Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара

В его голосе слышатся некие странные нотки, что вызывает у меня любопытство.

– Ты ищешь умиротворения? – беспечным тоном спрашиваю я.

– Мне нужно время… – он обводит рукой зал, наш столик, вид, меня, – чтобы по достоинству оценить окружающий мир.

Подошедший к нам официант – юноша с черными взлохмаченными густыми волнистыми волосами – спрашивает, что мы будем пить. Я не знаю, что обычно заказывают местные – что такое «L&P»[20]? – и прошу принести мне газированную воду.

Хавьер, приятно удивляя меня, заказывает лимонад. Мы изучаем меню.

– Мне всюду в меню встречается кумара. Это какое-то пюре или еще что?

– Сладкий картофель, – отвечает Хавьер. – Мигель меня просветил.

Я выбираю между кумаровым супом, оладьями с мальками и классической жареной рыбой с картофелем фри и в конце концов решаю рискнуть. Пусть будут оладьи и суп. Хавьер заказывает устриц.

Он возвращает официанту меню, а я смотрю на него. Он сидит на фоне окна. Льющийся с улицы свет окаймляет его волосы и литые широкие плечи, придает рельефную выразительность профилю, подчеркивая линии высокого лба, крупного носа, полных губ. Мне нравится его элегантная рубашка. Его естественность.

Он стучит пальцем по книжке в бумажном пакете.

– Расскажи про нее.

– А, про это. – Меня снова пронзает боль воспоминаний. – Ты видел «Вилли Вонка и шоколадную фабрику»?

– Знаю, что есть такой фильм.

– Он снят по этой книге.

Хавьер кивает, держа перед собой на столе некрепко сцепленные ладони.

– И что?

Я пригубливаю бокал с водой.

– Мои родители усыновили, так сказать, одного беглеца. Он работал у них в ресторане. Дилан. – Когда последний раз я произносила вслух его имя? Грудь полоснула ноющая боль. – Он жил с нами многие годы. И это… – я кладу ладонь на бумажный пакет, – была его любимая книга. Он часто читал ее нам с сестрой.

– О чем она?

– Один бедный мальчик из лондонских трущоб находит золотой билет под оберткой плитки шоколада и получает доступ на шоколадную фабрику, которой заправляет эксцентричный кондитер.

– Чем эта книга так пленяла твоего друга?

Раздумываю над вопросом Хавьера. Я очень многого не знаю о Дилане. Практически ничего о его семье, о его прошлом, не считая того, что его сильно избивали. Однажды он только сказал, что они с матерью иногда наведывались в китайский квартал.

– Чарли – бедняк, нашедший выигрышный билет, – вслух говорю я. – А кондитерская фабрика таит в себе некое волшебство, так ведь?

– Ты по нему скучаешь?

– Не только по нему. – Как объяснить весь сложный спектр своей любви к моим близким? Мама курит на кухне, где Дилан читает вслух; воздух насыщен густым ароматом кофе; сестра мусолит губами кончик пряди своих волос; где-то рядом поет отец, выполняя какую-то физическую работу. – По всем. Даже по той маленькой девочке, какой я была.

Хавьер протягивает через стол свои большие руки и заключает в них мою ладонь. Она полностью тонет в них.

– Расскажи про них.

Я не хочу, чтобы он так сильно мне нравился. Меня вполне устроило бы просто физическое влечение. Но не глубокая симпатия. Я совершенно не знаю его, но этот жест выдает в Хавьере львиное сердце – большое, щедрое и мудрое. Он приоткрывает запертую дверь моей жизни.

Я делаю глубокий вдох, вспоминая те дни, и, сама того не желая, начинаю откровенничать. Может, это он так на меня действует, а может, пришло время поделиться с кем-нибудь.

– Мы росли дикарями, мы все, даже Дилан. Должно быть, он откуда-то сбежал. Однажды вечером, будто привидение, возник на пороге нашего дома – ему тогда было лет тринадцать – и остался у нас. Мама взяла его под свое крыло. – Я качаю головой. Тот ее поступок для меня до сих пор загадка, но она любила его так же сильно, как и мы, с самого первого дня. – Мы с сестрой его обожали. – Я смотрю на океан. Даже отец, достаточно жесткий человек, и то его любил. – Наверно, встреча с нами – это было самое лучше, что случилось в жизни Дилана.

