольство им, другая часть общества отрицательно относилась и к сталинской системе, и к социализму, который она отождествляла со «сталинизмом» – и с таких позиций критиковала существующий строй, полагая его недостаточно либеральным и недостаточно повёрнутым в сторону Запада. Что ещё хуже для системы, в 1970-е годы в советском обществе начала, как заметил В. Бушин, формироваться мода на антисоветизм – нередко легкий, выражаемый в цинично-бытовой форме, но лиха беда – начало. Рос антисоветизм сразу из трёх источников и имел три составные части. Западнический «тяжёлый» антисоветизм диссиды и «лёгкий» либералов и антисоветизм на религиозной (чаще всего – православной) почве понятны. Однако антисоветизм захватил и часть державно-патриотического лагеря. Как отмечает Ф. Раззаков, «самым страшным было то, что классовое чутьё изменило многим державникам, которые из-за своей ненависти к отдельным большевикам-евреям вроде Троцкого, Каменева, Зиновьева, Ягоды и т. д., стали отождествлять большевизм исключительно с еврейским заговором и взялись петь осанну белогвардейцам» и, добавлю я, монархии и православию. Так на рубеже 1960-1970-х годов наряду с либерально-западнической, по сути буржуазной, появилась ещё одна линия антисоветизма – белогвардейско-монархическая (и это при том, что монархистов среди белых было не более 10 %). Она быстро нашла отражение в кинематографе, где не в лоб, не прямо, но вполне очевидно появились положительные образы белогвардейцев. Речь не о том, что таковых не было в реальности, были и, возможно, побольше, чем у красных (у последних, однако, в отличие от белых, был Проект Будущего – потому, помимо прочего, и победили). Речь о другом – об изменении социокультурной, а если говорить прямо, то классовой тональности в изображении белых, будь то «Бег», «Адъютант его превосходительства» или «Новые приключения неуловимых», где потрясающую песню «Русское поле» поёт белый офицер-красавец в исполнении актёра В. Ивашёва. Словами «Русское поле, я твой тонкий колосок» именно белый офицер фиксирует свою принадлежность русскости. Нетрудно заметить, что изменение тональности в изображении в кинематографе тех, кого на языке официальной идеологи называли «представителями эксплуататорских классов», шло абсолютно в такт с превращением номенклатуры в квазикласс, т. е. по сути в господствующую группу с эксплуататорским потенциалом: бытие определяет сознание!

Уже к концу 1970-х годов идейная («идеологическая») ситуация в стране изменилась. Два примера. Если в конце 1960-х фильм Ю. Озерова «Освобождение» зритель принял «на ура», то его по сути продолжение – фильм «Солдаты свободы» того же режиссёра – был встречен вяло и прохладно. Причём происходило это тогда, когда на Западе постепенно, исподволь начались попытки переписать историю Второй мировой войны, естественно, в неблагоприятном для СССР направлении, и это тут же нашло отражение в западном кинематографе. Действительно, второй фильм Озерова был слабее и ходуль-нее первого, но дело не только в этом – изменился сам зритель, который всё больше требовал лёгкой развлекухи и чтоб с «фигой в кармане» и намёком на лёгкую эротику, как в фильме «Вооружён и очень опасен»; впрочем, первая женская обнажёнка в советском кино появилась в серьёзном фильме – «А зори здесь тихие» (1972 г.). Кстати, советские фильмы с интеллигентской «фигой в кармане» хорошо шли на Западе, хорошо продавались и приносили валюту. Всё это усиливалось переходом советского кино на коммерческие рельсы со всеми вытекающими последствиями, в том числе идеологического порядка. Так вопрос ведомственных, групповых и индивидуальных заработков на лёгкой антисоветчине получил материальную базу. О том, как такое кино воздействует на советского зрителя, организаторы процесса либо не хотели думать, либо, напротив, хорошо это продумали.

Второй пример из другой области. В марте 1978 г. Шолохов написал Брежневу письмо по поводу атаки на русскую культуру зарубежного и внутреннего сионизма. Если в 1972 г. письмо Шолохова быстро возымело своё действие, то спустя шесть лет оно было «спущено на тормозах», а одному из секретарей ЦК КПСС поручили объяснить товарищу Шолохову, что он преувеличивает угрозу. А вот к мыслителям и писателям державно-патриотического толка отношение власти оставалось настороженным.

Неудивительно, что определённая часть номенклатуры, в том числе и А.Н. Яковлев, с большим подозрением относилась к писателям, которые в литературной форме выражали идеи и позиции неопочвенников, патриотов, апеллируя к деревне, к прошлому, к русским традициям и истории. Не меньшее подозрение вызывали те представители науки – обществоведческой, философской и в меньшей степени естественной – которые пытались творчески развивать-совершенствовать марксизм, соединяя его с естественнонаучными идеями (например, Побиск Кузнецов). Здесь, как и в сфере культуры, власть спокойнее относилась к тем, кто повторял зады либеральной западной социологии, политологии, экономики. Нужно сказать, что и в глазах большей части «передовой» (читай: либеральной с ориентацией на Запад) научной массовки такие «умельцы» выглядели привлекательнее и предпочтительнее, чем серьёзные левые и марксисты, стремившиеся осовременить марксизм и сквозь такую призму взглянуть и на капитализм, и на советское общество (например, В.В. Крылов).

Власти (и прежде всего КГБ) жёстко подавляли в общественном процессе, с одной стороны, представителей неопочвенническо-патриотической мысли, с другой – левой, марксистской. В результате «творчески-инаковую» нишу занимали худшие, но относительно безобидные для Системы образцы западного обществоведения, перенесённые на советскую почву. А их персонификаторы хотя и подвергались некоторому давлению, но в весьма щадящем режиме, да ещё и имели с этого профит – репутацию «гонимых», «запрещаемых». Так закладывался фундамент концептуальной катастрофы перестроечных и постперестроечных времён, когда в страну хлынула мутная волна второсортной западной науки об обществе, а вчерашние специалисты по научному коммунизму, истматчики, географы, филологи и пр. враз обернулись социологами, политологами и т. п. второго сорта и второй свежести – но кого это волновало? Это, помимо прочего, был долгосрочный результат курса КГБ по отношению к инакомыслию. Как пелось в поп-опере «Иисус-суперзвезда»: «Well done, Judas» («Ты хорошо поработал, Иуда»). Выпущенная в 2011 г. книга начальника Пятого управления КГБ (борьба с инакомыслием) Ф.Д. Бобкова называется «Как готовили предателей». У меня другой вопрос к генералу армии: кто и зачем готовил предателей, работавших на разрушение СССР, и какую ответственность за это несёт КГБ? Иными словами, как говорил один из персонажей фильма «Мёртвый сезон», «кто с тобой работает?». Чем закончились игры с агентами-провокаторами типа Виктора Луи и «распасовки» генерала Питовранова в андроповские времена?

Как мы видели, статья Яковлева «Против антиисторизма» била именно по тем направлениям литературы и философско-научной мысли, которые стремился в 1970 г. пресечь и КГБ – в обоих случаях мы имеем дело с системной реакцией. Но, быть может, отношение режима, номенклатуры к крестьянству, интеллектуалам, к русскому вопросу обусловливалось не только конкретно-системными, но и более глубокими причинами социального и исторического характера?

15

Позиции господствующих групп любого общества зависят прежде всего от того, в какой степени в процессе отчуждения воли (угнетение) или экономического продукта (эксплуатации) они посредством социального и духовного (оккультного, религиозного, идеологического) контроля определяют бытие и сознание иных групп, насколько эти последние интегрированы в систему, образующим элементом которой выступают господствующие группы, насколько система исчерпывает бытие и сознание (ценности, мораль, модели поведения) не-господ. Полностью интегрированных обществ нет – даже в тех случаях, когда системность совпадает с субъектностью, растворяет её в себе, как в восточных социумах. Чем больше социальный и духовный контроль (последний А. Грамши называл «культурной гегемонией»), тем больше интегрированы нижние и средние группы в систему – и наоборот. Ясно, что различные социальные группы в различной степени поддаются интеграции в систему, обладают различным потенциалом сопротивления и, как следствие, различной степенью свободы в системе и от её хозяев. Зависит эта степень от специфики системы, от места той или иной группы в общественном разделении труда, в особенностях тех средств производства, которыми они обладают. Особенно неудобным и для любой системы, и для её господствующих слоёв (классов) группами являются крестьянство и интеллектуалы. Казалось бы, что общего между ними? Общее, как это ни парадоксально, есть, и немалое. В обоих случаях имеет место то, что Маркс называл сращённостью, нерасчленённым единством работника с его природными средствами производства: у крестьянина это земля, у интеллектуала это его интеллектуальные навыки – наработанные технологии мышления, профессиональная и общая эрудиция.

Крестьянское хозяйство – это единица одновременно производства и потребления; крестьянин как земледелец сращён с природными факторами своего производства, именно поэтому генезис капитализма потребовал разрыва этой сращённости, и разрыв этот мог быть только насильственным. Первоначальное накопление капитала, которое, не являясь капиталистическим, предшествует ему в качестве condition sine qua non, и было решением этой задачи главным образом в виде огораживаний (классика – Англия, XVI–XVII вв.). Важно, что земледельческое хозяйство появляется до возникновения социально-антагонистических (классовых в широком смысле термина) отношений и соответствующих им групп (классов). Последние наслаиваются на земледельческое хозяйство, а не предшествуют ему как капитализм по отношению к индустриальному производству и пролетариату с его типом производственной деятельности. Что ещё важнее, у крестьян есть своя социальная организация – общинная в различных формах. И она тоже предшествует классовому обществу, коренится в доклассовом прошлом. Социальная организация антагонистического типа, будь то в «азиатских», античных или феодальных формах, наслаивается на неё и ни в коем случае не уничтожает. Уничтожает общину и – внимание – крестьянство как таковое только капитализм, развитие которого предполагает раскрестьянивание и превращение аграрного общества в посткрестьянское, главными фигурами которого становятся безземельные арендаторы и батраки, т. е. сельские пролетарии, не имеющие ни собственности, ни своей особой, имманентной их типу деятельности организации.

Общинная структура – готовый организационный каркас сопротивления, и неудивительны, например, попытки П.А. Столыпина посредством аграрной реформы покончить с общиной сразу же после революции 1905–1907 гг., когда в деревне именно община стала организатором новой пугачёвщины. До революции не только социалисты, левые были сторонниками сохранения общины, но и консерваторы. События 1905–1907 гг., особенно 1906 г., в деревне убедили даже их: с общиной нужно кончать по классовым соображениям.

Крестьянскую общину скрепляют общиннокрестьянские, т. е. народные ценности, которые выработаны определённым типом присвоения природных факторов (труд) и отношений между людьми в процессе этого присвоения. Эти ценности господствующие группы ни в одном доинду-стриальном, «докапиталистическом» обществе не смогли сколько-нибудь эффективно подчинить или вытеснить. В Западной Европе это произошло с генезисом капитализма в XVI–XVIII вв. путём навязывания классовых ценностей этих групп в виде общенациональных. В «докапиталистических» обществах крестьянин довольно эффективно сопротивлялся навязываемым сверху ценностям. Способы самые разнообразные: селекция (в деревнях Северной Индии низшие касты почитают лишь половину из 90 божеств, признаваемых брахманами), профанация (народный католицизм в Европе и Латинской Америке), локализация и синкретизация (культ вуду на Гаити), создание своих ценностей и своих культурных героев (Робин Гуд в Англии, Рьянгомбе – «потрошитель коров» у земледельцев-хуту, которые платили дань скотоводам-тутси в Восточной Африке). Таким образом, социально-пространственная и производственная изоляция крестьянства дополняется культурно-символической.

В ином положении находится пролетариат: рабочий исходно отделён от средств производства и заинтересован в том, чтобы его «взяли в эксплуатацию»; крестьянин как бы откупается, у него всё своё, только не надо путать крестьянина с арендатором или батраком, это – другое. В класс пролетарии оформляются позже, чем их контрагент буржуазия, и, что особенно важно, под воздействием последней. При этом буржуазии, как правило (и чем более развита в промышленном отношении страна, тем в большей степени), удаётся навязать рабочему классу свои ценности в той или иной форме и интегрировать в систему. Рабочий не находится в единстве со своими средствами производства, он отчуждён от них, они не принадлежат ему, а внеположены ему в качестве собственности капиталиста, т. е. в качестве капитала – овеществлённого труда, реализующего себя в качестве самовозрастающей стоимости в процессе эксплуатации. Последняя внешне выступает как добровольный обмен рабочей силы работника на овеществлённый труд.

Полагая, что пролетариат – самый революционный класс, могильщик капитализма, Маркс, Энгельс, да и другие допустили ошибку, отождествив пролетариат с «опасными классами» Западной Европы конца XVIII – первой половины XIX в., красочно описанными в романах Эжена Сю. Эти классы на самом деле пролетариатом не были, они стали им во второй половине XIX в., после революции 1848 г. в ходе и в результате интеграции в капиталистическую систему, превратившись из «опасных» в «трудящиеся классы». Значительную роль в этом сыграл национализм, движения типа синдикализма и лейборизма и «государственный социализм» в духе Бисмарка и Наполеона III.

Показательно, что так называемые социалистические революции XX в., сформировавшие общества системного антикапитализма, произошли не в промышленно развитых, а в аграрно-промышленных («слабые звенья», а не «сильные») или просто аграрных странах. Как тут не вспомнить Б. Мура-младшего с его знаменитой фразой о том, что революции рождаются не из победного крика восходящих классов, а из предсмертного рёва классов, над которыми вот-вот сомкнутся волны прогресса (буржуазного). История показывает, что сплочённость и способность к активным социальным действиям демонстрируют далеко не все отряды рабочего класса, а лишь те, которые, подобно крестьянству, обладают относительной «социопространственной и производственной изоляцией» (Дж. Скотт): шахтёры, лесорубы, докеры. Не случайно также наибольшее развитие коммунистическое движение в Западной Европе получило в странах с сильными докапиталистическими, доиндустриальными традициями (Франция, Италия).

Интеллектуалы, в отличие от крестьянства, ни многочисленностью, ни сплочённостью не отличаются. Впрочем, во-первых, в силу специфики трудовой деятельности много их и не надо; во-вторых, объект их воздействия – не столько им же подобные (хотя и они тоже), сколько более или менее организованная масса людей, на которую они воздействуют либо в интересах верхушки (системы), либо в своих интересах, стремясь занять место верхов, т. е. реализуя функцию контрэлиты. Самое главное, однако, заключается в том, что как и крестьяне, но в отличие от представителей рабочего класса, интеллектуалы сращены, физико-биологически едины со своими средствами производства: они одновременно субъект особого производства, его средство и в значительной степени (в той, в которой они совершенствуются в процессе труда) и его продукт. Как и земледельческая деятельность крестьянина, интеллектуальная деятельность возникла и развивалась задолго до возникновения социально-антагонистических и тем более классовых (капиталистических) отношений. Научно-технический прогресс и научно-техническая революция превращают меньшую часть интеллектуалов в сегмент господствующего класса, большую – в наёмных работников умственного труда, вступающих в антагонистические отношения с «хозяевами системы». Впрочем, относительно привилегированное положение интеллектуалов обусловливает их большую готовность к социальным компромиссам с господствующим классом, чаще подталкивая к выбору в качестве средства вертикальной мобильности индивидуальной карьеры, чем участия в коллективном протесте (не случайно Ж. Бенда назвал свою книгу об интеллектуалах начала XX в. «Предательство клерков»).

