Королева Юга Перес-Реверте Артуро
Несмотря ни на что, Эдди не сдавался. Возможно, слова Тео задели его патриотическую струнку.
– Это ты так говоришь, – возразил он и вслед за этим пробормотал что-то неразборчивое.
На этот раз Тереса не сказала ничего. Она смотрела на Тео, ожидая его реакции. Тот, опустив взгляд, задумчиво постукал пальцем по подбородку, потом вскинул глаза и буквально вонзил в гибралтарца:
– Не надоедай мне, Эдди, договорились? – Взяв свою золотую ручку он снял с нее колпачок и провел на чистом листе тетради синюю прямую, безупречно ровную, словно прочерченную по линейке. – Это настоящие дела, а не торговля картонками с «Уинстоном» по мелочи… – Задержав перо над листом, он посмотрел на Пати, потом на Тересу и нарисовал в конце синей линии стрелку направленную прямо в сердце Эдди. – Ему действительно надо присутствовать при этом разговоре?
Пати взглянула на Тересу, преувеличенно высоко подняв брови. Тереса смотрела на Тео На гибралтарца не смотрел никто.
– Нет, – сказала Тереса. – Не надо.
– Так. Очень хорошо. Потому что было бы неплохо обсудить некоторые технические детали.
Тереса повернулась к Эдди. Тот, сняв очки, протирал оправу бумажным платком, как будто за последние минуты она стала совсем уж скользкой. Потом вытер себе переносицу. Растерянность в его глазах только усиливалась близорукостью. Он был похож на перепачканную нефтью утку на берегу пруда.
– Спустись в «Ке», выпей пива, Эдди. Потом увидимся.
Гибралтарец мгновение поколебался, потом стал неловко подниматься, одновременно надевая очки.
Грустная пародия на униженного человека. Он явно искал, что бы такое сказать перед уходом, но так ничего и не придумал. Открыл было рот, но снова закрыл его и в конце концов вышел молча – утка, оставляющая черные следы, шлеп, шлеп, – с таким лицом, словно его вырвет, не успеет он выйти на улицу. Тео начертил в своей тетради вторую синюю линию, пониже первой, такую же ровную и прямую. На сей раз в обоих ее концах он нарисовал по кружочку.
– Я бы, – заговорил он, – двинулся в Гонконг, на Филиппины, в Сингапур, Карибский бассейн или Панаму. Некоторые из представляемых мною компаний работают с Гран-Кайманом и вполне довольны: шестьсот восемьдесят банков на крохотном островке, в двух часах лета от Майами. Никаких окошечек – только виртуальные деньги, никаких налогов, конфиденциальность священна. Они обязаны информировать только в тех случаях, когда есть доказательства явных связей с преступной деятельностью… Однако, поскольку там для идентификации клиента не требуют легальных реквизитов, установить эти связи невозможно.
Теперь он смотрел на обеих женщин и три из каждых четырех раз обращался к Тересе. Интересно, подумала она, что Лейтенант наговорила ему обо мне. Кем он считает каждую из нас. И еще: интересно, подходяще ли я одета для такого случая. Свободный свитер, джинсы, сандалии. На мгновение она позавидовала костюму от «Валентине» цвета мальвы с серым, в котором Пати держалась так естественно, словно это была ее вторая кожа. Элегантная мерзавка.
Тео продолжал излагать свой план: для начала следует создать пару оффшорных компаний, прикрытых адвокатскими конторами с подходящими банковскими счетами. А для того чтобы не класть все яйца в одну корзину, перевести некоторые суммы, как следует отмытые после прохождения по надежным кругам, в доверительные вклады на серьезные счета в Люксембурге, Лихтенштейне и Швейцарии. И не касаться их, подчеркнул он, а держать как долгосрочный фонд обеспечения. Или вложить деньги в компании, занимающиеся движимым и недвижимым имуществом, ценными бумагами и тому подобным Это будут безупречные деньги – на случай, если в один прекрасный день понадобится взорвать карибскую инфраструктуру или все остальное полетит к чертям.
– Вам понятно?
– Выглядит вполне подходяще, – заметила Тереса.
– Да. Преимущество в том, что в настоящее время испанские банки активно сотрудничают с Каймановыми островами, и на время первых денежных поступлений мы можем, так сказать, проскочить вместе с ними. У меня есть хорошие связи в Джорджтауне: «Мэнсью Джонсон и сыновья». Они консультируют банки, дают рекомендации по налоговым вопросам, ведут адвокатскую деятельность. И подготавливают полные пакеты документов по заказу.
– А не слишком ли мы осложняем себе жизнь? – спросила Пати.
Она курила сигарету за сигаретой, складывая окурки в свое кофейное блюдечко.
Тео, положив золотую ручку на тетрадь, пожал плечами:
– Это зависит от ваших планов на будущее. То, что сделал для вас Эдди, годится при нынешнем положении дел, пока все просто, как дважды два. Но если эти дела пойдут в гору, вам стоило бы заранее подготовить структуру, которая бы потом вобрала в себя любое расширение – без спешки и без импровизаций.
– Сколько тебе нужно времени, чтобы все устроить? – поинтересовалась Тереса. На лице Тео появилась прежняя улыбка – сдержанная, неопределенная, совсем не похожая на другие мужские улыбки, которые она хранила в памяти.
И эта улыбка по-прежнему нравилась ей, или, может, теперь просто ей нравились такие улыбки, потому что они не означали ничего. Как эта – простая, чистая, автоматическая. Порожденная скорее воспитанием, нежели чувствами. За ней не стояло ничего обязывающего: ни симпатии, ни мечты, ни слабости, ни вожделения. Она не обманывала, не убеждала, не соблазняла. Она просто была, потому что являлась как бы неотъемлемой частью этого человека, родившейся и воспитанной вместе с ним, так же, как его учтивые манеры или безупречно завязанный узел галстука. Как блеск лакированного стола или новенького автомобиля. Хересец улыбался так же, как чертил эти прямые линии на белых листах тетради. И это успокаивало Тересу. К тому времени она уже многое прочла, многое помнила и умела смотреть. Улыбка этого мужчины точно расставляла все по своим местам. Не знаю, будет ли у меня с ним что-нибудь, подумала она. На самом деле я не знаю даже, буду ли я снова спать с кем-нибудь, но если буду, так только с мужчинами, которые улыбаются, как он.