– Почему ты так думаешь?

Я вспоминаю его шрамы: одни – маленькие и бледные, другие – длинные и тонкие или жирные и красные.

– Тогда я этого не понимала, но теперь, зная то, что я знаю, могу с уверенностью сказать, что он, вероятно, подвергался физическому насилию. – У меня кожа зудит, когда я представляю, как Дилана, юное нежное нестерпимо красивое существо, бьют, режут и чем-то прижигают. На его теле остались отметины от всех этих истязаний и от других. На мгновение меня грозит захлестнуть волна утраты и тоски – тоски по тому времени, по самому Дилану и тем ужасам, что он пережил. – Он заботился о нас, обо мне и Джози.

– А родители почему о вас не заботились?

Ответ на этот вопрос очень сложный и вдобавок очень личный, и я вздыхаю с облегчением, когда официант приносит корзиночку с хлебом и Хавьер выпускает мою руку. Сначала он предлагает мне взять хлеб, держа корзиночку в учтивой манере, пока я выбираю ржаную булочку. Сам он берет булочку с тмином и подносит ее к носу. С восторгом произносит:

– М-м. Alcaravea.

Я протягиваю руку, и Хавьер дает мне свою булочку.

– Тмин.

– Пахнет обалденно.

Каждый его жест, каждое движение плавны и грациозны. Он не суетится, не обдумывает свои действия. Будто перетекает из момента в момент, я такого еще ни в ком не замечала. Улыбаюсь, намазывая на свою булочку сливочное масло.

И Хавьер, словно почувствовав, что я уперлась в стену, меняет тему разговора.

– Скажи, Кит – это Кэтрин или что-то другое? Отец дал тебе такое прозвище, потому что ты была похожа на китенка? – Он пристально смотрит мне в лицо, словно уверен, что любое слово, слетевшее с моих уст, будет таить в себе бесконечное очарование. Однажды на меня так смотрела одна преподавательница, монахиня. Я училась у нее на третьем курсе. В присутствии этой женщины я расцветала. И сейчас расцветаю.

– Да, это папа придумал, – подтверждаю я. – Новорожденная, я напоминала ему котенка[21], вот он меня так и прозвал. Мама и теперь, бывает, зовет меня Китти, и Дилан так называл. Для всех остальных – Кит. Я была той еще пацанкой.

– Пацанкой? Не уверен, что мне знакомо это слово.

– Девчонка-сорванец. Я не играла в куклы, не любила наряжаться.

Его ладони неподвижно лежат одна на другой.

– А что ты любила?

– Кататься на серфе. Плавать. – Во мне словно развязывается некий тугой узел, и я с улыбкой подаюсь вперед за столиком, вспоминая. – Искать пиратские сокровища и русалок.

– Находила? – тихо спрашивает он, не сводя с меня темных глаз.

Я смотрю на его чувственные губы, затем сажусь прямо.

– Иногда. Не очень часто.

Хавьер едва заметно кивает. Теперь он смотрит на мои губы. На мои плечи, на тело в квадратном вырезе платья.

– Все-таки как тебя назвали – Кэтрин или Китти?

– Кэтрин. В честь папиной матери. Как это ни печально, я и внешне пошла в нее.

– Печально? Почему «печально»?

Я пожимаю плечами, откидываясь на спинку стула – отстраняюсь от жара, что накаляет воздух между нами.

– Да, в общем-то, я не жалуюсь. Просто я не такая, как моя сестра или мама.

Он цокает языком.

– Я видел фото твоей сестры. Такая маленькая на вид. Худенькая.

– Ну да. Ладно, не бери в голову. Я не хотела…

– Знаю, – почти озорно улыбается он.

– Ты дразнишься, – смеюсь я.

– Ну, может, чуть-чуть.

– Теперь твоя очередь. Расскажи о себе. Почему тебя так назвали?

– Мое полное имя – Хавьер Матиас Гутьеррес Велес де Сантос.

– Ого!

– Ну да. – Он склоняет голову, словно извиняясь за свою спесивость. – Отца моего зовут Матиас, маминого брата звали Хавьером. Он погиб от руки одного ревнивого мужа еще до моего рождения.