Это вдвойне так для основной массы так называемой «советской интеллигенции». Дореволюционная интеллигенция действительно могла представлять опасность для большевиков, поэтому первые массовые социальные удары в 1920-е годы обрушились прежде всего на неё, а на крестьянство чуть позже (репрессии против старообрядцев – отдельный вопрос); правда, ещё в ходе гражданской войны превентивный мощный удар был нанесён по казачеству, но это уже русская специфика – такого слоя больше нигде не было; показательно, что по свидетельствам современников, в 1970 г. именно А.Н.Яковлев готовил документ, заблокировавший празднование 400-летия донского казачества, – какая последовательность!

В отличие от слоя, сформировавшегося до революции, который и был интеллигенцией в строгом социальном смысле слова и который в массе своей, как любой продукт социального разложения (отсюда, в частности отношение значительного числа его представителей к русской национальной традиции), особых социальных симпатий тоже не вызывает, «советская интеллигенция» – это просто совслужащие, в лучшем случае наёмные работники умственного труда; в худшем – люмпены, нередко – нечто среднее. Совинтеллигенция так же не была интеллигенцией в строгом смысле слова (хотя претендовала на это), как не было крестьянством коллективизированное бессобственническое сельское население («посткрестьяне»), как не был пролетариатом советский промышленный рабочий-несобственник своей рабочей силы. Показательно, что в шестидесятническом мифе о революции и гражданской войне были только комиссары, крестьянству места не было. Как и в официальной, т. е. квазиклассовой номенклатурной версии. Какое совпадение!

Несмотря на вполне системный характер совинтеллигенции, номенклатура, чья власть была основана на коллективном отчуждении социальных и духовных (включая интеллектуальную деятельность) факторов производства, не доверяла ей как слою («прослойке»), самим своим местом в общественном разделении труда претендующему на присвоение духовных форм (образов, идей, теорий) и оперирование (манипуляцию) ими. И чем дальше и глубже развивался научно-технический прогресс, чем больше было разговоров о научно-технической революции и тех социальных изменениях, которые она несёт, тем сильнее были опасения.

А ещё больше даже не опасений, а страхов (так и вспоминаются сказочные «семь страхов») вызывала у номенклатуры возможность соединения Энергии, растущей и устремлённой в будущее социальной группы научно-технических работников, с Идеей или идеями – иными, чем переживающая очевидный кризис косная официальная идеология, особенно с учётом проявившегося к ней отношения населения и в 1967, и в 1970 гг. (празднование 50-летия Октября и 100-летия со дня рождения Ленина, сопровождавшееся появлением обилия анекдотов о революции и издевательских – об Ильиче). У технократов идеологии, настоящей идейной основы не было, они апеллировали к науке, тогда как у державников-неопочвенников она была. И связана она была с русской традицией. Технократический посткапитализм на основе русской национальной идеологии – кошмар не только для советской номенклатуры, но и для капиталистического класса Запада, особенно если учесть имманентную вне– и антикапиталистичность русских, русской социальной истории и традиции, резко противостоящей не только паре «протестантизм – иудаизм», но и католицизму.

В этом плане экуменизм части верхов РПЦ прекрасно вписывается в стремление части советской, а затем и постсоветской верхушки к интеграции в мировой капитализм в качестве одного из средств, путей и идейных обоснований такой интеграции. По-видимому, экуменизм для верхушки РПЦ может выполнить ту же функцию преодоления православия, какую для советской номенклатуры выполнил либерализм как средство преодоления советской коммунистической идеологии; кстати, связь между экуменизмом и либерализмом очевидна. Отсюда же отношение «чиновников от веры» РПЦ и к староверам, и к представителям ведической религии, т. е. исходно русской традиции, остатки которой изгоняла из православия реформа Алексея – Никона. Но это к слову.

Либеральное западничество шестидесятников и диссиды не очень пугало номенклатуру и в силу ограниченного ареала влияния, и в силу слабости и неукоренённости в русском населении (тем более что многие представители ориентировавшегося на Запад как шестидесятничества, так и диссиды были евреями), и в силу его связей с «истеблишментом», прикормленности его представителей властью. В этом плане либерально-западническая публика могла оказаться и оказалась отчасти попутчиком, отчасти союзником (в роли полезных идиотов) на пути советского «трёхчлена» (часть номенклатуры, часть спецслужб, часть теневиков) в его «светлое постсоветское будущее». Повторю: значительно большую опасность представляли неопочвеннические идеи и настроения, тесно связанные с русской традицией, историей, с огромной массой населения, с архетипами русского этнического сознания, к счастью, так и не перемолотого XX веком. Национальные идеи, «русизм», как сказал бы Андропов, в качестве идеологии передового научно-технического отряда трудящихся – это была интуитивно ощущаемая угроза, страх перед которой и выразил бедолага Яковлев своей статьёй. Бедолага, потому что выдал статью – и это была его служебная ошибка – не по команде начальства, т. е. не по чину, а по велению карьеристского сердца, так сказать, «от чувств-с» по поводу возможного промоушена, являвшегося ему в мечтах как образ дымящейся куриной ножки голодному Буратино. Забыл он, а, может, и не знал гаршинскую историю про лягушку, которая с криком «Это я! Это я придумала!» полетела вверх тормашками и «бултыхнулась в грязный пруд на краю деревни». Яковлев приземлился удачнее – в Канаде.

Негативно-настороженное отношение к писателям-деревенщикам, которую и власть, и либералы автоматически относили к «русской партии» было не только идеологическим (если о русском мужике Белинский говорил, что тот не религиозен, а суеверен, то о типичном номенклатурщике можно сказать: он не идеологичен, а суеверен, т. е. верит всуе – во всё, что гарантирует карьеру), но и нутряным, шкурно-классовым. Негативное отношение и к национальной традиции, и к патриархальному крестьянству было общим для либеральнозападнического сегмента совинтеллигенции и большей части официальной власти (хотя в ней были также и те, кто симпатизировал «деревенщикам» и русской традиции – не много, но были).

Обусловлена эта общность была по меньшей мере тремя факторами/причинами. Во-первых, это было связано с идеологией марксизма – западной по происхождению, созданной русофобом – из песни слов не выкинешь – Марксом.

Во-вторых, с конкретно-историческими обстоятельствами Октябрьской революции и гражданской войны: теми, кто вышел на первый план после Октябрьского переворота (Ленин, Троцкий, Свердлов, Зиновьев, Каменев, Бухарин и др.), эти события рассматривались как начало и средство мировой (интернациональной) революции, в топку которой Россию и русских они собрались бросить в качестве социального и демографического «хвороста». «Дело не в России, на неё, господа хорошие, мне наплевать, – говорил Ленин в конце 1917 г. Г.А. Соломону, – это только этап, через который мы проходим к мировой революции». Под этой фразой подписались бы Троцкий, Зиновьев, Бухарин и многие другие большевистские лидеры. Но не Сталин. И хотя позднее интернационал-социалисты потерпели поражение и команда Сталина начала строить «социализм в одной, отдельно взятой стране»; и хотя Коминтерн сначала был отодвинут на второй план, а затем и вовсе ликвидирован (правда, левые глобалисты вроде О. Куусинена затаились и, тихо подбирая кадры, готовились к реваншу, который и наступил в 1956 г., – как тут не вспомнить Конфуция с его фразой «тот, кто отпрыгнул дальше всех, сможет прыгать ещё раз»), идеология и национальная политика в целом оставались интернационалистскими со всеми вытекающими последствиями. Период обращения к русской исторической традиции и подавления чуждого ей был кратким, продлившись с конца 1930-х годов до смерти Сталина, после которой бывший троцкист Хрущёв дал «задний ход».

После поражения интернационал-социалистов, мир-революционеров в ходе «холодной гражданской войны» 1924–1939 гг. их негатив по отношению ко всему русскому, включая русскую государственность, крестьянство и многие проявления национальной самобытной культуры приняли с их стороны закамуфлированную форму борьбы за ленинское (читай: ленинско-троцкистское при всех различиях между Лениным и Троцким, ленинизмом и троцкизмом) интернациональное наследие против национализма и патриархальной косности. И хотя с середины 1930-х годов оголтелая русофобия 1920-х ушла (в 1936 г. появился термин «советский патриотизм»; 7 ноября перестало быть праздником Первого дня мировой революции; была подвергнута жёсткой критике школа М.Н. Покровского и т. д.), «интернационалистская» линия в различных сферах жизни советского общества сохранялась и противостояла национально-русской. После смерти Сталина, при Хрущёве, она начала усиливаться – особенно по мере превращения номенклатуры в квазикласс, из слоя-в-себе в слой-для-себя. Не за это ли либералы прощают Хрущёву все его «грехи» – и гонения на церковь, по масштабу сопоставимые с таковыми 1920-х годов, и то, что он водил «мордой об стол» их на встречах с писателями, художниками, поэтами, грозя высылкой за границу, и многое другое?

В-третьих, как это ни парадоксально, советская власть унаследовала многое в отношении как к крестьянству, так и к русской традиции от самодержавия, точнее от самодержавия Романовых. Поскольку с первым фактором – идеологией марксизма – в данном контексте всё более или менее ясно, остановимся подробнее на втором и третьем факторах.

16

Номенклатура, формальное начало которой положил учраспред в 1921–1922 гг., а содержательное – ячейки профессиональных революционеров ещё в дооктябрьский период, пришла к власти в результате революции и гражданской войны. В этой войне победу большевиков, в конечном счёте, определило то, что крестьянин-середняк не поддержал белых и выбрал, как ему казалось, наименьшее зло – красных, тем более что они обещали землю, а белые туманно говорили о «непредрешенчестве», обещая всё решить после победы. Более того, с учётом введения в 1921 г., прежде всего после прокатившихся по стране крестьянских восстаний, НЭПа можно сказать, что в краткосрочной перспективе (5–6 лет) одним из победителей в русской смуте, начавшей в 1860-е гг. и перешедшей в свои острые фазы крестьянского восстания («новая пугачёвщина») в 1905–1906 гг. и в 1916–1921 гг. оказался и крестьянин, впервые в русской истории выигравший свою крестьянскую войну – причём первую в русской истории по-настоящему крестьянскую, а не привесок к казацким войнам русского Юга против русского Севера (Центра).

Пока красные и белые выясняли отношения, крестьяне к 1920 г. вернули в общинную собственность практически всю землю, утраченную в ходе столыпинской реформы. Симптоматично, что с наибольшей жестокостью гражданская война «громыхала от темна до темна» именно на юге и востоке России, где столыпинщина преуспела в наибольшей степени.

Именно крестьяне, выбрав большевиков как наименьшее зло, обеспечили им победу в гражданской войне, а затем прокатившейся по стране волной крестьянских восстаний вынудили «революцию комиссаров» развернуться в сторону НЭПа. После этого режим почти десять лет жил с опаской быть захлёстнутым крестьянским морем и поэтому, как только встал на ноги, материально-технически, и разделался с «левым» и «правым» уклонами, провёл вторую фазу городской «революции комиссаров» – антикрестьянскую, в виде коллективизации, уничтожившей крестьянство как класс. Эта революция победила, но печать подозрения по отношению к крестьянству, неприязни к нему у советского режима осталась, особенно если учесть, что большая часть советского руководства принадлежала к слою, представители которого уже перестали быть крестьянами, но ещё не стали горожанами. Как заметил по поводу советской номенклатуры Э. Неизвестный, это были люди, которые выбежали из деревни, а до города не добежали. То есть физически – добежали, а социокультурно – нет. Маргиналы, как известно, всегда свысока и подозрительно относятся к среде, из которой вышли (это хорошо показал в своих произведениях Н.С. Лесков, долго весьма нелюбимый советской властью писатель).

Вообще XX век был веком великих крестьянских войнореволюций – Мексика, Россия, Китай, Вьетнам, Колумбия (причём они вспыхивали даже там, где до этого их в течение всей истории не было – те-линганское восстание 1947–1951 гг. в Индии). Однако во всех этих событиях был элемент, которого до XX в. не было и который и превращал крестьянские восстания и войны в войнореволюций – это роль городских агитаторов; в русском, китайском и вьетнамском случаях эти агитаторы были коммунистами.

Великие революции первой половины XX в. – это революции двух потоков, «сдвоенного центра» – коммунистического (социалистического городского) и крестьянского (деревенского). Дж. Скотт называет это «революцией крестьян» и «революцией комиссаров». На каком-то – раннем и кратком этапе – их цели невольно, чаще по негативу, отрицанию совпадали. Однако затем, чтобы удержаться у власти, одни победители – комиссары – должны подмять других – крестьян – сразу или постепенно, на время отступив, чтобы потом ударить «с носка» и установить ещё более жёсткий социальный контроль, чем раньше, при «старом режиме». Как в момент введения НЭПа в 1921 г. обещал Ленин, большевики, власть, ещё вернутся к террору, в том числе к террору физическому. Как обещал, так и сделали во время коллективизации – при всей необходимости и неизбежности этого процесса не только для сохранения режима, Системы, но и для выживания русского народа в условиях XX века.

У городской революции и крестьянского восстания были не только разные цели, но и разные векторы и ценности. Однако тактически в лозунге «землю – крестьянам» две революции на определённом хроноотрезке совпали. При этом именно в марксизме (и особенно в русском марксизме, мужавшем в борьбе с народниками) отношение к крестьянству было особенно негативным («идиотизм деревенской жизни» и т. п.). После победы революции на это наложились сначала страх перед «русской Вандеей» (и гражданская война его подтвердила), а после победы в «гражданке» – и вплоть до середины 1930-х гг. – страх провозгласивших отмену частной собственности городских революционеров, которых в сельской стране может поглотить мелкособственническое крестьянское море, «море-окиян» «мелких хозяйчиков». Альтернативой этому поглощению могло быть только осушение «окияна-моря» – раскрестьянивание, уничтожение крестьянства как класса, который большевики обозвали «мелкой буржуазией» и который в 1910-е гг. продемонстрировал свою силу в сопротивлении столыпинской реформе и в гражданской войне.

Необходимо, однако, отметить, что коллективизация, раскрестьянивание диктовались не только краткосрочными императивами сохранения коммунистической власти в крестьянской стране. Трудно сказать, насколько большевики отдавали себе в этом отчёт, но в их действиях присутствовал долгосрочный, вековой императив, обусловленный логикой развития русской власти как особого субъекта в особой исторической системе.