– Это будет зависеть от того, когда вы дадите мне деньги, чтобы начать. Максимум месяц. Вам ведь придется поездить, или мы пригласим нужных людей – сюда или на какую-нибудь нейтральную территорию. А на само оформление, бумаги и подписи – не больше часа… Но необходимо установить, кто берет на себя все эти обязанности.
Тео замолчал, ожидая ответа. Он сказал это совершенно обычным, легким тоном, как будто речь шла о какой-то не слишком важной детали. Но он ждал и смотрел на них.
– Обе, – ответила Тереса. – Мы обе в этом деле.
– Понимаю, – чуть помедлив, ответил Тео. – Но нам нужна только одна подпись. Нужен человек, который будет посылать факсы или делать нужные звонки.
Конечно, есть вещи, которые могу делать я. Которые я должен буду делать, если вы дадите мне соответствующие полномочия. Но безотлагательные решения должна принимать одна из вас.
Лейтенант О’Фаррелл рассмеялась. Циничным смехом бывшего бойца, подтирающегося знаменем.
– Это ее дело, – зажатой в пальцах сигаретой она указала на Тересу – Чтобы заниматься делами, надо рано вставать, а я встаю поздно.
Мисс «Америкэн Экспресс». Интересно, подумала Тереса, чего ради и когда Пати решила поиграть во все это. Куда и зачем она толкает ее. Тео откинулся на стуле. Теперь он поочередно смотрел на обеих. Поровну.
– Моя обязанность – сказать тебе, что таким образом ты передаешь все в ее руки.
– Конечно.
– Хорошо. – Хересец пристально посмотрел на Тересу. – Тогда дело решено.
Он больше не улыбался, и взгляд его был оценивающим. Наверняка задает себе те же вопросы насчет Пати, подумала Тереса. Насчет наших с ней отношений.
Подсчитывает все «за» и «против». Сколько прибылей я ему принесу. Или сколько проблем. И сколько – она.
В этот момент она интуитивно предвосхитила многое из того, чему суждено было случиться потом.
* * *
Пати смотрела на них долгим взглядом, когда они выходили после собрания, все втроем спускались в лифте и обменивались последними впечатлениями, прогуливаясь вдоль причалов яхтенного порта, пока Эдди Альварес, вытолкнутый из обоймы, опасливо поглядывал на них из дверей бара «Ке» с видом человека, в которого швырнули камнем и он боится, что швырнут снова, а призрак Пунта-Кастор и, может быть, воспоминание о сержанте Веласко и Каньяботе витали над ним, стесняя горло. Пати выглядела задумчивой – глаза прищурены, вокруг них обозначились морщинки, но время от времени в ее взгляде проскальзывал намек на интерес или желание позабавиться, хотя, может, и то и другое одновременно. Чего только не таилось в этой странной голове… Лейтенант О’Фаррелл словно улыбалась без улыбки, посмеиваясь над Тересой, над собой, над всем и над всеми. Наблюдала за ними тогда, выходя после собрания из квартиры в Сотогранде, будто посеяла марихуану и теперь ждала, когда придет пора собирать урожай; наблюдала и во время разговора с Тео в яхтенном порту, и потом, долгие недели и месяцы, когда Тереса и Тео Альхарафе начали сближаться друг с другом. Иногда Тереса сердилась и тогда шла к Пати и говорила: а ну-ка, мерзавка, давай, выкладывай все. А Пати улыбалась – иначе, широко, будто уже не имела ни к чему отношения. Она посмеивалась, ха-ха, закуривала сигарету, выпивала рюмочку, выкладывала себе аккуратную дорожку или принималась болтать о чем угодно со своим всегдашним легкомыслием, которое – со временем, узнав ее получше, Тереса поняла это – никогда не было ни абсолютно легкомысленным, ни абсолютно искренним; или – изредка, ненадолго – становилась такой, какой была вначале: Лейтенантом О’Фаррелл, благородной, жестокой, язвительной, прежней и всегдашней подругой, за спиной у которой угадывалось нечто темное, подкрепляющее фасад. Потом наступил момент, когда Тереса задалась вопросом (это касалось Тео Альхарафе): до какой степени ее подруга предвидела, или угадала, или подготовила – принеся себя в жертву собственным планам, как человек, принимающий начертанное на картах таро, которые сам же и открыл, – многое из того, что впоследствии произошло между ними обоими, а в некотором смысле – между ними тремя.
* * *
Тереса часто виделась с Олегом Языковым. Ей был симпатичен этот русский, большой и спокойный, который смотрел на работу, на деньги, на жизнь и на смерть с бесстрастным славянским фатализмом, напоминавшим ей характер некоторых уроженцев северной Мексики. После очередной деловой встречи они оставались выпить кофе, или прогуляться, или шли ужинать в ресторан «Сантьяго» – русский любил хвосты лангустов в белом вине, – откуда открывался вид на море и на пляж, вдоль которого, по противоположному тротуару, прохаживались телохранители. Языков был немногословен, но, когда они оставались вдвоем и беседовали, Тереса слышала из его уст такие вещи, сказанные просто, между прочим, над которыми потом долго раздумывала. Он никогда не старался убедить, не жонглировал аргументами. Я никогда не спорю, однажды сказал он. Мне говорят: вот так и вот так, и я говорю; ладно, значит, так. Потом делаю то, что считаю нужным. У этого человека, вскоре поняла Тереса, была собственная точка зрения, свое четкое понимание мира и существ, его населяющих; эта точка зрения и это понимание не были продиктованы ни разумом, ни состраданием, да он и не претендовал на это. Только пользой.
Из нее он исходил в своем поведении и своей объективной жестокости. Есть животные, говорил он, которые живут на дне моря в своей раковине. Другие выходят из нее и рискуют своей беззащитной шкурой. Некоторые добираются до берега. Становятся на ноги. Начинают ходить. Вопрос в том, чтобы понять, насколько далеко ты сможешь дойти, пока не кончится время, которым ты располагаешь. Все остальное излишне. Не необходимо, Теса. В моей работе, как и в твоей, нужно держаться в простых рамках этих двух слов. Необходимо. Не необходимо. Понимаешь?.. И второе из этих слов включает жизнь всех остальных. А иногда исключает.