Я прищуриваюсь.

– Правда что ли?

Хавьер выставляет перед собой ладони.

– Клянусь богом. Только в юности я не был похож на парня, которого могли бы убить из ревности. Я носил большие очки, такие, знаешь, с толстыми стеклами. – Он поднимает руки к лицу, изображая очки. – А еще я был полноват, и меня дразнили cerdito ciego. Слепой поросенок.

Хавьер еще фразу не успел закончить, а я уже хохочу от радости, исходящей откуда-то из глубины моего тела.

– Ни в жизнь не поверю.

– Истинная правда, клянусь. Каждое слово. – Бросив взгляд через плечо, Хавьер придвигается ко мне ближе. – Хочешь знать, в чем секрет моего преображения?

– Хочу, – шепотом говорю я.

– Я научился играть на гитаре.

– И петь.

– И петь, – кивает он. – И сразу преобразился, словно по волшебству. Пел, играл, и больше уже никто не обзывал меня слепым поросенком.

– Вот в это охотно верю. У тебя чудесный голос.

– Спасибо. – Его глаза блестят. – Правда, обычно он не отпугивает женщин, заставляя их пускаться наутек.

– Не сомневаюсь.

Хавьер трогает меня за руку.

– Как-нибудь еще послушаешь?

Возбуждение нарастает, поглощает нас, опутывает коконом. Кажется, мы одни в этом мире. Он не отнимает руки от моей, и я замечаю, что радужная оболочка у него вовсе не такая темная, как мне представлялось сначала, а сияет янтарным блеском.

– Да, – тихо обещаю я, но, конечно, лгу.

– Вот и хорошо.

* * *

Последнюю остановку наш экскурсионный паром делает на Рангитото. По расписанию он должен просто взять там на борт пассажиров, но следующий паром что-то задержало в пути, и на наш возложена двойная нагрузка. Нам приходится ждать целый час, пока все, кто раньше прибыл на остров, спустятся с горы.

– Желающие могут сойти на берег и погулять, – объявляет по громкоговорителю стюард. – Паром отходит ровно в шестнадцать ноль-ноль. Не опаздывайте.

Чтобы не сидеть на жарком солнце, мы решаем немного побродить по острову. На мне удобные сандалии, Хавьер – в джинсах и хороших туфлях, поэтому далеко мы не углубляемся – прогуливаемся до турбюро и небольшой лагуны, где порхают и поют слетевшиеся птицы. Я слышу протяжные мелодичные посвисты и хлюпающий клекот. Нас окружают растения, которых я никогда раньше не видела. Мама наверняка узнала бы многие из них, ей бы здесь понравилось. Меня увлекает тропинка в тени древовидных и травянистых папоротников, а также красивого цветущего дерева. Над нами в листве без умолку переливчато щебечет какая-то птичка. Будто с кем-то разговаривает. Улыбаясь, я задираю голову, надеясь разглядеть ее в ветвях, но вижу только папоротники, листья, неведомые мне тропические соцветия.

Внезапно у меня сжимается сердце. Даже не верится, что я стою здесь, в этом месте!

– Потрясающе!

Предупредительный шорох крыльев. Хавьер трогает меня за руку, показывая на птицу – источник шума. Она черная, с густым бурым оперением в области поясницы.

– С ума сойти! – одними губами произношу я, любуясь ею. Хавьер согласно кивает.

Мы бредем назад, к причалу, где уже собираются, готовясь к возвращению в город, туристы, пыльные и загоревшие после прогулки по острову.

– Любишь пешие прогулки по горам, по долам? – спрашиваю я.

– Не знаю. – Он опускает уголки рта. – Пешком ходить люблю. А ты – фанат пеших прогулок?

– Обожаю это дело. Целый день на природе, идешь и идешь себе по тропе. Вокруг птицы, деревья. Я живу близ рощи секвой. Невероятные деревья.

– М-м. Хотела бы подняться на ту вершину? – Хавьер показывает на вулкан. Это не приглашение как таковое. Он просто уточняет мои предпочтения.

Глядя на пик, я пожимаю плечами.

– Думаю, это было бы фантастическое приключение.

Хавьер кивает, оценивая высоту подъема.