После того, как в 1762 г. манифестом Петра III дворянство было превращено в привилегированное сословие, и особенно после пугачёвского восстания крестьянский вопрос стал главным социальным вопросом русской жизни. После 1861 г. он превратился в аграрно-крестьянский – к проблеме социального контроля над крестьянами, который реформа 1861 г. ослабила, не предложив ничего реального взамен, добавилась проблема земли. Возникла социально гремучая смесь. Ни одно дореволюционное правительство аграрно-крестьянский вопрос не решило. Для большевиков же он приобрёл дополнительную остроту: режиму, не являвшемуся режимом собственников, напротив, любую собственность, кроме «государственной», отрицавшему, противостоял класс собственников, средств социального контроля над которыми как над собственниками, разбросанными к тому же на огромном пространстве (это не Германия, которую можно проехать за восемь часов и которую, особенно с учётом «стука» населения властям как национальной традиции немцев, всю можно контролировать весьма небольшим по численности аппаратом гестапо), не было. В такой ситуации, усугублявшейся тем, что столыпинская попытка создать крупные индивидуальные хозяйства провалилась, решение вековой для русской власти и унаследованной большевиками из-за нерешённости её самодержавными предшественниками крестьянской проблемы оказалось возможным лишь одним способом – создать крупные коллективные хозяйства и уничтожить крестьянство как класс, т. е. лишить его собственности и, что часто упускают из виду, собственной социальной организации, дав ему взамен новую, осуществляющую такой контроль, который внедрялся внутрь деревенской жизни, взламывая административные и физические границы и распространялся уже не только на производство, но отчасти даже на сферу потребления – оплата по трудодням. Это – специфика всех стран с победившими под руководством коммунистов революциями. Нагляднее всего это проявилось в Китае, где до революции отношения деревни (крестьянства) и центральной власти определялись поговоркой и одновременно принципом «закон императора останавливается перед деревенской оградой». В коммунистическом Китае, а также в СССР, Вьетнаме, Корее, на Кубе и отчасти даже в некоторых восточноевропейских соцстранах деревенская ограда была не просто сломана, а сметена.

Необходимо также отметить, что процесс раскрестьянивания в XX в. так или иначе шёл не только в системно-антикапиталистической, социалистической части мира, но и в мире в целом, включая и ту его капиталистическую часть, где этот процесс запоздал. Главным образом это происходило на периферии и полупериферии капсистемы, хотя не только. Так, раскрестьянивание во Франции реально произошло в 1945–1985 гг.; социологи даже назвали это «второй французской революцией»; в первой крестьяне были среди победителей и полтора века пожинали эти плоды, особенно при Наполеоне III. В тех странах, где правящие партии (ХДП в Италии, ЛДП в Японии) нуждались в консервативном крестьянстве как социально-электоральной опоре в противовес левому/леволиберальному городу, процесс раскрестьянивания тормозился искусственно, по политическим соображениям. Парадокс: в странах, где победили крестьянские войнореволюции во главе или в союзе с коммунистами, раскрестьянивание было доведено практически до логического конца. На капиталистической же полупериферии, которая в послевоенный период вошла в ядро капсистемы, этот процесс был заморожен/заторможен, хотя и не в интересах крестьян, но явно им на пользу.

Можно сказать, что «коммунистическое раскрестьянивание» стало последней из попыток власти в России решить крестьянский вопрос, его «окончательным решением», и огромную роль в этом сыграли несобственническая (на вещественные факторы производства) природа номенклатуры и антисобственническая идеология большевиков. Напомню: марксизм, особенно русский марксизм, мужавший в борьбе с народниками, был идеологией городских революционеров, в «светлом будущем» которых не было места массе «мелких хозяйчиков» (читай Ленина, Троцкого, Горького и др.). Неудивительно, что патриархальное крестьянство – это одна из историко-генетических фобий советской номенклатуры, поднявшейся в том числе и на подавлении этого слоя, можно сказать, на его костях.

17

Ещё один идеологический аспект рассматриваемой проблемы связан не столько с крестьянством, сколько с Россией, пусть и анализируемой сквозь призму крестьянской специфики. Коммунизм – универсалистская идейная система, т. е. такая, которая исходит из примата универсальных, всемирных (т. е. всеобязательных) законов и стадий развития по отношению к любой цивилизационной, религиозной и национально-страновой специфике. В этом смысле коммунизм, как и либерализм – прямой наследник Просвещения, его геокультуры. В России большевики пришли к власти, упирая на то, что они, как марксисты, знают универсальные законы истории, оседлали их и именно на этой основе ведут людей к победе коммунизма. 1926/27, 1941 и 1956 гг. внесли свои практические коррективы в курс партии, однако идейные («идеологические») установки остались прежними, плохо стыкующимися с любой национальной спецификой, насильно впихивающими её в прокрустово ложе «пятичленки». Более того, как это ни парадоксально, данные установки облегчили советской верхушке либеральный поворот конца 1980-х, когда универсальные законы и ценности антикапитализма сменили на таковые капитализма, а вот Россия с её «национальной» спецификой, её историей и культурой оказалась, как и прежде, досадной помехой. И если у большевиков в 1930-е годы стояла задача «нулификации», изъятия из социобиологического кругооборота «избыточного» крестьянского населения, то перед «необольшевиками», а точнее – неотроцкистами 1990-х годов встала более масштабная задача – изъятия избыточного вообщероссийского населения, но это отдельная тема.

Прокрустово ложе либеральных схем уже, чем у марксистов: вместо «пятичленки» (первобытность, рабовладение, феодализм, капитализм, коммунизм, первая стадия которого социализм) у них совсем уж тупая и примитивная «двухчленка»: «традиционное общество – современное (modern) общество» с обязательной модернизацией всех и вся (а то плохо будет). Тем не менее, либерализм использует универсалистский лексикон, чужд национальной специфике, а потому в позднем СССР оказался предпочтительнее «неопочвенничества» не только в идейном, но и в практически-властном плане. Здесь мы подходим, пожалуй, к самому глубинному фактору, определившему настороженно-негативное, мягко говоря, отношение советской номенклатуры к акцентированию патриархальности русской исторической специфики, причём настолько сильную, что аж в 1972 г. родившийся в самом начале НЭПа выходец из крестьян, номенклатурный работник Яковлев в статье вопиёт: идейная позиция неопочвенников опасна тем, что это попытка «возвернуть прошлое»! И это говорится через сорок лет после коллективизации! Ну что же, как говорил герой романа Роберта Пенна Уоррена «Вся королевская рать» губернатор Вилли Старк, напугать, так уж так, чтобы внуки писались в этот день, сами не зная почему.

На первый взгляд номенклатурный страх перед патриархальным крестьянством и его «идейными ревнителями» иррационален – патриархальное крестьянство уничтожено под знамёнами ниспровержения мира частной собственности и строительства коммунизма. И, действительно, если бы дело было только в крестьянстве, думаю, в статье Яковлева ему было бы уделено столько же места, сколько и интеллигенции. Но дело не только и даже не столько в крестьянстве. По логике вещей тема патриархального крестьянства его «ревнителями» тесно увязывалась с темой России, специфики (или даже уникальности) русской истории и культуры, противопоставления России Западу. А вот это уже было серьёзно. Во-первых, с идейной точки зрения. Во-вторых, что ещё важнее – с властно-практической, властно-технологической точки зрения, причём в плане не только коммунистической власти в частности, но её как конкретной формы Русской Власти, которая сменила санкт-петербургское самодержавие и находилось с ним в диалектических отношениях преемственности и разрыва.

Суть в том, что обеспечивавшие социальный контроль и эксплуатацию властные технологии всех крупных структур русской власти, будь то Московское царство, Петербургская империя или СССР, привносились извне, были заёмными: ордынская, византийская, западная бюрократическая, западная антикапиталистическая. Со временем они русифицировались, превращались в русские властные технологии – русская жизнь утрамбовывала и перемалывала их, делая своими до такой степени, что исходная форма исчезала, оставался разве что социальный геном, почти растворённый то в московской системе, то в послеекатерининском самодержавии, то в «социализме в одной, отдельно взятой стране». Однако на стадии возникновения и оформления той или иной структуры власти заёмные технологии играли большую роль и обрушивались на население как чужие. Показательно и то, что, по крайней мере на начальной стадии, все технологии воплощались в жизнь «людьми неместными», нерусскими: татары, немцы, евреи, латыши, опять евреи. Как правило, впоследствии их вытесняли (часто из жизни) «местные», получавшие шанс свалить всё на инородцев и искусственно раздуть их роль. Ну-ну. О том, как бьют «свои», читай Лескова, да и не только его.

Подчёркиваю: речь не идёт о существовании в различных структурах русской власти некой чужой и чуждой технологии. Чужой она была в момент принятия, затем происходила русификация, адаптация к местным условиям и т. д. Но по происхождению все модели были заёмными, начиная с первой – ордынской. Показательно, что из всех завоёванных монголами народов только русские приняли чужую властно-эксплуататорскую технологию. У китайцев, среднеазиатов, персов были свои, и это они организационно-институционально влияли на завоевателей, а не наоборот.

Эффективная властно-эксплуататорская технология может возникнуть только на такой почве, на которой, как писал М.Н. Тихомиров о Западной Европе, прошлый труд, собственность так охватывают человека со всех сторон, что в сравнении с ними наличный труд – ничто, что трудно представить революцию, способную сокрушить всё это. То же можно сказать о Востоке. Но не о России.

Полная адаптация заёмной модели, как правило, приводила к её постепенному растворению в русской реальности и, по прошествии определённого времени и устаревания модели, началу поисков новой. Вот тогда-то и начинались споры «западников» и «незападников», которые, помимо прочего, суть первый показатель того, что данная система вступила в кризисную полосу.

Для идейных споров между сторонниками западной и русской моделей характерны две особенности. Одна – научно-методологического плана, другая – практико-социального. Западники всегда отказывают России в собственной мере; у них метод не соответствует объекту изучения, а навязывается ему. На практике это означает навязывание социуму неадекватной его природе социальной схемы, отсюда контрпродуктивность русских/советских реформ. При этом, поскольку западные властные модели (даже антиэксплуататорские) ориентированы на рационализацию власти (а следовательно, и эксплуатации!) и ужесточение социального контроля, акцентирование русской социокультурной особости объективно направлено против чрезмерных (для русских условий) эксплуатации и контроля. Представители господствующих групп это и понимают, и – ещё лучше – чувствуют.

Будучи заёмной, антикапиталистическая (антисобственническая, антиэксплуататорская, антиклассовая, антикрестьянская) модель революционным путём решила несколько эволюционных проблем русской истории, доведя до логического конца, завершив несколько вековых тенденций. Одна из этих тенденций – расширение властной группы при уменьшении собственнического потенциала. Номенклатура – массовая господствующая группа без собственности, реализация мечты любимца Иосифа I – Ивана IV. Об окончательном решении крестьянского вопроса сказано. Наконец, как антиклассовая система (но с эксплуатацией) советский строй стал единственной в русской истории положительной неклассовой формой, реализовав (как – другой вопрос) многие русские традиции и чаяния. Ясно, однако, что продержаться долго такой строй не мог: проблема противостояния капитализму, Западу в целом и в то же время функционирование в качестве антиэлемента капсистемы и необходимость решать проблему передачи привилегий детям в условиях общества без частной собственности – всё это существенно (но не фатально) ограничивало хронопотенциал «исторического коммунизма», т. е. такого, который реально существовал в истории, а не на страницах работ советских «научных коммунистов» и западных советологов. Но вернёмся к истории.

Как правило, отношение власти к России как к чужой, завоёвываемой территории иллюстрируют примером правления Петра I. Действительно, именно при нём на основе западноевропейской технологии (в её брутальном шведско-голландском варианте) возникла автономная от общества, от населения военно-полицейская машина, сработанная на иностранный манер и заполненная иностранцами. Однако было бы ошибочно вести отсчёт сложностям в отношениях русской власти и русских, формирования её специфики и заимствования чужих технологий власти с Петра и петербургского самодержавия. Всё началось гораздо раньше, и дело здесь не только во власти и народе, но и в особенностях сельского хозяйства Руси/России. При относительно низкой продуктивности сельского хозяйства, с которого не так много возьмёшь, классовый уровень (порог) эксплуатации требовал хотя бы частичного вторжения в «зону» «необходимого продукта», что диктовал необходимость значительной массы насилия, которой у князей не было. К тому же наличие почти поголовно вооружённого народа (следствие постоянной борьбы со степняками – хазарами, печенегами, половцами) ставило дополнительный барьер на пути усиления эксплуатации. Наличие огромного массива свободных пространств позволяло князьям, боярам и церкви решать свои проблемы иным, чем эксплуатация, способом.

Ситуация изменилась в ордынскую эпоху. Именно Орда впервые в русской истории обеспечила князей, прежде всего московских, такой массой насилия, которая была необходима для изъятия продукта для выплат дани Орде, ну и самим князьям оставалось. Именно на основе этой ордынской технологии контроля над населением и пространством сформировалась особая московская власть, которая не только несводима к ордынской, но и является её отрицанием. В конце XV в. сюда добавились элементы ромейской (византийской) традиции, отделившей (при Василии III) великого князя от бояр. Однако мирным способом эти формы окончательно победить не смогли; понадобилось чисто русское ноу-хау – опричнина. Это – стопроцентно русская власть, эмбрион самодержавия.

С воцарением Романовых в русскую систему власти начали проникать чуждые элементы. Это было связано и с тем, каким путём Романовы пришли к власти; и с особенностями пребывания Филарета в плену, равно как и с более ранними его контактами с католиками; и с тем, какие силы способствовали победе Романовых. Однако ещё важнее церковная реформа Алексея – Никона, проведённая с подачи иезуитов при активном участии украинско-польских униатов. По сути это была «идеологическая», точнее, религиозная диверсия, которая, во-первых, отодвинула истинно русских православных (староверов) на задний план, сделала их гонимыми; во-вторых, десакрализовала и государственную власть, и саму церковь.

Алексей Михайлович был сторонником активного внедрения «немецкого» (т. е. западноевропейского) образа жизни. Хотя в 1675 г. он издал указ, запрещающий носить «немецкую» одежду (это само по себе говорит о распространении западноевропейских бытовых образцов в то время), хотя ни сам он, ни его вторая жена Нарышкина этого запрета не придерживались. Детей – Алексея (умер раньше отца) и Фёдора (правил в 1676–1682 гг.) – образовывали на западный манер, а Фёдор вообще был полонофилом. При Алексее и Петре шла борьба грекофилов и латинофилов (а вот русофилов не было), причём многие из тех и других учились в иезуитских школах. При Петре победили латинофилы. Показательно и то, что в конце XVII – начале XVIII в. наиболее распространёнными при дворе музыкальными произведениями были канты – музыка главным образом торжественного характера, заимствованная в основном из Польши и Литвы. Да и само дворянство у нас до середины XVIII в. называлось на польский манер – шляхетство.