В общем-то, Языков оказался не таким уж закрытым человеком. Как и любой мужчина. Тереса давно усвоила, что собственное молчание вынуждает говорить других – нужно лишь точно угадать момент, когда замолчать. И таким образом понемногу она стала ближе узнавать русского гангстера. Один из дедушек Языкова, живший еще в царское время, был кадетом, и все тяжкие годы, последовавшие за большевистской революцией, семья хранила память о молодом офицере. Олег Языков, как и многие подобные ему люди, высоко ценил смелость (именно поэтому, признался он однажды, и проникся симпатией к Тересе); и как-то раз, вечером, за стаканом водки и беседой на террасе бара «Сальдуба» в Пуэрто-Банусе, она уловила в голосе русского сентиментальные, почти ностальгические нотки, когда он, как всегда, немногословно рассказал ей о деде – кадете, а впоследствии офицере Николаевского кавалерийского полка, который, успев зачать сына, погиб где-то в Монголии или в Сибири: его расстреляли в 1922 году вместе с бароном фон Унгерном. Сегодня день рождения царя Николая, вдруг сказал Языков (бутылка водки «Смирнофф» к тому времени успела опустеть на две трети), и оглянулся, как будто ожидая, что призрак молодого офицера Белой армии возникнет в конце набережной, среди «роллс-ройсов», «ягуаров» и больших яхт. Потом поднял свой стакан с водкой, задумчиво посмотрел сквозь него на свет и держал так, пока Тереса не чокнулась с ним. Оба выпили молча, глядя друг другу в глаза. И хотя Языков улыбнулся, подтрунивая над собой, она, не знавшая почти ничего о русском царе, а еще меньше о дедушках – кавалерийских офицерах, расстрелянных в Маньчжурии, – поняла, что, несмотря на эту усмешку, русский совершает некий серьезный, очень личный ритуал, быть допущенной к которому – особая привилегия, и что она удачно надумала с ним чокнуться, поскольку этот жест приблизил ее к сердцу опасного и нужного человека.
Языков снова наполнил стаканы. День рождения царя, повторил он. Да. И почти век назад, даже когда эта дата и это слово были запрещены в Союзе Советских Социалистических Республик – пролетарском раю, моя бабушка, и мои родители, а потом и я сам поднимали дома стакан водки. Да. В его память и в память офицера Языкова из Николаевского кавалерийского полка. Я до сих пор это делаю. Да. Как видишь. Где бы я ни был. Молча. Даже однажды сделал это, когда одиннадцать месяцев гнил в солдатах. Афганистан. Потом он разлил по стаканам остававшуюся в бутылке водку, а Тереса, глядя на него, думала, что у каждого человека есть своя, глубоко запрятанная история, и, если умеешь молчать и быть терпеливым, в конце концов узнаешь ее. И это хорошо и поучительно. А что особенно важно – полезно.
* * *
Итальянцы, сказал Языков. Тереса на следующий день обсудила это с Пати О’Фаррелл. Он говорит, что итальянцы просят устроить встречу. Им нужен надежный транспорт для их кокаина, и он считает, что мы с нашей инфраструктурой можем помочь им. Они очень довольны гашишем и хотят поднять ставки. Старые галисийские amos do fume дерут с них три шкуры, у них есть другие связи, а кроме того, полиция буквально сопит им в затылок. Так что итальянцы прощупали Олега, интересуясь, готовы ли мы заняться ими. Организовать для них серьезный южный маршрут, чтобы охватить все Средиземное море.
– И в чем же проблема?
– В том, что пути назад у нас не будет. Если мы возьмем на себя такие обязательства, их придется выполнять. Это требует новых вложений. Осложняет нам жизнь. Не говоря уж о риске.
Они сидели в хересском баре «Кармела», под старой аркой-тоннелем, лакомясь креветочными тортильями и попивая «Тио Пепе». Было субботнее утро, и ослепительное солнце заливало уже людную в этот час площадь Ареналь. Степенно прогуливались пожилые супруги, одетые, как для аперитива, молодые пары играли с детьми, группы людей сидели у таверн, вокруг темных винных бочонков, выставленных на улицу вместо столов. Тереса и Пати ходили смотреть объявленные к продаже винные погреба семейства Фернандес де Сото: обширное здание со стенами, выкрашенными белой краской и красной охрой, просторные внутренние дворы с арками и зарешеченными окнами, огромные прохладные помещения, доверху заполненные бочками из черного дуба, на которых мелом были написаны названия различных вин. Это было обанкротившееся предприятие, принадлежащее одному из тех семейств, что Пати называла «вечными». Ныне семью разорили мотовство, чистокровные картезианские лошади и поколение, которое, займись оно каким угодно делом, непременно погубило бы его, – два сына, гуляки и кутилы: время от времени их имена и снимки появлялись в светских журналах, причем один даже попал в раздел происшествий за развращение малолетних. Пати знала обоих с детства. Вложить деньги именно сюда посоветовал Тео Альхарафе. Мы сохраним земли с известковой почвой со стороны Санлукара, сказал он, и ту часть здания в Хересе, которая хорошо сохранилась, а другую половину землевладения застроим жилыми домами. Чем больше солидных дел будет у нас в руках, тем лучше. Нам нужна респектабельность, так что эти погреба как нельзя более кстати: известное имя, традиции. Эти его слова весьма развеселили Пати. Имя и традиции моей семьи, сказала она, отнюдь не сделали меня респектабельной. Но сама идея ей понравилась. Так что обе поехали в Херес, причем Тереса ради такого случая оделась, как сеньора: серый костюм, черные туфли на каблуке, волосы расчесаны на прямой пробор и стянуты на затылке, в ушах простые серебряные кольца. Драгоценностей, посоветовала ей Пати, чем меньше, тем лучше, и только хорошие. А бижутерии – никакой, даже самой роскошной. Деньги нужно тратить только на серьги и часы. В отдельных случаях какой-нибудь не слишком броский браслет или эта «неделька», которую ты иногда носишь. На шее – золотая цепочка, тоненькая. Лучше цепочка или шнурок, чем бусы, но если уж ты их надеваешь, они должны быть дорогими: кораллы, янтарь, жемчуг… Настоящие, разумеется. Это как предметы искусства в доме. Лучше хорошая литография или прекрасная старинная гравюра, чем плохая картина. И когда они с Пати в сопровождении услужливого, элегантного администратора ходили по зданию погребов, эти высокие потолки, стилизованные колонны, полумрак и тишина напомнили Тересе мексиканские церкви, построенные конкистадорами. И, как уже не раз бывало в Испании, она словно встретилась с чем-то хорошо знакомым, едва ли не родным. Здешняя архитектура, обычаи, обстановка – многое она считала присущим только ее родине. Я уже бывала здесь, вдруг мелькало у нее в голове, когда она заворачивала за угол, оказывалась на какой-нибудь улице, перед воротами дома или портиком храма. Черт побери. Какая-то часть меня здесь уже бывала – наверное, еще и поэтому я такая, как есть.