– Нет, это, пожалуй, не мое.

И впервые за два дня нашего знакомства он меня разочаровывает. Серфингом не занимается, турпоходы не любит. Я привыкла к более энергичным мужчинам.

Но потом я вспоминаю, как он плавал в бассейне, уверенными мощными гребками посылая вперед свое тело, и понимаю, что он в хорошей физической форме. Возможно, жителям Мадрида, в отличие от калифорнийцев, не столь интересно лазать по горам и покорять волны.

Мы идем к причалу, облокачиваемся на ограждение. Компания подростков из какой-то туристической группы прыгает в воду с высоких бетонных свай, подстрекая остальных.

– Видела деревья через улицу от высотки? – спрашивает Хавьер.

– Нет. – Мне трудно отвести взгляд от мальчишек, затеявших опасную игру. Кто у них заводила? Да нет, похоже, все хороши.

Не паникуй, успокаиваю я своего внутреннего врача отделения неотложной помощи. Не все приводит к беде.

Я двигаюсь вдоль ограждения в сторону мальчишек. Хавьер следует за мной.

– Вчера я ходил туда. Там нечто вроде маленького парка. Деревья старые, у каждого свой характер. Так и кажется, что они разгуливают по парку, когда там никого нет.

Заинтригованная этим сказочным образом, я бросаю на него взгляд.

– В самом деле?

Мальчишки что-то орут, привлекая наше внимание. Мы наблюдаем, как они карабкаются на сваи и с криком прыгают вниз. Указательным пальцем я барабаню по ограждению, отделяющему нас от воды. Внизу под нами мальчишки выныривают на поверхность, заливаясь хохотом. Другие ребята по их примеру лезут на сваи. Туристы и путешественники, ожидая посадки, облепили перила – пьют воду из бутылок, едят, обмазываются солнцезащитным кремом.

На одну из свай забирается высокий подросток со спутанными черными волосами, с которых ему на спину капает вода. Он шутит и хохочет вместе со своими друзьями.

Я понимаю, что сейчас произойдет, еще до того, как это происходит. Его нога соскальзывает с мокрого бетона, тело накреняется, смещается, руки разлетаются в стороны…

На моих глазах он головой ударяется о край бетона, раскраивая череп.

– С дороги! – кричу я, сбрасывая обувь и платье практически прежде, чем мальчишка с жутким шумом шлепается в воду. Я бегу к концу причала и ныряю в том месте, где он ушел под воду. Вода холодная и мутная, но послеполуденное солнце освещает силуэт его тела. Я вижу в воде еще одного человека. Мы с ним встречаемся, подхватываем раненого подростка и плывем вверх. У парня из головы хлещет кровь, расплывается в воде темным облаком.

Мы поднимаемся на поверхность. Второй спасатель – еще один мальчишка из компании прыгунов, но он крепкий пловец.

– К берегу! – кричу я, и мы плывем вместе к молу, таща за собой бесчувственное тело. На волноломе нас встречают, помогают поднять раненого.

– Помогите мне! – кричу я. – Я – врач.

Чьи-то руки вытягивают меня из воды. Я опускаюсь на колени рядом с пострадавшим, делаю ему искусственное дыхание «изо рта в рот», пока он не начинает судорожно откашливать воду. Однако в сознание парень не приходит. Рана на его голове сильно кровоточит.

– Снимай рубашку, – велю я своему помощнику. Тот стягивает с себя и отдает мне свою рубашку. Отжимаю ее и затыкаю ею рану, а сама тем временем ощупываю парня, проверяя состояние других жизненно важных органов и зрачков. Но глаза у него черные, по ним трудно что-либо определить. Его необходимо доставить в больницу. Срочно.

К нам подходит один из паромщиков, а с ним какой-то мужчина в форме, возможно, сотрудник береговой охраны.

– Спасибо, мисс, – говорит он. – Это было потрясающе. Дальше мы сами. – По берегу бегут с носилками еще двое, по виду лесники. Я вижу катер с крестом. Толпа расступается, пропуская санитаров, – скорей всего, это они и есть. Я по-прежнему зажимаю рукой рану на голове пострадавшего. Один из санитаров кивает.

– Вы спасатель?

– Была когда-то. Теперь врач неотложки, в Штатах.