Реформа Алексея – Никона была первым западноевропейским ударом по русскому религиозно-цивилизационному коду, по русской традиции; кстати, именно при Алексее необязательным стал посмертный постриг у Романовых. Реформа выдавила на окраину (в прямом и переносном смысле) русского общества активный социальный элемент, способный сопротивляться чужому и чуждому. Без церковной реформы середины XVII в. реформы Петра I едва ли были возможны: первая социокультурно и психологически готовила почву и пробивала стену для вторых. Не случайно в народе Никона называли Антихристом, на что Аввакум возразил: «Дело-то его (Антихриста. – Л.Ф.) и ныне уже делают, только последний-ет чёрт не бывал ещё». Но будет – появится мальчик с кошачьими усами, который ликвидирует патриаршество и к которому народ прочно приклеит прозвище «Антихрист».

Оформление крепостнического строя и интеграция в «европейские конъюнктуры» потребовали резкого усиления эксплуатации и нового класса, способного её обеспечить и живущего по потребностям западной аристократии и буржуазии. Проблема, однако, заключалась в том, что потребности западной верхушки удовлетворяла система работ, сформированная более урожайным земледелием, протоиндустриализацией и грабежом Азии, Африки и Южной Америки. Чтобы обеспечить хотя бы приблизительно такой уровень, новое, созданное Петром дворянство должно было изымать у крестьян не только прибавочный продукт, но и часть необходимого.

Новая – западная – технология власти, создавшая, помимо прочего, западоподобный, вестернизован-ный слой с нерусской культурой и нерусским (французским) языком повседневного общения решила ряд проблем. Однако и создала не меньше. Так, она не позволила сделать то, что она обеспечила на Западе: объединить господствующие и угнетённые группы в рамках национального целого и на основе одних ценностей. В России низы остались народом, а верхи превратились в квазинацию – со своим языком (le frangais), культурой и ценностями, которые резко отличались от народных и которые народу нельзя было навязать. В результате классовые противоречия приобрели квазиэтническую форму, что и обусловило крайне жестокий характер «красной смуты» начала XX в.

Петербургское самодержавие Романовых (с 1762 г. – «Романовых»), расколовшее страну на два социокультурных уклада, по сути было правлением чужой для русских династии. Недаром Николай I объяснил одному из своих сыновей, задавшему вопрос о причине обилия немцев на службе: русские служат России, а немцы – нам, династии.

Разумеется, ситуация не эквивалентна той, что сложилась, например, в Китае при правлении маньчжурской династии Цин (1644–1911 гг.), современницы Романовых/«Романовых», но определённые сходства и параллели очевидны.

Реформы Александра II имели противоречивый результат: при том, что санкт-петербургское самодержавие уже в значительной степени русифицировалось, экономическая и культурная жизнь в городе, пусть и в уродливо-капиталистическом плане, менялась на западный лад, становилась ещё более чужой и чуждой подавляющей массе населения и в то же время порождала западоподобную контрэлиту, ориентированную на западные властноорганизационными технологиями, и идеологию. В 1917 г. контрэлита пришла к власти. То были интернационал-социалисты («левые глобалисты»), стремившиеся не к русской революции, а к мировой, в которой отсталым русским предстояло сыграть роль пушечного мяса. Интернационал-социалисты, сокрушившие чуждый для России капиталистический строй, относились к русскому народу, пожалуй, ещё хуже, чем Романовы, чьё позднее самодержавие социокультурно (но не по крови) подверглось русификации (впрочем, тех же будущего Николая II и его будущую жену воспитывали как маленьких англичан).

История, однако, полна парадоксов: «минус» на «минус» даёт «плюс». В результате схватки двух «чужих» победила третья сила и результатом стала не мировая революция, а Красная империя, отрицавшая как самодержавие, перехваченное Романовыми у Рюриковичей, так и капитализм. Жизнь и логика истории заставила Сталина и его команду, по крайней мере с середины 1930-х годов, двигаться в направлении русской национальной традиции. Однако официальная идеология марксизма-ленинизма с её интернационализмом и упором на всеобщность исторического процесса серьёзно ограничивала взятый Сталиным курс и делала его обратимым. Так оно и вышло после смерти Сталина, с Хрущёвым процесс пошёл в противоположном направлении. Брежнев пытался удерживать равновесие между «интернациональным» и «русским» векторами (за попытку нарушить его, а вовсе не за атаку на «неопочвенников» «схлопотал по шапке» Яковлев), между либералами и державниками.

Горбачёв с его «общечеловеческими ценностями» оказался в одной лиге с интернационал-социалистами начала XX в. и коминтерновскими левыми глобалистами, ну а при Ельцине состоялось второе пришествие русофобии a la 1920-е годы. В последние годы в связи с усилением давления Запада на Россию ситуация несколько изменилась, но не кардинально, в частности, 282-я статья УК так и остаётся «русской».

В сухом остатке. Основывающийся на коммунистической, интернационалистски-западной идеологии коммунизма (марксизма) советский режим, отрицавший капитализм и самодержавие «Романовых» в значительной степени, прежде всего в идеологии, воспроизвёл определённые черты отношения верхушки санкт-петербургской империи, включая буржуазию (но не старообрядческую), к русской национальной традиции.

Иными словами, при всём различии самодержавия Романовых/«Романовых» и «реального социализма» с его интернационалистской идеологией господствующие группы обеих этих структур власти воспринимали русскую традицию как нечто не своё, даже как нечто опасное. Этот страх, как ни парадоксально, особенно остро проявлялся в условиях идеологического кризиса, что и выразил, в частности, Яковлев своей статьёй. И не случайно в конце жизни он проговорится, что стремился сломать не только Советский Союз и коммунизм, а русскую традицию, т. е. сделать то, что не удалось ни Никону, ни Петру, ни интернационал-социалистам типа Ленина и Троцкого. Судя по всему, Яковлев просчитался даже несмотря на разгул русофобии во времена ельцинщины.

И последнее: статья Яковлева не только приоткрывает завесу над великой «политтехнологической», как сказали бы сейчас, тайной Русской Власти, секретом её «кощеевой смерти», но и показывает практическую закономерность (но не необходимость) при определённом ходе истории «либерального» перевёртывания советского режима посредством «антикоммунистической» революции, логичную смену посредством горбачёвщины брежневского курса «ельцинско-чубайсовским» (фамилии употребляются не в смысле персон – это было бы неверно, – а в смысле социальных знаков).

18

Итак, к моменту публикации статьи Яковлева Большая система «СССР» при всём внешнем блеске находилась в состоянии структурного кризиса, который охватывал практически все сферы, что довольно остро проявлялось в идеологии. Всё это напоминает ситуацию галактической империи из азимовской «Академии» («Foundation»), только вот стратега спасения типа математика Селдена в СССР не нашлось.

Системный антикапитализм исчерпал качественные возможности развития, номенклатура заблокировала его трансформацию в посткапитализм, реализуя инерционный застойно-плоскостной вариант развития, который не мог продолжаться длительное время и на который в связи с отказом номенклатуры от рывка в посткапиталистическое будущее всё более деформирующее давление и влияние объективно должен был оказывать системный противник, капитализм – сначала по модели «волк в виде бабушки» (1970-е годы), а затем в виде самого натурального волка с ощеренными клыками и физиономией Рейгана.

В начале 1970-х годов до этого было далеко; к тому же часть западной верхушки готова была к сотрудничеству с советской (эта часть впоследствии проиграла, в том числе и потому, что её противники нашли себе в СССР адекватных подельников). Однако более или менее дальновидным номенклатурщикам уже на рубеже 1960-1970-х годов были видны невесёлые перспективы. Темпы экономического роста и научно-технического прогресса снижались; снижались показатели роста производительности труда: с 39 % в 1966–1970 гг. до 25 % в 1971–1975 гг. (цифры завышены официальной статистикой, впрочем, и ЦРУ часто завышало показатели советской экономики). Две республики – РСФСР и Белорусская ССР – по сути кормили все остальные; при этом из-за роста населения среднеазиатских республик (т. е. роста преимущественно неславянского мусульманского населения) Центру приходилось вкладывать средства именно в эту, разбухающую и, как минимум, не менее коррумпированную, чем Закавказье, часть Союза, в которой материально-денежные потоки из Центра исчезали как в «чёрной дыре». Плюс угроза нарушения этнического баланса со всеми вытекающими этнокультурными и властными последствиями.

Общий рост населения, пусть и замедляющийся, разбухание на основе «застоя» и благодаря ему номенклатуры и её слоёв-прилипал (обратная сторона – закупорка «социальных каналов» и пробуксовка «социальных лифтов»), формирование партийно-хозяйственно-мафиозных кланов с собственной экономической базой, рост слоя советских «лавочников», подстёгнутый косыгинской реформой, – всё это давило на «общественный пирог», уменьшало его. Последний увеличивался намного медленнее по сравнению с растущим спросом всё большего числа претендентов на него, и нефтяные деньги не были кардинальным решением этого вопроса, тем более что даже в номенклатурной среде они распределялись неравномерно и, с точки зрения определённых ведомств, несправедливо; неудивительно, что в конце 1970-х годов эти ведомства (МО, КГБ) оказались заинтересованы в «небольшой» (как им казалось) войне, способной перенаправить денежные потоки в их сторону и вообще изменить расклад ведомственного контроля над ресурсами страны. Хотели как лучше (для себя). Вышло иначе.

Отчасти решать ряд экономических проблем, купируя кризисные явления, позволяла «теневая экономика». Уже в 1970-е годы в неё было вовлечено значительное число людей: в конце 1970-х она обеспечивала 10–15 % национального дохода и 25–30 % личного потребления граждан. Это – согласно официальным цифрам, явно заниженным.

В виде «теневой экономики» советская верхушка столкнулась с угрозой накопления частных средств, способных превратиться в капитал, независимый от центроверха («государства»). Этот процесс должен был быть поставлен под контроль. Кем? КГБ, МВД, Комитетом партконтроля и контрразведкой; скорее всего, последним в острой конкуренции с первым. В острой ситуации второй половины 1980-х годов во время «эвакуации режима» «теневая экономика» стала спасительной зоной помещения «средств партии», как во второй половине 1970-х – неожиданно пришедших и не вполне учтённых нефтедолларов. Такая подзаконная экономика превращалась во внезаконную или даже надзаконную.

Однако, решая экономические проблемы системы в качестве спасательного пояса, «теневая экономика» топила её социально: коррупция, подрыв морали (доход среднего теневика в 5-10 раз превышал доход среднего советского гражданина), внелегализация/криминализация социальных процессов. Поддержание застойно-плоскостного аттрактора «на свету» в определённой степени поддерживалось социальной энтропией «в тени». А перелёты «из света в тень» и назад ещё больше разлагали верхушку. Важный сегмент верхних слоёв всё больше жил по законам «тени», и контакты с Западом только усиливали эту тенденцию, выковывая целое поколение советских негодяев-терминаторов системы. Впрочем, она их и породила – как и свою «тень», теневую, т. е. подзаконную экономику. И когда встала задача превращения в собственников и перехвата управления страной, эта экономика стала одним из средств, рычагов. Надо было, помимо прочего, только поменять/уничтожить советские законы, прежде всего те, что регулировали экономику (например, на июньском пленуме 1987 г.), и создать хаос, «возрастающее расхождение элементов системы», как сказал бы А. Богданов. «Тень» перестала знать своё место, а результат – в 1990-е – чётко определил М. Ножкин: «Опять Россию словно леший сглазил, опять наверх попёрла лабуда».

Особенность большой части нынешней лабуды заключается в её негативном отношении – от неприязни до ненависти – к России вообще и к СССР, в котором они родились. Причина понятна: кем эти персонажи были в СССР? Кем бы они остались, если бы Союз сохранился? Кем им и положено быть – неудачниками, шлемазлами, лузерами: кто-то продолжал бы завлабствовать; кто-то – преподавал бы научный коммунизм или марксистско-ленинскую философию в непрофильных вузах и, пуская злобные слюни, втихаря читал антисоветскую и русофобскую литературу; кто-то торговал бы цветами или поддельными джинсами, время от времени покуривая травку; кто-то пытался бы совращать девочек или мальчиков после произнесения прочувствованных речей на комсомольских активах районного масштаба.

Разве могут те, кто сегодня выскочил из грязи, признать, что в советское время они были неудачниками? Конечно, нет. Легче обвинить во всех личных бедах систему, которая их не оценила, которая, подумать только, призывала к творчеству и хотела, чтобы граждане были творцами, словно бросая им в лицо, подобно швейковскому капралу, его бессмертное: «Помните, скоты, что вы люди» (в данном контексте не имеет значения, что сама система нарушала свои же призывы и принципы). А какое творчество может быть у тех, о ком, например, немецкая газета написала, что в Германии его не взяли бы даже бухгалтером на захудалую мыловаренную фабрику? Характерная черта всей этой бездари, всех этих позднесоветских маргиналов, которые в постсоветской реальности так и остались маргиналами, только с деньгами (которые ещё как пахнут), в – ненависть к интеллекту, к образованности, к высокой культуре, в конечном счёте – к уму. Их любимый вопрос-присказка: «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» Невдомёк этим кармическим троечникам, что почти 200 лет назад на этот вопрос ответил Талейран: «Для того чтобы иметь много денег, не надо иметь много ума, а надо не иметь совести». Социальная пена её и не имеет.

И вот теперь эта пена, поднятая во власть исторической бурей, мстит. Мстит России реальными делами. Мстит народу, на который всегда смотрела свысока, как на лохов, созданное которыми она разворовывает, распродаёт и проедает. Мстит СССР – словами: чернухой, ложью, клеветой. Разумеется, шакалы могут обтявкивать льва, если он мёртв; однако лев, даже мёртвый, остаётся львом – таким его и запомнят, а шакальё останется шакальём – и именно такими запомнят их. Но вернёмся к номенклатуре.

Решать накапливающиеся проблемы своего «пирога» путём усиления эксплуатации номенклатура в условиях социализма не могла – на пути стояли не только официальная идеология, но вся структура общества, вся его история с колоссальными социальными завоеваниями, к которым, впрочем, население привыкло как к данности, как к чему-то, что есть и будет всегда. Говорят, одним из любимых тостов Брежнева был следующий: «Все в России хорошо жить не могут. Только некоторые. Выпьем за то, чтобы быть среди них» (или что-то в этом роде). Но в том-то и штука, что выбранный номенклатурой экстенсивный, застойно-плоскостной вариант в перспективе ставил под вопрос «быть среди них» и он начинал всё больше звучать как «быть среди них или не быть?». Для Брежнева и его команды застойных лет (представленной немалым числом пенсионеров-доминошников, чья кармическая судьба – что-то вроде «дяди Васи-банщика» или баяниста на свадьбе, но поди же – вознесло) хватило, отчасти нефть помогла. Однако nihil dat fortuna mancipio (судьба ничего не даёт навечно), застойный вариант, всё больше превращавшийся в пикник на обочине мирового развития (окончательно на эту обочину его отправили Горбачёв и Ельцин) не мог быть длительным, а шанс на реализацию вертикального (посткапиталистического) аттрактора, пути вверх был не просто упущен, а сознательно отвергнут.