– Если в деле с итальянцами мы ограничимся перевозкой, все будет как всегда, – сказала Пати, понизив голос. – Кто попался, тот и платит. И при этом не знает ничего. На этом цепочка обрывается: ни владельцев, ни имен. Не понимаю, какой тут риск.
Она доедала последнюю креветочную тортилью; солнце, бившее из-за арки, золотило ее волосы. Тереса закурила «Бисонте».
– Я имела в виду не этот риск, – ответила она.
Языков изложил все очень четко. Я не хочу обманывать тебя, Теса, сказал он на террасе бара в Пуэрто-Банусе Каморра, мафия и Н’Дрангета – народ серьезный. С ними можно хорошо заработать, если все пойдет хорошо. Но если что-то не сложится, можно и многое потерять. А с другой стороны у тебя будут колумбийцы. Да. Они тоже далеко не монашки. Да. Хорошо то, что итальянцы сотрудничают с людьми из Кали, а они не такие жесткие, как те выродки из Медельина, Пабло Эскобар и вся эта банда психопатов. Если ты войдешь в дело, это будет навсегда. Невозможно соскочить с поезда на полном ходу. Да. Поезда хороши, когда в них едут клиенты. И плохи, когда в них едут враги. Ты никогда не видела «Из России с любовью»?.. Злодей, который сражается в поезде с Джеймсом Бондом, был русским. И я не предупреждаю тебя. Нет. Я даю совет. Да. Друзья хороши до тех пор, пока… Пока не становятся плохи, перебила его Тереса. И улыбнулась. Языков, внезапно посерьезнев, пристально посмотрел на нее. Ты очень умная женщина, сказал он, помолчав. Ты быстро учишься – всему и у всех. Ты выживешь.
* * *
– А Языков? – спросила Пати. – Он не войдет в это дело?
– Он хитрый и осторожный. – Тереса смотрела, как люди проходят сквозь арку на площадь Ареналь. – Как говорят у нас в Синалоа, у него лукавые мозги: войти-то он хочет, но не хочет сам делать первый шаг. Войди мы первыми, он, конечно, воспользуется этим. Если мы возьмем на себя перевозки, он сможет обеспечивать своим людям надежные поставки и вдобавок держать их под контролем. Но сначала он хочет проверить систему. Итальянцы – это возможность проверить ее и при этом не слишком рисковать. Если все будет работать, он войдет в дело. Если нет, все останется по-прежнему. Он не хочет компрометировать себя здесь, – Ты считаешь, игра стоит свеч?
– Смотря как пойдут дела. Если будем делать свою работу как надо, это безумные деньги.
Пати сидела, закинув ногу на ногу: серая юбка от «Шанель», бежевые туфли на каблуке. Она покачивала ногой, словно в такт музыке, не слышной Тересе.
– Хорошо. Ты же управляешь всеми делами. – Она склонила голову набок, и вокруг глаз у нее собрались мелкие морщинки. – Поэтому с тобой удобно работать.
– Я тебе уже сказала, что риск большой. Они могут разобраться с нами. С обеими.
Пати рассмеялась так, что официантка, стоявшая в дверях бара, обернулась.
– Мне уже доставалось, не привыкать. Так что решай ты. Ты же моя девочка.
Она опять смотрела на нее тем взглядом. Тереса не ответила. Она допила свой бокал, и от вкуса табака во рту вино показалось ей горьким.
– Ты уже сказала Тео? – спросила Пати.
– Пока нет. Но он приезжает в Херес сегодня, ближе к вечеру. Само собой, придется ввести его в курс событий.
Открыв сумочку, чтобы расплатиться, Пати достала вызывающе толстую пачку банкнот. Несколько упало на пол, и она наклонилась подобрать их.
– Само собой, – отозвалась она.
* * *
Рассказывая подруге о своем разговоре с Языковым, кое о чем Тереса упоминать не стала. Но это кое-что заставляло ее теперь опасливо оглядываться по сторонам, быть особенно внимательной и сохранять ясность мысли. Оно приходило к ней серыми рассветами, которые по-прежнему заставали ее в постели без сна. Ходят слухи, сказал русский. Да. Разные вещи. Один человек сказал мне – тобой интересуются в Мексике. По какой-то причине, которой я не знаю (говоря это, он так и буравил ее глазами), ты возбудила внимание своих соотечественников. Или воспоминание. Они спрашивают, не ты ли та самая Тереса Мендоса, что покинула Кульякан четыре-пять лет назад… Это ты? Продолжай, попросила его Тереса. Языков пожал плечами. Больше я почти ничего знаю, ответил он. Знаю только, что о тебе спрашивали. Друг одного друга. Да. Ему поручили узнать, чем ты занимаешься и правда ли, что дела у тебя идут все лучше. И что, кроме гашиша, ты можешь заняться кокаином. Похоже, у тебя на родине кое-кто беспокоится, что сюда придут колумбийцы. Поскольку твои соотечественники сейчас перекрывают им путь в Соединенные Штаты. Да. А тут еще мексиканка… Хотя это произошло по чистой случайности, они наверняка не слишком рады. Да. Особенно если уже знали тебя. Раньше. Так что будь осторожна, Теса. В этом деле иметь прошлое ни хорошо, ни плохо, если только ты не привлекаешь к себе внимания. А у тебя дела идут слишком хорошо, чтобы ты его не привлекала. Твое прошлое – то, о котором ты мне никогда не рассказываешь, – не мое дело. Да. Но если у тебя с кем-то старые счеты, есть риск, что эти люди захотят их свести.