– Отличная работа. Возможно, вы спасли ему жизнь. – Он сменяет мои руки своими на голове у раненого подростка. Того кладут на носилки.

Я поднимаюсь во весь рост, отряхиваю с колен песок. Кто-то в толпе начинает аплодировать. Отмахиваюсь, ища глазами Хавьера. Он стоит неподалеку, держа в руке мои сандалии и платье. Положив ладони на талию – классическая успокаивающая поза, – я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Хавьер подходит ко мне. Я бросаю взгляд на свои трусы и бюстгальтер – самые обыкновенные.

– Слава богу, что на мне пристойное белье.

Он улыбается, протягивая мне платье.

– Жива?

– Вполне. – Откинув тяжелую мокрую косу на одну сторону, я натягиваю через голову сарафан.

– Ты так внезапно исчезла…

– Инстинкт. Десять лет в спасательной службе. – Я разглаживаю на себе платье. Трусики скоро высохнут, а вот косточки бюстгальтера будут причинять неудобство. У меня мелькает мысль зайти в туалет и там снять бюстгальтер, но, в принципе, меня уже весь пляж видел полуголой. – Прикрой меня, пожалуйста.

С моими сандалиями в руке, Хавьер на мгновение оборачивается и чуть смещается, своим телом заслоняя меня от чужих взглядов. За моей спиной – волнолом. Я лезу под платье, расстегиваю бюстгальтер, стягиваю его с рук и сворачиваю.

– Где моя сумка?

– Вот. – Он возвращает мне сумку, которую до этого повесил себе на плечо и задвинул за спину.

Я бросаю в нее бюстгальтер, беру одну сандалию, отряхиваю ее, надеваю, то же самое проделываю со второй, затем достаю бутылку тепловатой воды и надолго приникаю к ней.

И лишь потом набираю полные легкие воздуха и медленно выдыхаю, глядя на Хавьера. Я привычна к нештатным ситуациям, но эта возникла слишком уж неожиданно, и у меня немного кружится голова.

– Произвела на тебя впечатление?

Он поднимает на лоб свои «авиаторы» и, облизнув нижнюю губу, касается моей щеки.

– Да.

– Это хорошо.

Теперь Хавьер переводит дух, обвивая меня одной рукой.

– Ты меня напугала. Давай найдем чего-нибудь выпить, а?

– Не возражаю.

Мы снова устраиваемся на верхней палубе парома, заняв места в задней части у ограждения. Оставив меня, Хавьер спускается вниз, в буфет. В его отсутствие я смотрю на широкое небо. На горизонте собираются облака, несутся стремительно, как на кадрах ускоренной съемки, и еще до возвращения Хавьера затмевают солнце, окрашивая воздух и океан в перламутрово-серый цвет.

Хавьер приносит две бутылки пива, мы чокаемся. Я взволнована, нервничаю, остро сознавая его близость. Пиво холодное и вкусное. Бодрит.

– Спасибо.

– Значит, ты врач.

– Да. Врач неотложки в Санта-Крузе.

– Неотложки?

– Отделения неотложной помощи.

– А-а. – Потягивая пиво, он наблюдает за семьей туристов, которая рассаживается на одном из рядов. Я тоже смотрю на них. Мамочка суетится, требуя, чтобы дети – их трое – надели головные уборы, чтобы не перекидывали между собой мяч, чтобы сели и не перевешивались через перила. Папаша склонился над телефоном.

– Тогда понятно, почему ты так моментально среагировала. Только что стояла возле меня – и уже в воде.

– Ну, во-первых… для меня это было не так уж и неожиданно. Я волновалась за тех мальчишек, и, если ты заметил, оказалась рядом, когда он упал. – Ладонь у меня зудит, и я потираю ее о ногу. – Я серфингистка, имею опыт работы на спасательной станции, а в отделение неотложной помощи с какими только травмами не привозят… так что пока вы все любовались демонстрацией молодости и силы, я представляла, чем это может закончиться.

Несколько секунд Хавьер смотрит на меня, пряча глаза за стеклами темных очков.

– Он выживет? Тот мальчик?

– Не знаю. Он голову сильно разбил.

– Твоя осведомленность порождает у тебя страх? Заставляет осторожничать?