Иными словами – налево пойдёшь… направо пойдёшь… «Налево» в данном контексте – качественное усовершенствование социализма, на что номенклатура была готова только на словах. «Направо» – два варианта: либерально-западнический и национально(державно) – неопочвеннический. Именно два эти варианта активно обсуждались определёнными сегментами советской интеллигенции с 1960-х годов в качестве желаемых путей, перспектив развития страны. Оба варианта, однако, предполагали смену идеологической легитимности режима. Причём неопочвеннический, с опорой на русскую традицию, – кардинальную. В частности, акцентирование в нём социальной справедливости и коллективизма («соборности»), формально совпадавшее с идеалами социализма, по сути не могло вдохновлять номенклатуру – напротив; вспомним тост Брежнева.

Либеральный проект был куда приятнее и приемлемее. Во-первых, внешне он казался менее воинственным и радикальным. Во-вторых, он мягко предполагал неравенство. В-третьих, происходя, как марксизм, из геокультуры Просвещения (по сути – «двоюродный брат» марксизма), он нёс в себе всё более манящий перерождающуюся номенклатуру образ Запада: «либеральный коммунизм», «либеральный социализм», «социализм с человеческим лицом» (читай: с либеральным), «рыночный социализм» – разве плохо? И «мостик» к либерализму есть – социал-демократия; то, что на Западе социал-демократы давно превратились в партии, по сути обслуживающие капитал, т. е. в социал-предателей, не смущало: ведь можно же договариваться с капиталом на международной арене, а почему на внутренней нельзя? Либерализм хорошо пахнет: французским парфюмом и коньяком, дорогими сигарами и дымком барбекю техасских ранчо. Показательно, что в интеллектуальной обслуге четырёх последних генсеков КПСС (а это почти три последних десятилетия существования СССР) доминировали те, кого называют «либералами-западниками» (разумеется, на советский манер) из Международного отдела ЦК КПСС. Все эти полужурналисты-полуучёные, получиновники-полуинтеллигенты-полуподлецы партийного типа, которые если что и любили русского, то икру и водку, как Нессельроде, которому светлейший князь Горчаков, говорят, заметил: нельзя есть и гадить в одном и том же месте – так поступают только свиньи. По сути у этой своры карьеристов и принципов-то с убеждениями никогда не было, о чём сегодня они без стеснения пишут в мемуарах, так же, как и о том, что потихоньку вписывали в доклады генсеков закамуфлированные пассажи из работ «буржуазных социологов» – и опять вспоминается: «Well done, Judas!».

Партийно-комсомольская, а отчасти и гэбэшная карьера на рубеже 1960-1970-х годов стала особенно привлекательной именно из-за возможности загранпоездок на Запад, т. е. из-за возможности представителей верхушки антикапитализма жить при капитализме, т. е. не по законам своей системы. О капитализме же любили говорить: «Да, разлагается, но как пахнет!». Речь, иными словами, идёт о формировании целого слоя привластной карьерной молодёжи с совершенно определённым «поворотом мозгов»; в стишке, сочинённом одним остроумным человеком, об этих «ребятах» говорилось, что они «румяные и левые» (под «левизной» в данном контексте понимаются либерализм и повёрнутость в сторону Запада), что «в глазах у них Тольятти и Торез и здоровый сексуальный интерес» (т. е. прикрываясь компартиями, ориентируемся на Италию и Францию, где наследниками Тольятти и Тореза со временем, «через такт» стали еврокоммунисты Берлишуэр и Марше, всё более разворачивающиеся в сторону Запада, плюс интерес к радостям жизни – привет Павке Корчагину и комсомольцам-добровольцам 1930-х годов). Как говаривал Бродский, «Молодёжь. Не задушишь, не убьёшь». Особенно номенклатурную с её железными зубами и готовностью самим убивать и душить ради её dolce vita.

И последнее по счёту, но не по значению. Номенклатурщики шкурой чувствовали: либерализм – это свобода без равенства, т. е. свобода не для всех, а для избранных, для тех, кто «равнее» и кто это властное «равнее» сумеет превратить в собственность. Для всё более осознающей себя как противостоящей народу номенклатуры, особенно для послевоенного её сегмента, и тех, кто ещё моложе, это было самое «оно». Это оказавшееся по своим последствиям почти стивенкинговским «оно» и «выстрелило» в перестройку, «прорабы» которой с самого начала знали, к чему всё идёт, и в послеперестроечные годы откровенно в этом признались. «Марксизм Яковлева-72» легко превращался в «либерализм Яковлева-87» и «либерализм гайдаро-чубайсов» (и их кукловодов)-92 и после. И даже возможность разгула русофобии в 1990-е годы прочитывается в яковлевской статье «Против антиисторизма», заложена в ней. Статья эта, помимо прочего, наметила главных противников номенклатуры в ситуации выхода из кризиса системного антикапитализма и превращения его в уродливый примитивно-криминальный квазикапитализм. Эти противники – с одной стороны – работники умственного труда высокоразвитых отраслей науки и техники (а потому эти отрасли и нужно будет рушить, превращая в «лихие девяностые» сверхдержаву в полупериферийную помойку и барахолку; с другой – русский народ с его традициями, тысячелетняя русская история.

Во-первых, потому что, как уже говорилось, русский народ, русская система жизни некапиталистична, антикапиталистична по своей сути; в России возможен капиталистический уклад, весьма специфический, а не органичный, как у англосаксов, но Россия в целом не может быть капиталистической – для неё это форма умирания; «капиталистический прогресс» для России есть мерило её регресса и деградации; то, что вместе с этим развивается процесс дегенерации верхов – слабое утешение. Во-вторых, в советский период традиционная русская ценность – социальная справедливость – получила современную идеологическую форму и отлилась в особую социально-экономическую систему, обретя цивилизационно-формационное единство, не лишённое, впрочем, острых противоречий. В-третьих, главным образом именно русские в РСФСР, Белоруссии и на востоке Украины в наибольшей степени воплотили советскость, а вот в общесоюзном масштабе «советский народ» как историческая общность нового типа провалился (тем более что в других республиках, в отличие от РСФСР, советское руководство поощряло развитие национальных форм, в виде которых развивался национализм); мы могли это наблюдать уже в конце 1980-х годов, а в 1990-е произошёл взрыв национализма, причём не столько антисоветского, сколько антирусского, в бывших республиках СССР – и в якобы «цивилизованной» Прибалтике, и на «полуцивилизованной» Украине, и в «четвертьцивилизованных» среднеазиатских «станах». А вот большая часть русских и тех, кто реально относит себя к русской культуре и истории, действительно во многом стала советскими русскими (русскость приспособила под себя советскость) – непреодолимым барьером на пути регрессоров-капитализаторов.

Вышло так, что своей статьёй 1972 г. (тут уж даже не Крот Истории, который роет медленно, а улитка, которая медленно ползёт по склону Фудзи), причём часто люди не отдают себе отчёт в реальной направленности их действий, разве что порой лишь чувствуют, Яковлев предупреждал тогдашних формальных антикапиталистов и будущих капиталистов: «Внимание! Главная цивилизационная и одновременно классовая опасность для нас – русские с их патриархальными традициями». Яковлев, однако, слишком, на полтора десятка лет до прихода того времени, о котором вместе с М. Волошиным можно сказать: «Расплясались, разгулялись бесы. / По России вдоль и поперёк», забежал вперёд, его идеи пригодятся позже. А в 1972 г. казалось, что карьера из-за злосчастной статьи кончена – кончена карьера. Так сказать, выходило «Бедненький бес / Под кобылу подлез, / Понатужился, / Понапружился, / Приподнял кобылу, два шага шагнул, / На третьем упал, ножки протянул» (А.С. Пушкин). Выходило – но не вышло. Бес, точнее, как сказал бы Ф.М. Достоевский, бесёнок из неудавшихся, с насморком, смог подняться и, оглядываясь во гневе на систему, которой служил и от которой ожидал карьерной благодарности, неровной, хромой походкой заковылял, на тот свет. Заокеанный. Теперь предстояло делать карьеру в другой системе, откуда он вернулся уже заматеревшим, кандидатом в мастера «бесовского спорта».

Post Scriptum, или «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся»

После публикации статьи Яковлева разразился скандал. Задетые неопочвенники сигнализировали М.А. Шолохову. Тот, ознакомившись со статьёй, обратился к Л.И. Брежневу, дав жёсткую характеристику и статье, и её автору. Брежнев попросил (в данном случае – по сути дал указание, поскольку не любил напряжённостей, ссор, конфликтов, а Яковлев, выходило, именно это и спровоцировал) Суслова «разобраться с этим г…нюком». Вопрос обсуждался на секретариате и в Политбюро ЦК КПСС. Яковлев, естественно, получил втык; более того, его сняли с должности заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС и начал решаться вопрос о его трудоустройстве. Сначала планировалось назначить его ректором педвуза, и по сути это означало бы конец карьеры: с такой позиции дальнейшие перемещения – только вниз. И вот тут вмешался, по крайней мере внешне, случай. А скорее всего, не случай, а, возможно, какая-то невидимая или хорошо замаскированная рука организовала перевод Яковлева на работу по мидовской линии, причём не клерком средней руки со Смоленской площади, а послом в Канаду. Эта работа была менее престижной и менее многообещающей, чем в ЦК, но это, во-первых, был путь вбок, а не вниз; во-вторых, загранработа, да ещё послом, да ещё в Северной Америке, пусть и в тихой заводи Канады, но рядом с США, была престижной, больше походила на почётную ссылку, чем на наказание, и оставляла шансы на подъём в будущем. Создаётся впечатление, что кто-то постарался максимально вывести Яковлева из-под удара, вывести как потенциально ценного для решения определённых задач в будущем кадра и законсервировать его за границей, так сказать, про запас.

Чем-то всё это напоминает ситуацию с Михаилом Шемякиным. В 1971 г. он был выслан из СССР. Как вспоминает сам художник, высылке предшествовала беседа с гэбэшным чином, который объяснил Шемякину, недавно выпущенному из психушки (а до этого были аресты), желательность его отъезда за границу. К удивлению Шемякина сотрудник КГБ аргументировал это так. Он сказал, что коллеги-художники не успокоятся и не дадут Шемякину житья и постараются опять упрятать его в психбольницу, как они это уже сделали, правда, с помощью КГБ. К ещё большему удивлению Шемякина офицер КГБ сказал, что лет через десять в СССР произойдут серьёзные изменения, и вот тогда такие люди, как Шемякин, понадобятся, будут востребованы; а пока Шемякину лучше – от греха и коллег по живописному цеху подальше – отсидеться за границей; КГБ оформит это как высылку.

О чём говорит этот эпизод? Явно не о том, что какой-то офицер КГБ, испытывая личную симпатию к художнику, его таланту, решил спасти его от Системы – за подобного рода инициативу, даже за меньшую, в 1971 г. можно было, как минимум, лишиться погон. Поэтому речь должна идти о другом. Уже тогда на разных этажах Системы сидели люди, планировавшие долгосрочные и далеко идущие (если не кардинальные) изменения советской системы в определённом направлении – в таком, в котором, в частности, были бы востребованы люди типа Шемякина. Или Яковлева, тем более тоже обиженного Системой. В определённых обстоятельствах обиженные – ценнейшие кадры. Например, после XX съезда КПСС удивительным образом на должности режиссёров театров, других учреждений в сфере культуры стали назначать людей, родственники которых были репрессированы при Сталине (типичный случай – О.Н. Ефремов). В конце 1980-х – начале 1990-х годов на определённых должностях вдруг начали светиться бывшие диссиденты. И хотя их довольно быстро, употребив, задвинули, хотя тезис О. Маркеева о том, что постсоветская власть это незаконнорожденное дитя партноменклатуры и диссидентов, – преувеличение, в целом и в «оттепель», и в позднюю горбачёвщину, и в раннюю ельцинщину обиженные свою функцию выполнили. За что Яковлева обидела система? За то, что отстаивал генеральную линию в борьбе против опасных для номенклатуры явлений и тенденций? Такой человек в нужной точке земного шара, например, в Канаде, тесно связанной как с Великобританией, так и с США официальными (государство) и неофициальными (закрытые надгосударственные структуры мирового согласования и управления) отношениями, мог после определённой обработки начать выполнять важную функцию посредника между какими-то кругами западных и советских правящих групп, связанных более или менее длительными контактами, общим делом/бизнесом или даже общей историей, опрокинутой в будущее в виде некоего плана игры. Или даже так: Плана Игры (книгу Бжезинского с таким названием, предлагавшую по сути план-схему разрушения СССР, быстро перевели и издали в 1986 г. – к чему бы это?).

Яковлев, по всей видимости, и стал таким посредником, go=between, как говорят англосаксы; времени на завязывание связей и установление полезных контактов у него было много – в тихой (но не верьте этой тишине!) Канаде он просидел десять лет, почти до самой перестройки, оброс связями. В частности, подружился с премьер-министром Канады П. Трюдо, игравшим исключительно важную роль в закрытом контуре мировой власти и при этом демонстрировавшим тёплые чувства к России (он даже сыновей своих назвал Миша и Саша – выходит, тёзки Горбачёва и Яковлева).

Именно Яковлев принимал в 1983 г. в Канаде прибывшего с официальным визитом Горбачёва, с которым тет-а-тет вёл «доверительные беседы» о ситуации в СССР и о его будущем и, как он сам писал, они нашли общий язык; именно Яковлев вводил Горбачёва в круг явного и тайного канадского сегмента англосаксонской элиты. Уже в следующем после визита в Канаду 1984 году вследствие этого (в данном случае, по-видимому, после и именно потому) состоялась ещё одна поездка Горбачёва по англосаксонской линии – в Великобританию, где он встретился с М. Тэтчер. Смотрины прошли удачно: Тэтчер проинформировала Рейгана о том, что Горбачёв – тот человек, с которым можно иметь дело, и уже вскоре ещё при живом К.У. Черненко вице-президент Дж. Буш заявит своим советским собеседникам, что именно Горбачёв будет следующим генеральным секретарём ЦК КПСС.

«Это мы сделали Горбачёва президентом», – скажет позже Тэтчер. И даже если «железная леди» перебирает, то ненамного. Определённые круги на Западе действительно были заинтересованы в восхождении Горбачёва, и он не обманул их надежды, а точнее, не нарушил планы и даже «перевыполнил норму». Ну а важнейшей, возможно, поворотной вехой к этой сверхнорме стал «Canadian connection» – канадский визит 1983 г., канадские беседы с Яковлевым, оказавшимся в стране кленового листа из-за статьи в «Литературной газете». И опять же: как тут не поверить в роль нечаянно растоптанной бабочки в определении хода событий? Правда, похоже, что в данном случае бабочку подложили намеренно, но случай, как известно, помогает подготовленному. Яковлев и Горбачёв были готовы.