* * *
Давным-давно, в Синалоа, Блондин Давила катал ее на самолете. Впервые в жизни. Подъехав еще в темноте к белому с желтой крышей зданию аэропорта, они припарковали «бронко», поздоровались с солдатами, которые охраняли уставленную самолетами взлетно-посадочную полосу, и взлетели – почти на заре, чтобы увидеть восход солнца над горами. Тереса вспоминала, как сидела в кабине «Сессны» рядом с Блондином, вспоминала блики нарождающегося света на зеленых стеклах его солнечных очков, его руки на штурвале, рокот мотора, образок святого Мальверде рядом с панелью управления – «Да благословит Господь мой путь и поможет мне вернутца», – перламутровую Сьерра-Мадре, золотые отблески в воде рек и озер, поля с зелеными пятнами марихуаны, плодородную равнину и море вдали. Мир, увиденный в тот рассветный час с высоты распахнутыми от удивления глазами, показался Тересе чистым и прекрасным.
Она думала об этом сейчас, в полумраке номера отеля «Херес». Свет проникал из сада за окном и отражался поверхностью бассейна, прорисовывал на сдвинутых шторах каждую складочку. Тео Альхарафе уже не было, из маленькой стереоустановки рядом с телевизором и видеомагнитофоном лился голос Хосе Альфредо. «Сижу я в дальнем уголке таверны, – пел он. – Под песню, что марьячи заказал». Блондин рассказывал, что Хосе Альфредо Хименес умер от пьянства и свои последние песни сочинял в тавернах, причем их слова записывали его друзья, поскольку сам он уже и писать-то не мог. Эта называлась «Я и воспоминанье о тебе» и, судя по всему, была одной из последних.
Произошло то, что должно было произойти. Тео приехал ближе к вечеру, чтобы получить подпись на бумагах на покупку погребов Фернандес де Сото. Потом они выпили по бокалу, чтобы отметить это событие. По одному, потом по второму и по третьему. Потом они гуляли втроем – Тереса, Пати и Тео – по старому городу, мимо старинных дворцов и церквей, по улицам, на которых то тут, то там попадались ресторанчики и бары. И у стойки одного, когда Тео наклонился к Тересе поднести ей огня, она вдруг ощутила на себе его взгляд – взгляд мужчины. Сколько лет сколько зим, подумалось ей вдруг. Сколько времени уже не было такого. Ей нравился его профиль испанского орла, его руки, смуглые и уверенные, его улыбка, в которой не читалось ни намерений, ни обещаний. Пати тоже улыбалась, но по-другому, словно издалека. Смирившись. Покорившись судьбе. И как раз в тот момент, когда Тереса приблизила свое лицо к рукам мужчины, прикрывавшего ладонью огонек зажигалки, она услышала, как Пати говорит: мне надо уйти, черт, я вспомнила, срочное дело. Увидимся потом. Тереса повернулась было, чтобы сказать: нет, подожди, я с тобой, не оставляй меня здесь, но Пати уже удалялась, не оглядываясь, с сумочкой на плече; и Тереса, глядя, как она уходит, чувствовала на себе взгляд Тео. В этот момент она подумала: интересно, говорили они раньше или нет – он и Пати. Что они говорили Что скажут потом. И, как удар хлыста, ее обожгла мысль: нет. Ни за что. Нельзя смешивать напитки. Есть вещи, которых я не могу себе позволить. Я тоже ухожу. Но что-то внутри, в талии, в животе, удержало ее на месте: мощный, властный порыв, в котором слились воедино усталость, одиночество, ожидание и лень. Ей хотелось отдохнуть. Ощутить кожу мужчины, пальцы, ласкающие ее тело, рот, прильнувший к ее рту. На некоторое время расслабиться, отдаться на волю того, кто будет делать все за нее. Думать вместо нее. Она вспомнила половинку фотографии, лежавшую в портмоне у нее в сумочке. Большеглазую девушку, которую обнимала за плечи мужская рука, а она, отстраненная от всего, взирала на мир так, словно видела его из кабины «Сессны», в перламутровом рассвете. В конце концов Тереса обернулась к Тео – намеренно медленно. И, делая это, думала; какие же они все сволочи. Всегда готовы и почти никогда не задумываются. Она была абсолютно уверена, что рано или поздно одному из них, а может, и обоим придется заплатить за то, чему предстояло случиться.
И вот она осталась одна. Полумрак и голос Хосе Альфредо. Все произошло так, как можно было предвидеть: спокойно, без лишних слов и ненужных жестов. Так же асептически, как улыбался Тео, опытный, умелый и внимательный. Удовлетворительный во многих отношениях. И внезапно, почти в самом финале одного из финалов, к которым он приводил ее раз за разом, бесстрастный мозг Тересы вновь заставил ее увидеть самое себя со стороны, как бывало раньше: голую, наконец-то насытившуюся, с разметавшимися по лицу волосами, успокоившуюся после возбуждения, желания и наслаждения, знающую, что чужое обладание ею закончилось на камне Леона. А еще была мысль о Пати: как она вздрогнула, когда Тереса поцеловала ее в губы там, в тюремной камере, как она смотрела на них с Тео, когда тот подносил Тересе огонь у стойки бара. А может, Пати добивалась именно этого. Старалась подтолкнуть ее навстречу себе самой. Навстречу образу женщины в зеркалах, у которой такой ясный, трезвый взгляд и которая никогда не обманывается.
После ухода Тео Тереса пошла в душ, включила очень горячую воду, от которой сразу же запотело зеркало в ванной, и принялась намыливаться – медленно, тщательно; потом, одевшись, вышла на улицу. Она шла одна куда глаза глядят, и вдруг, свернув в узкую улочку с зарешеченными окнами, застыла, удивленная, услышав мексиканскую песню.