Прислоняясь к ограждению, я сажусь боком, чтобы мне было удобнее на него смотреть.

– В практических вещах – нет.

Взгляд его вспыхнул.

– А в чем тогда?

Я отвожу глаза, смотрю вдаль через его плечо, думая о правилах, что установила для себя в отношении мужчин, о том, что я мало путешествую, о пустотах в своей жизни. Меня вдруг начинают душить слезы, редкий случай. С притворной беспечностью передергиваю плечом.

– Мне давно известно, что в жизни не все сахар. Бывает, и плохое случается.

– Например, землетрясения, да?

– В том числе.

– Это привело тебя в отделение неотложной помощи?

– Может быть. Наверно. – Я скребу ногтем этикетку на бутылке пива. – Естественные науки меня всегда влекли, но то событие стало поворотной вехой.

Пальцем он потирает мою руку.

– Ты сильно пострадала?

– Только царапины и ушибы. Ничего серьезного. – От нахлынувших воспоминаний, которые долго меня не тревожили, мне вдруг становится трудно дышать. Сестра, Дилан, землетрясение. Я поднимаю руку.

– Довольно. Ваша очередь, сеньор Велес. Я рассказывала о себе целый день.

Он улыбается. Ветер лохматит его волосы, наметая их ему на лоб. Внешне Хавьер – настоящий мачо. Рафинированный европеец с ярко выраженной мужской сущностью. Большие руки. Широкие плечи. Внушительный нос. Умный лоб.

– Я не столь интересный человек, как ты.

– Неправда. – После выброса адреналина тело мое начинает немного расслабляться. – Расскажи, зачем ты на самом деле приехал в Новую Зеландию?

– По-твоему, не для того, чтобы посмотреть страну?

– Не думаю, – качаю я головой, полагаясь на интуицию.

– Что ж, ты права. – Он смотрит на горизонт, затем снова на меня. – Один мой хороший друг, старейший друг, покончил с собой.

Проклятье. Озеро моих воспоминаний покрывается рябью, грозит выйти из берегов. Из него выносит бездыханное тело Дилана. Но я умею виртуозно избавляться от подобных образов. Я выпрямляю спину, пытаюсь найти защиту в своем профессионализме.

– Прости, Хавьер. – Соболезнуя, накрываю его ладонь своею. – Извини за назойливость.

Он поворачивает руку ладонью вверх, стискивает мою ладонь.

– Мы с ним дружили с детства. С самого раннего. Мне казалось, я должен был предвидеть. Сделать… что-то. – Лицо его мрачнеет, взгляд сосредоточен на горизонте. – Просто я… – Он вздыхает. – После я никак не мог снова взяться за работу, и Мигель пригласил меня приехать сюда на время. – Большим пальцем он потирает один мой ноготь.

– Тем, кто выжил после попытки самоубийства, гораздо тяжелее, – говорю я, прямо как врач отделения неотложной помощи. И затем стараюсь придать голосу больше человечности. Тепла. – Должно быть, тебе ужасно его не хватает.

– Да я все пытаюсь найти смысл в его поступке.

– Смысла нет, и искать его бесполезно.

– Наверно, ты часто с подобным сталкиваешься, по роду своей профессии. – Не выпуская моей руки, он искоса смотрит на меня.

– Да, – только и отвечаю я, хотя мне хочется сделать еще одно признание.

– Это трудно?

У него кровоточит душа, и он ищет утешения, которого ему никто не может дать, – во всяком случае, я не могу.

– Любая неестественная смерть выбивает из равновесия.

Он молча ждет, и я открываю ящик, тяжелый ящик, что таскаю с собой.

– Наркотики и алкоголь. Глупости, чудовищные глупости, что творят люди. – Я качаю головой. – Столько детей. Банды юнцов. Боже мой. Многие еще даже целоваться не научились, а уже ходят с оружием.

– М-м. – Большой палец Хавьера наползает на мой.

Мы молчим. Потом я неожиданно озвучиваю мысль, которую никогда не произносила вслух:

– Может быть, я уйду из неотложки. Эта работа меня выхолащивает.

– Чем займешься?

Я разглядываю его пальцы, опрятные ногти. Ухоженные руки.

– Понятия не имею.