Вскоре после визита Горбачёва в Канаду Яковлев был отозван в Москву и уже в мае 1983 г. назначен директором Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР, а уже в следующем, 1984, году был избран член-корреспондентом АН СССР. Была и сохраняется такая практика у советских и постсоветских чиновников от науки – избираться в членкоры и действительные члены/академики Академии наук; именно засилье чиновных «по происхождению» членов по сути и убило Академию как социальный институт, сделав лёгкой добычей проходимцев и мародёров: последние – 2017 г. – скандальные выборы подтвердили это с сюрреалистической прямотой. В 1990 г. Яковлева избирают уже в академики. На момент назначения директором ИМЭМО у Яковлева был серьёзный конкурент – действительно настоящий, талантливый учёный-экономист, а не чинуша-пропагандон, С.М. Меньшиков, однако протолкнули Яковлева.

С 1984 г. начинается стремительная карьера Яковлева: Канада стала не местом ссылки, а трамплином – это о роли верхушки Запада в тех процессах, которые развивались во властных коридорах позднесоветского общества. В том году он становится депутатом Верховного совета, а по партийной линии его наряду с такими людьми, как Г.А. Арбатов, А.Е. Бовин и др. (позже они проявят себя так же, как и Яковлев), ещё раньше включили в Комиссию по подготовке новой программы КПСС. Получив первую (предварительную) версию новой программы, сварганенную людьми типа Яковлева, С.М. Меньшиков, работавший тогда в Международном отделе ЦК КПСС, подверг её жёсткой критике. По мнению учёного, опубликовавшего часть своих заметок в журнале «Коммунист», программа явно угрожала стране капиталистической реставрацией, поскольку не учитывала наличия теневого сектора экономики. (Знал ли Меньшиков, кто реально контролирует подзаконно-теневой сектор экономики СССР и как он связан с надзаконным? Скорее всего, знал, иначе не написал бы об угрозе капитализма.)

Яковлев был в ярости от заметок Меньшикова, однако убрать его ему удалось только после прихода Горбачёва к власти: в 1986 г. без объяснения причин Меньшиков будет освобождён от должности и отправлен всего лишь консультантом в издававшийся в Праге общий журнал соцлагеря «Проблемы мира и социализма». В том же году Меньшиков выпустит работу «Экономика без будущего?», в которой проанализирует те тенденции в развитии капитализма, которые несут угрозу социалистической системе. По сути это будет предупреждение, которое не захотят услышать или сделают вид, что не слышат, – «Аннушки» ещё не пролили масло, но уже заготовили его впрок.

Меньшиков переживёт Яковлева на девять лет, будет много и плодотворно работать в России и за рубежом, напишет целый ряд отличных научных работ и несколько романов. Наука, безусловно, выиграла от того, что этот человек выпал из властночиновной колоды. Наука – выиграла. СССР и Россия проиграли. И, конечно же, выиграли Яковлевы.

С приходом в Кремль Горбачёва карьера Яковлева взлетела со «второй космической»: 1985 г. – зав. Отделом пропаганды ЦК КПСС. Как тут не вспомнить: «и возвращается пёс на блевотину свою» (Пр. 26:11), особенно если учесть, что такому псу во 2 Пет. 2:22 уподобляется отступник, отказавшийся от христианской веры; «Отступник» (третья часть трилогии о предательстве) – именно так назвал Ю. Квицинский свой роман о Яковлеве – там он проходит под фамилией «Тыковлев». 1986 г. – секретарь ЦК КПСС по идеологии; 1987 г. – член Политбюро ЦК КПСС.

О деятельности Яковлева в 1987 г. можно сказать: «Фантомас перестройки разбушевался». Он организует идеологическое наступление на советскую систему и идеологию по всем фронтам, начатое им ещё в мае 1986 г. на V съезде Союза кинематографистов СССР. Внешне съезд выглядел как бунт «демократов-перестройщиков» против «ретроградов». Лишились своих должностей, подвергаясь порой прямым оскорблениям, известнейшие режиссёры С.Ф. Бондарчук, С.И. Ростоцкий, Л.А. Кулешов и др., по поводу которых было ясно – горбачёвско-яковлевскую перестройку, объективно ведущую страну и систему к катастрофе, они не примут. В результате было избрано проперестроечное руководство Союза во главе с первым секретарём режиссёром Э. Климовым. После съезда он в некотором недоумении сказал нечто вроде «Что же мы наделали?». На что режиссировавший ход съезда Яковлев со снисходительной улыбкой переспросил: «Вы наделали?». И добавил: «Это – мы наделали». Климов и K оказались пешками в серьёзной игре, как и вся либеральная совинтеллигенция, работая на акцию прикрытия; базовой операцией – дележом активов и взятием реальной власти – были заняты серьёзные люди, а не попрыгунчики, считавшиеся творцами искусства и Истории. Кстати, именно Яковлев стоял за травлей фильма Н. Бурляева «Лермонтов». Яковлев и его команда расшатывали ценностную, моральную систему советского общества. Без этого невозможно было выиграть битву за свержение социалистического строя. Как писал знаменитый социолог Р. Михеле: «Ни одна социальная битва в истории не выигрывалась когда-либо на длительное время, если побеждённый уже до этого не был сломлен морально. Борьба за массы начиналась с борьбы за её моральные и культурные ценности».

Свои действия Яковлев обосновывал, убалтывая руководство СССР и прежде всего Горбачёва и его главного советника, а по сути начальника – жену Раису Максимовну – сначала разговорами о необходимости исправления социализма, а позднее о необходимости отказа от него. Подобно крысолову-дудочнику он, подгоняемый злой волей своих хозяев в СССР и за рбежом, вёл ведомых на всё большие и большие глубины – пока они не захлебнулись. Вольно было потом Раисе Максимовне жаловаться на то, как их с Мишей обманули – и прежде всего Яковлев: обманывают того, кто хочет обмануться, кто верит в то, что колпачок (дурацкий) действительно стоит четыре сольдо, а на Поле Чудес (т. е. на помойке Страны Дураков) можно, закопав социалистические червонцы, вырастить капиталистическое золотое дерево. Опытный пропагандист сработал на славу, «…чем Тыковлев, – пишет Ю. Квицинский, – не подходит на роль новоявленного крысолова из старой немецкой сказки? Он играл на своей дудочке при всех начальниках и во все времена. Играет и сейчас. Мелодия одна: верь мне, иди за мной, где хорошо будет… А сам потом в сторону прыснет…». Кстати, сделав своё дело, Яковлев после 1991 г. ушёл в тень – в сторону прыснул.

Будучи секретарём по идеологии, Яковлев активно вмешивался в другие сферы: в международные отношения – здесь он выступал за всемерное развитие отношений с Западом и Израилем – и даже в военные дела. Не будучи военным и даже не отвечая за эту сферу в Секретариате и Политбюро ЦК КПСС, он принял активное участие в чистке генералитета, последовавшей за нашумевшим делом Руста.

28 мая 1987 г. в центре Москвы на Васильевском спуске приземлился лёгкий самолёт «Сессна», пилотируемый гражданином ФРГ Матиасом Рустом. Немец вылез из самолёта и в 19.10 уже раздавал автографы на Красной площади, за этим занятием и был арестован. Полёт Руста был обставлен более чем символично. Из Гамбурга Руст перелетел в Исландию, где посетил Хёвди – место близ Рейкьявика, где в 1986 г. состоялась встреча Горбачёва и Рейгана. Официально эта встреча вроде бы не привела ни к каким серьёзным результатам: официальные сообщения были скупы, в них акцентировалось то, что это первый шаг, так сказать заявление о благих намерениях, важное само по себе – и ничего более. Много позже Горбачёв, однако, обмолвился, что в Рейкьявике стороны зашли так далеко, что пути назад уже не было. И как же это согласуется с переговорами? С официальными – никак; штука, однако, в том, что наряду с официальными протоколируемыми переговорами велись неофициальные, непротоколируемые. И мы можем только догадываться, о чём там шла речь, о чём договаривались, на каких и на чьих условиях. Но, как говорили в древнем Риме, даже тонкий волосок отбрасывает тень. Дальнейшие события («тень») показали: речь шла прежде всего о будущем СССР и мировой социалистической системы. Стороны зашли так далеко – проговорился Горбачёв, – что повернуть назад после Рейкьявика действительно было уже невозможно? Невозможно именно для Горбачёва – у Рейгана оставалось пространство для манёвра, тем более что, как умелый актёр-лицедей, он умел блефовать и в личном противостоянии просто «сделал» ставропольского комбайнёра с характерным прозвищем «Миша-конвертик». И уж совсем неслучайно, что именно в «рейкьявикском» 1986 г. Яковлев стал секретарём ЦК КПСС.

Как позднее говорил Руст, в Хёвди он проникся «духом Рейкьявика» и решил лететь в Москву. Летел он через Берген и Хельсинки, а затем над территорией СССР по весьма сложно и хитро, как показал позднейший анализ, проложенному маршруту, спланировать который любителю Русту было не под силу (достаточно посмотреть на этого недоделка, который уже после освобождения из советской тюрьмы, вернувшись в Германию, угодил на четыре года уже в немецкую тюрьму, за то, что ударил ножом отказавшуюся пойти с ним на свидание девушку, а в 2001 г. опять предстал перед судом, поскольку украл свитер в магазине – чем-то всё это напоминает придурка ван дер Люббе, якобы поджигавшего Рейхстаг в 1933 г., да и вся история попахивает «поджогом Рейхстага») – нужна команда профессионалов. Над территорией СССР «Сессну» могли неоднократно сбить, но не стали, а просто следили. Официальное объяснение – из-за боязни международного скандала, как в случае с американской провокацией с южнокорейским «Боингом», сбитым советским лётчиком 1 сентября 1983 г. – выглядит крайне неубедительно: «Сессна» – не «Боинг» со множеством пассажиров; к тому же можно не сбивать, а принудить к посадке. Но не принудили – вот и «доследили» до посадки на Красной площади.

Горбачёв и его команда использовали инцидент для чистки генералитета по полной программе, тем более что посадил Руст самолёт в сердце Москвы и СССР аккурат в День пограничника: как сказал по эквивалентному поводу Деточкин из «Берегись автомобиля», «пиво только что привезли, а воблу только что поймали». Пойманная 28 мая «вобла» по имени Руст позволила Горбачёву и Яковлеву решить проблему, к которой ранее они не знали, как и подступиться, – выдавить, изгнать из вооружённых сил генералов, являющихся противниками капитуляции перед Западом, закамуфлированной под «перестройку», «новое мышление» и «примат общечеловеческих интересов» (над классовыми и национально-государственными). И вот повод нашёлся – западный плевок в лицо военным в День пограничника – граница-то, выходит, не на замке.

Праздник «на улице Горбачёва, Яковлева и К?» обернулся снятием с должностей министра обороны маршала С. Соколова, командующего ПВО А. Колдунова (оба – противники курса Горбачёва); вообще к ответу были привлечены 34 генерала и офицера. Вся эта история дала старт избавлению командного состава вооружённых сил от противников капитулянтского курса Горбачёва. Западным аналитикам чистка в Советской Армии, проведённая после полёта Руста, напомнила таковую 1937 г. И хотя эта оценка, конечно же, – преувеличение, хотя она est un peu trop («немножко перебор»), как сказали бы французы, принцип уловлен верно: чистка. И вот, что интересно: не имевший к военной сфере отношения Яковлев принял в этой чистке самое активное участие. То есть чистка была сугубо идеологической, устранялись те в военной среде, кто противостоял «идеологии» сближения с Западом, т. е. по сути капитуляции перед ним. Кстати, линия-пролог к чистке такого рода военных прочерчивается от странной, как на заказ, череды смертей министров обороны стран Организации Варшавского договора в 1984–1985 гг., в канун и в самом начале «правления» Горбачёва: министр обороны СССР маршал Дмитрий Устинов (20.12.1984, в возрасте 76 лет); министр обороны ЧССР Мартин Дзур (15.01.1985, в возрасте 66 лет); министр обороны ГДР генерал армии Хайнц Гофман (2.12.1985, в возрасте 75 лет); министр обороны Венгрии генерал армии Иштван Олах (15.12.1985, в возрасте 58 лет). Разумеется, возраст, по крайней мере, у двух военных, был почтенный. Настораживает, однако, «спрессованное» время смертей, число умерших и один и тот же диагноз – «острая сердечная недостаточность». Смотришь на очерёдность, и вспоминаются «10 маленьких негритят» Агаты Кристи.

Уж очень вовремя и в нужный день приземлился Руст на Красной площади: время и место были выбраны идеально. Таких случайностей не бывает. А если это не случайность, то она не могла быть организована только одним «актором», действующим по обе стороны границы; должна была быть координация усилий, попросту говоря – сговор между определёнными лицами и структурами на Западе и в СССР. И среди этих лиц в СССР не могли не быть Горбачёв и Яковлев. Сейчас уже достаточно доказательств, что так оно и было – специалисты и спецслужбисты своё слово сказали, можно привести десятки свидетельств. Ограничусь тремя.

Генерал армии Пётр Дейнекин, главком ВВС РФ в 1991–1997 гг.: «Нет никаких сомнений, что полёт Руста был тщательно спланированной провокацией западных спецслужб (и не исключено, что совместно с их подельниками из КГБ. – А.Ф.). И что самое важное – проведена она с согласия и с ведома отдельных лиц из тогдашнего руководства Советского Союза. На мысль о внутреннем предательстве меня наводит тот факт, что сразу после посадки Руста на Красной площади началась невиданная чистка высшего и среднего генералитета. Как будто специально ждали (не ждали, а готовили. – А.Ф.) подходящего повода… Сбить «Сессну» могли столько раз, сколько было нужно». А куда было деваться этим лицам с разивших от них «душком Рейкьявика», после которого обратной дороги уже не было: коготок увяз…

Полковник Олег Звягинцев, бывший зам. командира корпуса ПВО: «Когда начались разборки, я вспомнил, что дня три у нас на севере страны не менялось радиолокационное поле. Обычно оно меняется каждый день. А тут – три дня. Дежурные ПВО засекли Руста мгновенно, как только он пересёк границу. Но в отчётах записали: «стая птиц»». Кто отдал приказ о такой записи? И где дозаправлялся Руст – «Сессне» не могло хватить бензина пролететь от границы СССР до Москвы. Значит?..

Игорь Морозов, бывший полковник КГБ СССР: «Это была блестящая операция, разработанная западными спецслужбами. Спустя 20 лет становится очевидным, что спецслужбы, и это ни для кого уже не является секретом, смогли привлечь к осуществлению грандиозного проекта лиц из ближайшего окружения Михаила Горбачёва… А цель была одна – обезглавить Вооружённые силы СССР, значительно ослабить позиции Советского Союза на международной арене». Но ведь обезглавить руководство Вооружённых сил, негативно относившихся к курсу Горбачёва, было и его целью. Значит, цели Запада, с одной стороны, и яковлевых-горбачёвых, а также тех, внутри страны, кто их двигал, совпадали. Следовательно…

Некоторые склонны упрощённо объяснять феномен яковлевых-горбачёвых исключительно предательством, сваливая в одну кучу, амальгаму очень разные имена, персонажи и траектории судьбы. В частности, Л. Ларуш в своих выступлениях неоднократно говорил о предательстве Чубайса, Горбачёва, Андропова. Здесь необходимо внести уточнения, иначе мы получим ситуацию, которую англосаксы характеризуют как «too simple to be true» («слишком просто, чтобы быть правдой»). Чубайс не столько предатель, сколько открытый враг и СССР, и России. Горбачёв – слабак и трус по психотипу, а значит, потенциальный предатель, он действительно встал на путь предательства в определённый момент. С Андроповым же всё значительно сложнее. Ларуш ставит в вину Андропову в бытность того председателем КГБ срыв советско-американских отношений в 1972–1975 гг. Это действительно так, но дело здесь не просто в предательстве, здесь намного более сложная игра. Рассмотрим её вкратце.