- Пусть кончится жизнь моя
- рядом с бокалом вина…
Этого не может быть, подумала Тереса. Не может быть, чтобы это происходило сейчас, здесь. Подняв глаза, она прочла вывеску над дверью:
Эль Марьячи
Мексиканская таверна. И рассмеялась почти вслух, ибо поняла, что жизнь и судьба играют в какие-то свои игры, переплетая тонкие нити, и бывают моменты, когда эти игры становятся очевидными. Толкнув дверь, она оказалась в настоящей мексиканской таверне: на полках за прилавком выстроились бутылки текилы, молодой толстячок-официант разносил пиво «Корона» и «Пасифико» и ставил на стереоустановку диски Хосе Альфредо. Она спросила «Пасифико» – только для того, чтобы прикоснуться к его желтой этикетке, – поднесла бутылку к губам, отхлебнула глоточек, смакуя (этот вкус вызвал столько воспоминаний), а потом заказала текилы «Эррадура Репосадо», которую ей подали в настоящем, высоком и узеньком кабальито.
А из стереоустановки рыдал голос Хосе Альфредо:
- Ты хочешь, чтоб тебя я пожалел,
- но ты ведь знаешь, знаешь:
- эта песня – последняя из всех,
- что я на свете спел…
В тот момент Тереса была счастлива – так сильно, так мощно, что даже сама испугалась. И попросила у признавшего ее акцент и любезно заулыбавшегося официанта еще текилы, а потом еще и еще. Зазвучала другая песня.
- Когда я сидел в таверне,
- не болела моя душа…
Она вынула из сумочки несколько банкнот, велела официанту принести нераспечатанную бутылку текилы и сказала, что покупает у него эти песни. Я не могу их продать, возразил удивленный парень. Тогда она достала еще денег, а потом еще, завалила ими весь прилавок перед ошалевшим официантом, и в конце концов он отдал ей вместе с бутылкой оба двойных компакт-диска Хосе Альфредо: «100 классических песен» – четыре диска с сотней песен. Я могу купить все, что угодно, мелькнула у нее нелепая мысль – да, в конце концов, не такая уж нелепая, – когда она выходила из таверны со своей добычей, и ей было совершенно наплевать, что люди видят ее с бутылкой в руках. Она дошла до стоянки такси – асфальт как-то странно качался у нее под ногами – и вернулась в отель.
И вот она сидела в номере, перед полупустой бутылкой, и вполголоса подпевала Хосе Альфредо.
- …Под песню, что марьячи заказал.
- Со мной текила – друг мой самый верный,
- а в памяти моей – твои глаза…
Снаружи, из сада и от бассейна, сквозь шторы сочился свет, позволяя различать смятые простыни, бутылку и стакан на тумбочке у кровати, собственные руки, подносящие к губам одну за другой приправленные гашишем сигареты.
- Кто в жизни хоть бы раз любви не верил,
- кто, все простив, не звал ее назад?
- Кто не входил, страдая, в эти двери,
- чтоб песню и текилу заказать?..
И, шевеля губами, повторяя слова песни, она думала: так кто же я, что же я такое теперь? Какой меня видят другие? И дай-то Бог, чтобы они видели меня только издали. Как, черт побери, это называется? Ах да – потребность в мужчине.
Ну что ж, куда от этого денешься. Влюбиться. Вот уж нет так нет. Я свободна – да, может, вот это подходящее слово, хотя и слишком уж напыщенное, чрезмерное.
Ведь я даже к мессе перестала ходить. Она взглянула вверх, на темный потолок, и не увидела ничего. «Мне подают последний мой стакан», – пел в это время Хосе Альфредо, и она подпевала ему. Ну нет. Сейчас я прошу только одного: чтобы еще раз сыграли «Ту, что ушла».
Она снова вздрогнула. На простынях, рядом с ней, лежала оторванная половинка фотографии. Как холодно быть свободной.
Глава 11.
Я не умею убивать, но научусь
На окраине Галапагары, городка неподалеку от Эскориала, расположены казармы жандармерии: тесно прижавшиеся друг к другу домики для семей жандармов и здание побольше для офицеров. Дальше вздымаются заснеженные серые горы. А как раз перед казармами – забавные парадоксы случаются в жизни – стоят вполне приличного вида сборные дома, заселенные цыганами, и обе общины, невзирая на старые лоркианские темы об Эредиа, Камборьо и парах жандармов в лакированных треуголках [62], поддерживают между собой вполне добрососедские отношения.
Предъявив паспорт у ворот, я оставил машину на охраняемой стоянке, и высокая светловолосая дежурная (даже лента, стягивавшая хвост ее волос под кепи, была зеленой) провела меня в кабинет капитана Виктора Кастро – маленькую комнатку с компьютером на столе и испанским флагом на стене, рядом с которым висели, наподобие трофеев, старый маузер «корунья» 1945 года и автомат Калашникова.
– Могу предложить вам только ужасный кофе, – сказал капитан.
Я согласился, и он сам принес мне его из кофеварки в коридоре, помешивая бурую жидкость в пластиковом стаканчике пластмассовой ложечкой. Содержимое стаканчика и правда имело мало общего с кофе. Капитан же Кастро, серьезный, с четкими словами и движениями, безупречно аккуратный в своей зеленой гимнастерке, с седыми, подстриженными бобриком волосами и начинающими седеть усами в стиле капитана Алатристе [63], стал мне симпатичен с первой же минуты, когда встретил меня прямым и искренним взглядом и таким же рукопожатием. У него было лицо честного человека, и, возможно, это, среди других причин, побудило в свое время руководство поручить ему командование группой «Дельта-Четыре», которая действовала на Коста-дель-Соль и которую он пять лет возглавлял. По моим данным, честность капитана Кастро в конце концов стала причинять неудобства даже его начальству. Вероятно, именно потому мне и пришлось ехать к нему сюда, в этот богом забытый городишко, где под его началом находилось лишь три десятка жандармов (вообще говоря, это была лейтенантская должность), и именно потому мне стоило определенного труда – влиятельные знакомые, старые друзья – добиться от Главного управления жандармерии разрешения на эту встречу. Как философски заметил позже сам капитан Кастро, учтиво провожая меня до машины, правдолюбцы еще никогда и нигде не делали карьеры.