В 1968 г. евреям было разрешено эмигрировать из СССР, и уже в 1971 г. число выехавших составило почти 13 тыс. 3 августа 1972 г. внезапно был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О возмещении гражданами СССР, выезжающими на постоянное место жительства за границу, государственных затрат на обучение». В результате желающие эмигрировать лица с высшим образованием (а их было много) должны были выплачивать суммы от 7 до 12 тыс. руб. при среднемесячной в то время зарплате в СССР в 120 руб. Указ, проект которого готовился по личному указанию Андропова, был рассмотрен на заседании Политбюро летом 1972 г. Против выступили А.Н. Косыгин и президент АН СССР М.С. Келдыш, однако Андропову и Громыко при поддержке специально подобранных экспертов, в частности, Ю. Замошкина (в «Зияющих высотах» А. Зиновьева проходил как Социолог) и Г. Арбатова, удалось убедить Косыгина и Указ был принят. Последствия не замедлили сказаться. Помимо чисто репутационного ущерба, Указ, который не просто осложнял, но по сути резко сокращал, подрубал разрешённую еврейскую эмиграцию, создавал массу других проблем. Благодаря ему на антисоветской почве произошла консолидация еврейских организаций в мощный кулак, влияние которого на правящие круги США резко возросло (одним из следствий этого станет принятие в 1974 г. Конгрессом США поправки Джексона-Вэника, жёстко привязывавшей режим наибольшего благоприятствования СССР с еврейской эмиграцией). В советско-американских отношениях возникла серьёзная трещина. Причём происходило все это накануне намеченного на лето 1973 г. визита Брежнева в США.

Андропов и как шеф КГБ, и как еврей не мог не понимать и не просчитывать последствий Указа и для советско-американских отношений, и для визита генсека.

Положение попытался исправить Киссинджер, обратившийся к Брежневу с просьбой лично вмешаться в ситуацию с провокационным Указом, подрывающим советско-американские отношения. Брежнев дал указание КГБ и МВД, не отменяя де-юре Указ, де-факто перестать взимать плату за эмиграцию. Однако вскоре он узнал, что его указание не выполняется, т. е. саботируется, и он вынес этот вопрос на заседание Политбюро 23 марта 1973 г. Части стенограммы уже опубликованы, поэтому здесь ограничусь кратким изложением.

В ответ на жёсткую критику генсека, направленную главным образом на Андропова, тот оправдывался и выкручивался. Казалось бы, после разноса исполнительный и не отличавшийся смелостью по отношению к начальству Андропов должен был бы «команду исполнять бегом». Ничего подобного, дело шло ни шатко, ни валко. Неудивительно, что Брежнева в США встретили антисоветскими акциями. Американская сторона была крайне раздражена тем фактом, что советское руководство не смогло решить проблему. Трещина в отношениях приобрела такие масштабы, что стало ясно: простой отменой провокационного Указа дело уже не поправишь. «Афганская эпопея», за которой тоже стоял Андропов, окончательно добила разрядку. Впрочем, активно добивали её и с противоположной стороны.

Вот что интересно: после того как советско-американские отношения в середине 1970-х годов были испорчены, КГБ спокойно увеличил число выезжающих евреев. Значит ли всё это, что Андропов был предателем, как склонен полагать Ларуш? Думаю, нет. Логичнее предположить другое. По-видимому, Андропов действовал в интересах той части советской верхушки, которая либо стремилась к более жёсткому курсу по отношению к США, либо (более сложный ход) «рубила концы» в отношениях с определённой частью американских формальных и неформальных политических групп, ориентируясь на другую часть и срывом отношений косвенно выводила их на первый план. В 1971 г. угрозой импичмента Никсона и его уходом закончился ползучий переворот в Америке, который начался убийством Кеннеди и благодаря которому США из преимущественно государства превратились преимущественно в кластер ТНК и в финансовый олигархат. В связи с этим логично предположить, на какого контрагента работала группа, оператором которой выступал Андропов (именно оператором – на самостоятельную фигуру он не похож).

Необходимо также помнить, что от советско-американского разрыва выиграла Великобритания и ориентировавшаяся на неё часть американских элит. В послевоенный период США и СССР вместе гробили Британскую империю и преуспели в этом. В 1960-е годы британцы начали воссоздавать свою империю на финансовой основе, и здесь СССР подыграл уже Ротшильдам, поучаствовав в создании евродоллара. Затем, в начале 1970-х годов, СССР играет уже с Рокфеллерами в нефтяные игры – и опять преуспевает, ставя под угрозу воссоздаваемую британцами с помощью Китая неоимперию. С начала 1970-х годов «китайскую карту» начинают разыгрывать США, Рокфеллеры; кольцо вокруг возрождающегося подобно Фениксу «невидимой» британской неоимперии начинает опять сжиматься, и срыв советско-американского сближения для неё становится вопросом жизни и смерти.

Представлял ли Андропов в советском руководстве тех, кто считал, что нужно играть с британцами против американцев или же была выбрана такая игра с американской элитой, которая оказалась на руку британцам, – мы этого не знаем и, скорее всего, не узнаем никогда. Впрочем, как говорили древние, даже самый тонкий волосок отбрасывает тень. В любом случае Андропов руководствовался не общегосударственными интересами, а интересами своего ведомства и определённого сегмента советской верхушки, планировавшей иной вариант сближения с Западом, чем разрядка напряжённости на государственном уровне. Ларуш неправ в отношении Андропова – всё сложнее. Фактом, однако, остаётся то, что действия Андропова стали одним из факторов разрушения СССР. Едва ли «ЮВ» стремился к этому, но – «нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся». Особенно, когда мы не знаем, кто это «слово» вдувал в уши главы КГБ. В любом случае, независимо от того, кто за ним стоял, чья злая воля подгоняла его, Андропов – фигура зловещая и мутная одновременно (кстати, мутным человеком называл Андропова в узком кругу Брежнев). Был ли сам Андропов игроком? Ситуационно – возможно. Однако и по особенностям карьеры, и по характеру он был не столько игроком, сколько исполнителем. Ему вряд ли пришлись бы по вкусу почти есенинские строки русского поэта П. Васильева:

Создаётся впечатление, что Андропов играл, имея некие представления и об «игроках», а возможно, и о «хозяевах игры». А вот В.А. Крючков не знал и потому заигрался и перехитрил самого себя. То, что на самый верх системы в 1980-е годы вышли такие люди как Крючков, Горбачёв, Лигачёв, Ельцин, Рыжков, В. Медведев и другие того же сорта и разлива свидетельствует о серьёзной системной не деградации даже, а о дегенерации. Она охватила не только «красненьких», но и «зелёненьких» – всех этих референтов, «советников вождей». Достаточно почитать писания черняевых-грачёвых-бовиных-бурлацких, чтобы увидеть всю степень узости мышления и низкий профессиональный уровень их авторов; воистину – слепые поводыри слепых. Деградационный аттрактор, сменивший застойно-плоскостной, выталкивал наверх всё менее качественный социальный и человеческий («антропологический») материал, который, попав в центроверх системы, ещё более усиливал и ускорял её деградационную эволюцию, активно подталкиваемый западными подельниками, которые в определённый момент превратились в кураторов. Но вернёмся в 1987 г.

Не успел отгреметь скандал с Рустом, как в июне 1987 г. в Москве собрался пленум ЦК КПСС. Принятые на нём решения по экономике были таковы, что их реализация и принятые в соответствии с ними постановления обвалили советскую экономику, а вместе с ней – Советский Союз. На основе решений пленума, как отмечает Н.И. Кротов, было принято 11 постановлений, проведена реформа Госплана, подрывающая это ведомство, практически уничтожен Госснаб, разбалансирована банковская система. И здесь, на пленуме завидную активность проявил не имевший отношения к экономическим вопросам секретарь ЦК по идеологии Яковлев. К экономическим вопросам не имел, а к вопросам разрушения СССР – имел, самое прямое, непосредственное. По осени, к концу года, в результате принятых пленумом решений в СССР началось то, что хорошо описывается следующим четверостишием А.С. Пушкина:

Отметился Яковлев и активностью в отношениях Центр – республики, т. е. реально в развале Советского Союза. В 1988 г. он съездил в Латвию, где одобрил по сути уже наметившиеся сепаратистские действия части местных властей. Другую часть, неготовую отрывать республику от СССР, ломал через колено из Москвы Горбачёв, по сути требовавший от самих руководителей создания «демократического» народного фронта, который и слепили отчасти из сексотов и осведомителей КГБ, отчасти – из связанных с западными спецслужбами диссидентов и полудиссидентов. Так же было и в других республиках, где сексоты КГБ по команде из Москвы создавали народные фронты. А это значит, что в 1988 г. подготовка к разрушению СССР вступила в финальную стадию. Об этом говорит и следующее: не позднее начала декабря британские разведчики в порядке «обмена информацией» довели до сведения своих советских контактёров, что СССР будет распущен, как конкретно – до конца ещё не решено, но три прибалтийские республики точно уходят. Деятельность Яковлева в 1988 г. именно на прибалтийском направлении – одно из доказательств реализации советско-западного (западно-советского) Плана Игры, в котором Горбачёву, как в старом польском преферансе, была отведена роль болвана, на которого повесят проигрыш и заставят платить по счёту.

И опять всё тот же 1988 год. Осенью пленум ЦК КПСС перебросил Яковлева на международные дела (доказал свою пригодность); в том же году он становится ещё и председателем Комиссии Политбюро ЦК по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 1930-1940-х и начала 1950-х годов. Под видом десталинизации начинается решающая, финальная атака на уже и так основательно расшатанные скрепы советской системы. Вместе со Сталиным начинают громить Ленина; если раньше именем последнего прикрывали развенчание Сталина, то теперь «сталинизм» стал трактоваться как логическое развитие «ленинизма» и вообще коммунизма. Ситуация в 1988 г. изменилась, и можно было уже проявлять меньше осторожности, чем в 1986 г., когда Яковлев говорил об «обновлении социализма» как главной цели перестройки. «Я говорил про обновление социализма, а сам знал, к чему дело идёт», – скажет он в интервью «Независимой газете» (2 декабря 2003 г.). Уже после 1991 г. со сброшенной маской Яковлев будет выдавать следующие сентенции: «Политические выводы марксизма неприемлемы…»; «большевизм – социальная болезнь XX века»; в 2005 г. страна стала лучше, чем 15 лет назад (т. е. в 1990-м; а кто довёл страну до состояния 1990–1991 гг. – не Яковлевы ли?); проигрыш СССР в Холодной войне – «общая победа, прорыв к цивилизованному сообществу государств, которое можно выстроить в мировом масштабе». Уж не мировое ли правительство имеет в виду «прораб перестройки», ведь он – карьерный раб мировой олигархии? Логика проста: сорвалась цековская карьера (из-за критики русских патриотов в литературе), буду делать карьеру с другими хозяевами и поквитаюсь и с коммунизмом, и с тысячелетней Россией. Уже в 1988 г. возникли подозрения в том, что Яковлев если не прямой агент западных спецслужб, то как минимум агент влияния.

Ушедший от нас в этом (2017) году легендарный начальник нелегальной разведки СССР генерал-майор Ю.И. Дроздов в одном из интервью подтвердил, что Яковлев был в списке агентов западного влияния, переданных председателем КГБ СССР Крючковым Горбачёву. На предложение Крючкова поставить вопрос о Яковлеве на Политбюро, Горбачёв, по словам Крючкова, ответил: «Вот ты и скажи об этом». Крючков, всю жизнь привыкший всё делать с оглядкой на начальство, не осмелился.

Когда Яковлев стал западным агентом влияния в широком смысле этого слова? В Канаде? Возможно, это был финал превращения. Началом могла быть (не настаиваю) стажировка в Колумбийском университете (США) в 1958–1959 гг., которую, кстати, он проходил вместе с О. Калугиным, уже в 1990-е бежавшим в США. Лекции Яковлеву читали весьма серьёзные и непростые люди; сам он особенно выделял Д. Трумэна (один из авторов концепции политического плюрализма, за который в конце 1980-х годов будет ратовать сам Яковлев), Ф. Кеннана (автор доктрины сдерживания коммунизма; автор знаменитой «длинной телеграммы», отправленной им в начале января 1946 г. президенту Трумэну – некоторые считают это началом Холодной войны), Ф. Мосли (активный идеолог Холодной войны). Логично предположить, что в Москву Яковлев вернулся если не с промытыми мозгами, то, по крайней мере, с большими сомнениями по поводу коммунизма, советской системы и вообще России.

После разрушения СССР Яковлев, по-видимому, с чувством глубокого удовлетворения уходит в тень – он сделал своё дело и теперь можно без опаски рассказывать, как с очень давнего времени работал на разрушение коммунизма. Это как в «Золотом ключике» лягушонок говорит о том, что одна пойманная Дуремаром пиявка насосалась столько крови, что начала болтать. Наболтал Яковлев, да и другие его подельники немало: это надо изучать, чтобы хорошо знать и понимать, как работает Враг – внутренний («похуже Мамая будут – свои», ведь предают только свои) и внешний.

В 1992 г. Яковлев становится вице-президентом «Горбачёв-фонда»; с 1998 по 2001 г. он – почётный председатель Совета директоров АО «Общественное российское телевидение» (какое телевидение – такие и председатели, и наоборот); на всех этих должностях Яковлев не устаёт призывать к суду над коммунистическим режимом; затем организует собственный «Фонд Александра Яковлева», которым руководит до самой смерти в 2005 г. В год смерти Яковлев успел подписать обращение, в котором призывал международное правозащитное сообщество признать М. Ходорковского политическим заключённым – по-видимому, это была его последняя общественно-политическая акция. Символично.

Показательно и символично и то, что похоронен Яковлев всё-таки не на Новодевичьем, а на Троекуровском кладбище. Не менее показательно, что Чужие, т. е. Запад, щедро наградили Яковлева – куда там Плохишу с корзиной печенья и бочкой варенья. Яковлев получил Большой офицерский крест ордена «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия», «За заслуги перед Республикой Польша», аналогичные ордена от русофобских «прибалтийских карликов» Латвии, Литвы, Эстонии. К сожалению, подсуетилась и РПЦ: в 1997 г. наградила «прораба перестройки» «Орденом Сергия Радонежского» III степени. Что же получается: какова церковь, таковы и орденоносцы? Вот только за Сергия Радонежского обидно – не заслужил он такого марания своего имени, ну да к святому не пристанет.