Об этой карьере мы и говорили, сидя за столом в его крохотном кабинете: он – со своими восемью разноцветными орденскими ленточками, пришитыми слева на гимнастерке, я – со своим кофе в пластиковом стаканчике. Или, чтобы уж быть совсем точным, мы говорили о том, как ему пришлось впервые заняться Тересой Мендоса в связи с расследованием убийства жандарма из Манильвы, сержанта Ивана Веласко; капитан – он очень осторожно выбирал слова – отозвался о нем как о военнослужащем сомнительной честности, тогда как другие люди, которых я расспрашивал раньше об этом человеке (и среди них бывший полицейский Нино Хуарес), характеризовали его как законченного сукина сына.
– Его убили весьма подозрительным образом, – пояснил капитан, – поэтому нам тоже пришлось немного поучаствовать. Некоторые совпадения – в том числе дело о Пунта-Кастор и гибель контрабандиста Сантьяго Фистерры – заставили нас связать убийство сержанта Веласко с выходом из тюрьмы Тересы Мендоса – Мексиканки. Это и привело меня к ней. Правда, доказать ничего не удалось, но со временем я, так сказать, специализировался на ней: наблюдение, видеозапись, прослушивание телефонных разговоров – согласно постановлению суда… Ну, вы знаете, как это бывает. – Он смотрел на меня так, будто само собой разумелось, что я знаю. – Моя задача заключалась не в борьбе с контрабандой наркотиков, а в том, чтобы изучить окружение Мексиканки. Тех, кого она подкупала: таких со временем набралось очень много. Банкиры, судьи, политики… Даже люди из моей собственной конторы: таможенники, жандармы и полицейские.
При слове «полицейские» я энергично закивал.
Ведь так интересно наблюдать за тем, кто наблюдает.
– Что за отношения были между Тересой Мендоса и комиссаром Нино Хуаресом? – спросил я.
Капитан мгновение поколебался, словно прикидывая цену и значимость каждого факта, о котором собирался говорить. Потом неопределенно пожал плечами:
– Я мало что могу рассказать вам, помимо того, что было в свое время в газетах… Мексиканка умудрилась пробраться даже в ОПКС. Хуарес в конце концов тоже стал работать на нее, как и многие другие.
Я поставил стаканчик на стол и остался сидеть так, чуть подавшись вперед.
– А вас она никогда не пыталась купить?
Молчание капитана Кастро стало неловким. Он без всякого выражения смотрел на стаканчик. На какой-то миг я испугался, что наш разговор окончен. Было очень приятно, кабальеро. Всего наилучшего.
– Я понимаю, как и что обстоит в жизни… – заговорил он наконец. – Я понимаю, хоть и не оправдываю, человека, который, получая небольшое жалованье, видит свой шанс, когда ему говорят: послушай, завтра, когда ты будешь в таком-то месте, смотри не в эту, а в ту сторону. А взамен он протягивает руку и получает пачку банкнот. Это вполне по-человечески. Каждый таков, каков он есть. Всем нам хочется жить лучше, чем мы живем… Только у одних есть какой-то предел, а у других – нет, Он снова замолчал и поднял на меня глаза. Обычно я склонен сомневаться в людской непорочности, однако в этом взгляде я не усомнился. Хотя, разумеется, чужая душа – потемки. Но, как бы то ни было, мне и прежде говорили о капитане Кастро: один из трех лучших в своем выпуске, семь лет в Инчауррондо [64], был добровольцем в Боснии, медаль «За заслуги» с красной ленточкой.
– Конечно, они попробовали купить меня, – продолжал он. – То был не первый и не последний раз. – Капитан позволил себе улыбнуться – мягко, почти снисходительно. – Даже в этом городишке иногда пытаются это сделать – конечно, не в таких масштабах. Окорок к Рождеству от строителя, приглашение на обед от советника… Я убежден, что каждый имеет свою цену. Может, моя была слишком высока. Не знаю. Могу только сказать, что меня им купить не удалось.
– Почему вы находитесь здесь?
– Это хорошее место. – Он невозмутимо смотрел на меня. – Спокойное. Я не жалуюсь.
– Говорят, Тереса Мендоса добралась даже до Главного управления жандармерии. Это правда?
– Об этом вам лучше спросить в Главном управлении.
– А правда, что вы вместе со судьей Мартинесом Пардо занимались одним делом, которое Министерство юстиции фактически парализовало?
– Я скажу вам только то же самое: спросите об этом в Министерстве юстиции.
Я кивнул, давая понять, что принимаю его правила.
Не знаю, почему, но этот паршивый кофе в пластмассовом стаканчике еще больше расположил меня к капитану Кастро. Я вспомнил, как бывший комиссар Нино Хуарес сидел за столом в «Лусио», смакуя свое «Винья Педроса» урожая 1996 года. Как это выразился мой собеседник пару минут назад? Ах да. Каждый таков, каков он есть.
– Расскажите мне о Мексиканке, – попросил я.
Говоря это, я вынул из кармана и положил на стол копию фотографии, сделанной с таможенного вертолета: Тереса Мендоса, выхваченная из ночного мрака, в облаке мельчайших брызг, сверкающих вокруг нее в снопе света прожектора, мокрые лицо и волосы, руки на плечах мужчины за штурвалом катера. Тереса Мендоса, несущаяся на скорости пятьдесят узлов навстречу камню Леона и своей судьбе.
– Я знаю этот снимок, – сказал капитан Кастро.
Но некоторое время задумчиво смотрел на него, а потом снова подвинул ко мне. Заговорил он не сразу:
– Она была очень умна и умела быстро соображать. В том опасном мире, где она жила, ее взлет оказался сюрпризом для всех. Она рисковала, и ей повезло… Между этой женщиной, ходившей на катере вместе со своим парнем, и той, которую знал я, огромная дистанция. Вы же наверняка видели репортажи в прессе. Снимки в «Ола!» и так далее. Она здорово поработала над собой, как говорится, набралась культуры и манер. И приобрела огромную силу. Стала легендой, как теперь говорят. Королева Юга. Это журналисты прозвали ее так… А для нас она всегда была Мексиканкой.