И вот ведь что поразительно: русский мужик из центральнороссийской глубинки, родившийся в 1923 г. в деревне Королёво Ярославской губернии, оказался русофобом похлеще, чем Бжезинский или какие-нибудь (понизим планку) сванидзы-венедиктовы-гозманы-сытины и имя им легион. Этот легион так же ненавидит Россию и русскость, как проявивший себя ещё статьёй 1972 г. Яковлев. Благодаря и ему в том числе «легионеры» свою русофобию могут демонстративно не скрывать, даже бравировать ею. Ну что же, как мы знаем, возмездие приходит неожиданно и редко когда оно бывает без вины – в широком смысле слова. Яковлев возмездия избежал; впрочем, разве не возмездие, по крайней мере, кармически, – жить предателем, быть проклятым как отступник и знать об этом? Будем надеяться, что его наследникам повезёт меньше и настанет расплата, помимо прочего, за антиисторизм, причём, не тот, о котором писал Яковлев, а настоящий, на который он и ему подобные работали и работают. История, особенно русская, не всегда вершит справедливость, но уж если вершит, то очень часто по полной программе, так сказать, заподлицо – так, чтобы мало не показалось. И чтобы мало не показалось, надо знать Врага, надо знать, какие силы прошлого выковали цепи настоящего – это необходимое условие побед в битвах будущего. Достаточное условие – воля к Победе.

Гиперболоид инженера Грозного

Чем Грозный и Сталин не устраивают либеральную общественность

Игорь ШИШКИН. Андрей Ильич, в Александрове 7 декабря прошло торжественное открытие памятника царю Иоанну Васильевичу Грозному. Либеральная общественность по этому поводу сильно перевозбудилась. Предположить, что эти люди так возбуждаются от своего гуманизма, довольно сложно.

Андрей ФУРСОВ. Тем более, что для них образцом гуманизма является Чубайс с его знаменитым высказыванием о 30 миллионах, которые не впишутся в рынок и вымрут. Это высший рыночный гуманизм.

Игорь ШИШКИН. А Сталин и Грозный для них – «кровавые палачи». Но при этом никто из них не вспоминает Григория Зиновьева, залившего Петроград кровью в 1918-19 годах. А раз у них к кровопролитию отношение строго выборочное – значит, не кровь их пугает.

Андрей ФУРСОВ. Конечно.

Игорь ШИШКИН. Почему же такую, почти физиологическую, ненависть вызывает у них Иван Грозный?

Андрей ФУРСОВ. Неприязнь к нему была характерна и для XIX века. Грозный не присутствует в композиции памятника «Тысячелетие России», центральная фигура там – Пётр I. А первый большой ком грязи в Грозного бросил Карамзин. Понятно, почему. Его «История…» должна была понравиться Романовым. И он полил грязью Рюриковича, хотя тот и не был последним в династии. После него были и Фёдор Иоаннович, и Шуйский. Тем не менее, последним долго правившим Рюриковичем был именно Иван Грозный. Поэтому Карамзин ополчился на него и на Бориса Годунова – двух наиболее значимых людей, непосредственно предшествовавших династии Романовых.

Заметим, что источники об убийстве Грозным своего сына – английские. Однако у нас поспешили зафиксировать этот «факт», в том числе – на знаменитой картине Репина.

А в качестве центральной фигуры памятника «Тысячелетие России» мы имеем Петра I – реального сыноубийцу.

Игорь ШИШКИН. Этого факта никто не отрицает.

Андрей ФУРСОВ. Пётр участвовал в пытках, на нём – кровь сына. Экономику страны он оставил в руинах. Народ разбегался. Павел Ягужинский, сподвижник Петра I, буквально через несколько дней после его смерти составил аналитическую записку с признанием, что царь был велик, но продолжать его реформы невозможно – достигнут край!

Россия экономически восстановилась лишь во время царствования Елизаветы Петровны. Тем не менее, портреты Петра висели и висят на стенах кабинетов наших государственных деятелей (вспоминаю Черномырдина), а Иван Грозный так и не дозволен.

На карамзинское отношение к Грозному наслоилось и отношение Запада. Обратите внимание, как на английским язык переводится сочетание «Иван Грозный» – «Ivan The Terrible», то есть буквально «Иван Ужасный». Это же совершенно иной смысл! Ужасный – это что-то заведомо плохое, в отличие от не несущего негативных коннотаций слова «грозный».

Игорь ШИШКИН. Для русского человека.

Андрей ФУРСОВ. И не только для русского. Турки, например, переводят его имя правильно, сохраняя значение «грозный», то есть внушающий страх. Врагам, естественно, внушающий…

Общая ненависть к Ивану Грозному и нашей дореволюционной либеральной общественности, и Запада – стала фундаментом резко негативного отношения к нему в 1950-х – 60-х годах. К тому же, это была реакция на положительное отношение Сталина. При Сталине был поставлен знаменитый двухсерийный фильм, и, когда началась ползучая хрущёвская десталинизация, об этом вспомнили. Дескать, один «палач» и «параноик» восторгался другим. В перестроечное время Бехтерева заявляла о том, что её дед поставил Сталину такой диагноз.

Игорь ШИШКИН. Шуму по этому поводу было много.

Андрей ФУРСОВ. Но значительно меньше шуму было, когда она призналась, что слукавила.

Игорь ШИШКИН. Второй факт узнал узкий круг людей, а первый (подлог) – вся страна. Знакомая схема!

Андрей ФУРСОВ. Когда я слышу разговоры о паранойе царя Ивана Грозного, вспоминаю слова о нём историка Василия Ключевского, который говорил, что тот бил, чтобы не быть битым. И, тем не менее, Ключевский считает опричнину результатом страха царя, хотя историк не мог не знать, каким организованным было начало опричнины, когда свезли все иконы дорогие, казну… География опричнины тоже была продумана: например, среднее течение Волги ушло в опричнину, таким образом, опричнина рассекала важнейший речной путь. То есть, всё было с экономической, внешне– и внутриполитической точек зрения обосновано. Тут никакой паранойи не было.

А о жестокости царя нужно судить по законам той эпохи. Вспомним, сколько погибло людей в Варфоломеевскую ночь в том же XVI веке во Франции, и сравним с тем, что происходило на Руси. А сколько было повешено людей во время правления Генриха VIII, сколько было убито во Франции и гугенотами, и католиками, – при Карле IX и Генрихе III? Сколько в период Итальянских войн погибло народа? И это – всё тот же XVI век… Извините, но на фоне вышеперечисленных персонажей Иван Васильевич Грозный по всем статьям оказывается «вегетарианцем».

Однако Генрих VIII и прочие европейские монархи доныне почитаемы в своих странах, а Иван Грозный демонизируется.

Игорь ШИШКИН. Значит, чем-то Иван Грозный категорически не устраивал и не устраивает Запад.

Андрей ФУРСОВ. Да, и хотя Россия проиграла Ливонскую войну, именно при Иване Грозном наше царство заявило о себе как о крупной европейской державе. При Иване IV были присоединены Казань, Астрахань, началось освоение Сибири – европейцы поняли, что возникло могучее государство. И тогда же, во время правления Ивана Грозного в России, на Западе возникли два плана установления контроля над нашей территорией: габсбургский (католический) и англосаксонский (протестантский). Второй – под условным названием «Зелёная империя», выработанный Джоном Ди.

Игорь ШИШКИН. В чём была суть этих планов?

Андрей ФУРСОВ. У Габсбургов замыслы ограничивались европейской частью, а у Ди была более впечатляющая концепция. Джон Ди, вообще, был разведчиком, математиком и астрологом, работавшим на Елизавету I и подписывавшим свои донесения «007». Его «Зелёная империя» – это Англия, которая контролирует Северную Евразию и Северную Америку. Северная Америка, населённая тогда индейцами, не была серьёзной силой, а вот Русь, несмотря на Ливонскую войну, в которой она потерпела поражение от западной коалиции, крепла. И с этого момента – момента возникновения державы Ивана Грозного – русская проблема становится центральной геополитической проблемой Запада, а осью европейской истории – борьба с Русью.

Игорь ШИШКИН. До этого Запад искренне полагал себя центром Вселенной, а весь остальной мир ощущал колонией. Но вдруг появилась держава, которая оказалась ему явно не по зубам. Так?

Андрей ФУРСОВ. Не совсем. В XVI веке Запад ещё не мыслил категорией колоний. Но перемены на восточном фланге его изрядно смущали. Помимо Османской империи обозначилось мощное государство, которое находилось на пути в Индию, и с которым отныне нужно было считаться.

Кроме того, государство было православным! Не католическим, не протестантским.

Игорь ШИШКИН. Но ведь христианским!

Андрей ФУРСОВ. Это «другое христианство» как раз очень раздражало и католиков, и протестантов. Потому что и те, и другие, при всей враждебности друг другу, суть две стороны одной медали. А православные воспринимались ими как альтернатива, как другие европейцы. Вот чего нельзя было простить.

Турки – не европейцы. Китайцы – тоже не европейцы. А участь индейцев была уже предрешена.

Игорь ШИШКИН. Это не альтернативы.

Андрей ФУРСОВ. Да, а Русь – альтернатива, и в военном плане на равных, к тому же – не подконтрольная папе Римскому. Ведь иезуит Поссевин, посредничавший при заключении мира между Россией и Польшей после Ливонской войны, склонял Ивана Грозного к принятию католичества или хотя бы к распространению католицизма у нас.

Игорь ШИШКИН. Надеялся на духовную капитуляцию?

Андрей ФУРСОВ. Да. Но Грозный переиграл его: сделал вид, что, дескать, потом, а «потом» и не наступило. После смерти Грозного Запад предпринял серьёзные попытки возобновить претензии в этом направлении. В XVI–XVII веках в Московии, вплоть до Сибири, уже работала разведка Ватикана.

В прошлом году вышла монография Владимира Марченко «Ватикан – Московия – Сибирь», посвящённая этой проблеме. В XVI–XVII веках велась очень серьёзная игра. Собственно, вся авантюра с Лжедмитриями не была, разумеется, только внутрирусской борьбой одних боярских группировок с другими. В неё активно вмешивались поляки, иезуитские структуры. Это была многофункциональная и многослойная игра.

Игорь ШИШКИН. А не в эпоху ли Ивана Грозного Запад впервые начал вводить санкции против нас и душить блокадой?

Андрей ФУРСОВ. С блокадой – сложный вопрос. А вот первая информационно-пропагандистская война против нас действительно сопровождала Ливонскую войну. Эта информационная война, начавшаяся в эпоху Ивана Грозного, потом никогда не заканчивалась, только менялись акценты. До 1820-х годов упор делался на том, что мы «неправильные христиане», позже британцы подключили к этому проект «Русофобия». Главной целью атак стала Россия как страна именно русских.

Игорь ШИШКИН. Дикарей – для них.

Андрей ФУРСОВ. Да. И эта русофобская истерия стала мощной прелюдией к Крымской войне. Она подействовала на разные слои европейского общества. Например, перед Крымской войной архиепископ Парижский и Карл Маркс говорили одно и то же: необходимо сокрушить варварскую страну. Но если архиепископ говорил, что нужно сокрушить их как «не католиков», то Маркс – как «реакционеров».

Игорь ШИШКИН. Было бы странно ожидать от Запада другого.

Андрей ФУРСОВ. Обратите внимание, каких русских правителей любили и любят на Западе? Только тех, кто разворачивался в сторону западных ценностей и шёл на уступки. Александра I, например. А Николай I им не по нраву был, и его оболгали. Довольно спокойно относились к Николаю II. Керенский и Горбачёв для них, конечно, герои. Правители, сдавшие позиции Западу, – это демократы. Прочие – тираны.

Игорь ШИШКИН. Это понятно, Запад стремится устранить мировых конкурентов. А чем объясняется такое отношение к Ивану Грозному и Сталину у отечественной либеральной общественности? На одно грантоедство не спишешь. Видимо, есть личные причины.

Андрей ФУРСОВ. Безусловно, экзистенциальные причины тут есть. Либеральное дворянство XIX века хорошо понимало, что Иван Грозный не дал бы им воровать. А вот Пётр I смотрел сквозь пальцы на такое.

Игорь ШИШКИН. Не мешал обогащаться.

Андрей ФУРСОВ. Ну, Меншикова он мог избить. Но в целом смотрел спокойно. И хотя уверял, что мы у Запада возьмём всё нужное, а потом повернёмся спиной, но спиной так и не повернулся. И не только потому, что не успел. Просто Пётр I был западником и не проводил жёсткую политику по отношению к верхушке. Поэтому для либералов Пётр – хороший.

А Павел I – плохой: воровать не давал, проводил жёсткий курс. И опять же – «сумасшедший» («параноик»). А это был, кстати, первый наш царь, который начал ограничивать крепостничество. И тот российский государь, что занял жёсткую антианглийскую позицию. А нужно сказать, что русское дворянство в ту пору было англоманским по преимуществу. И, когда его убили, дворяне радовались.

А вот Наполеон верно понял ситуацию. Он сказал: «Они не смогли достать меня на улице Сен-Никез, но они не промахнулись в Петербурге!» За несколько месяцев до убийства Павла произошло покушение на Наполеона. Его карета успела проскочить, взорвалась следующая… Убийц оплачивали британцы.

Сестра Платона Зубова, последнего фаворита Екатерины II, авантюристка Ольга Жеребцова перед убийством Павла I ездила к английскому посланнику, передавала деньги. Здесь всё ясно. У значительной части верхушки были причины не любить и Павла I, и Ивана Грозного.

Игорь ШИШКИН. И Сталина тоже.

Андрей ФУРСОВ. Конечно. Номенклатура не могла простить Сталину его отношение к ней, как к «проклятой касте». Он ограничивал возможности этого слоя.

Игорь ШИШКИН. То есть общая причина их ненависти – ограничение этими правителями вольностей верхушки. Они хотели сделать ее служилой, заставить служить благу государства.

Андрей ФУРСОВ. Идея всеобщей службы – это суть самодержавия. А эмбрионом самодержавия была именно опричнина.

Иван Грозный должен был убрать наследие удельных времён. Решить проблему Новгорода, который всё время смотрел в сторону Запада. Кроме того, при государе было более двухсот княжат, князей, которые пошли служить, но при этом оставались готовыми претендентами на престол – проблема огромная с точки зрения централизованного государства.

Иван Грозный мог, конечно, сделать ставку на детей боярских – будущих дворян. Но это длительный процесс. Значит, нужно было придумать политический гиперболоид. Опричнина и стала гиперболоидом инженера Грозного.

Что такое опричнина? Это чрезвычайная комиссия над Боярской думой и традиционными институтами. Она живёт по своим законам. Царь выступает как высший судья и представитель своего государства в иностранных делах. Во всех остальных отношениях есть опричнина, и есть земщина.

Страницы: «« « 23456789 » »»