– Она убивала?
– Конечно, убивала. Или другие убивали по ее приказу. В этом деле убивать – просто часть работы. Но представьте себе, до чего хитра! Никому так и не удалось ничего доказать. Ни одного убийства, ни одной перевозки. Полный ноль. За ней следила даже налоговая служба – надеялись, что смогут подцепить ее на чем-нибудь. И тоже ничего… Я подозреваю, что она купила тех, кто занимался ею.
Мне показалось, что в его словах прозвучала нотка горечи. Я с любопытством взглянул на него, но он откинулся на спинку стула. Давайте не будем продолжать эту тему, говорило это движение. Иначе мы выйдем за рамки вопроса и моей компетенции.
– Как получилось, что она вознеслась так высоко? И так быстро?
– Я же сказал – она была умна, и ей повезло. Она появилась как раз в тот момент, когда колумбийская мафия искала альтернативные пути в Европу. Но кроме того, она была настоящим новатором… Если сейчас по обе стороны Гибралтарского пролива все дело находится в руках марокканцев, то это благодаря ей. Мексиканка начала опираться больше на этих людей, чем на гибралтарских и испанских контрабандистов, и превратила их беспорядочную, почти ремесленническую деятельность в четко работающее предприятие. Она даже заставила тех, кто на нее работал, изменить свой внешний вид. Одеваться строже – никаких толстых золотых цепей, никакой показухи: простые костюмы, скромные машины, квартиры, а не роскошные дома, на деловые встречи приезжать на такси… А помимо марокканского гашиша, она создала целую кокаиновую сеть в восточной части Средиземноморья. Вытеснила другие мафиозные группировки и галисийцев, которые стремились пустить там корни. Собственного товара, насколько нам известно, у нее никогда не было. Но почти все зависели от нее.
Ключом к успеху Мексиканки, рассказал мне капитан Кастро, были катера: применив свой технический опыт, она стала использовать их для крупномасштабных операций. Традиционно перевозки осуществлялись на «Фантомах» с жестким корпусом и ограниченным запасом хода, которые при сильном волнении на море часто терпели аварии; а она первой поняла, что полужесткий корпус в такой ситуации менее уязвим. И организовала целую флотилию «Зодиаков» – на жаргоне пролива их называли просто «резинками». То были надувные лодки (в последние годы они стали достигать пятнадцатиметровой длины), иногда с тремя моторами, причем назначение третьего состояло не в увеличении скорости – предельная по-прежнему была около пятидесяти узлов, – а в поддержании мощности. Кроме того, лодки крупнее могли брать дополнительный запас горючего: больше запас хода, больше груза на борту. Все это позволило добираться даже при немалом волнении до отдаленных районов пролива – устья Гвадалквивира, Уэльвы и пустынных берегов Альмерии, а иногда и до Мурсии и Аликанте, где сейнеры и частные яхты служили перевалочными базами для разгрузки в открытом море. Мексиканка задумала и воплотила в жизнь операции с судами, прибывавшими прямо из Южной Америки, и использовала марокканские связи, чтобы организовать переброску по воздуху кокаина (он доставлялся в Агадир и Касабланку) с тайных взлетно-посадочных полос, спрятанных в горах Эр-Рифа, на маленькие испанские аэродромы, даже не значащиеся на картах. А еще она ввела моду на так называемые бомбардировки: двадцатипятикилограммовые пакеты гашиша или кокаина, упакованные в стекловолокно и снабженные поплавками, сбрасывались в море, где их подбирали лодки или рыбачьи суда. Ничего подобного, пояснил капитан Кастро, до нее в Испании никто не делал. Летчики Тересы Мендоса (их подбирали из числа тех, кто работал на небольших самолетах сельскохозяйственного назначения) умели приземляться и взлетать с незаасфальтированных полос длиною всего две сотни метров. Они летали на малой высоте среди гор – при луне – и над морем, пользуясь тем, что у марокканцев почти не было радаров, а в испанской радиолокационной системе были, да есть и теперь, – капитан изобразил руками огромный круг, – вот такие дырки. Не исключая и того, что кое-кто, должным образом подмазанный, закрывал глаза, когда на экране появлялся подозрительный след.
– Все это мы подтвердили позже, когда одна «Сессна Скаймастер» разбилась в Альмерии, неподалеку от Табернаса. На борту было двести килограммов кокаина. Летчик – он оказался поляком – погиб. Мы знали, что это дело рук Мексиканки, но никому так и не удалось доказать ее причастность. Да и никогда не удавалось.
* * *
Она остановилась у витрины книжного магазина «Аламеда». В последнее время она покупала много книг. Их накапливалось дома все больше: одни аккуратно выстраивались на полках, другие лежали где попало. Ночами она допоздна читала в постели, днем – сидя на какой-нибудь террасе с видом на море. Некоторые книги были о Мексике. В этом малагском магазине она обнаружила произведения нескольких своих соотечественников: детективы Пако Игнасио Тайбо II, книгу рассказов Рикардо Гарибая, «Историю завоевания Новой Испании», написанную неким Берналем Диасом де Кастильо, который был вместе с Кортесом и Малинче, и томик из полного собрания сочинений Октавио Паса [65] (она никогда раньше не слышала об этом сеньоре Пасе, но, судя по всему, у нее на родине он был весьма знаменит) под названием «Странник в своем отечестве».
Она прочла его от корки до корки, медленно, с трудом, пропуская многие страницы, которых не понимала. Но в результате в голове у нее все-таки осело нечто новое, и оно привело ее к размышлениям о своей родине – о народе, гордом, горячем, таком добром и одновременно таком несчастном, живущем так далеко от Господа Бога и так близко от проклятых гринго, – и о самой себе. Благодаря этим книгам она стала задумываться о вещах, о которых никогда не размышляла прежде. Кроме того, она читала газеты и старалась смотреть по телевизору новости. А еще сериалы, которые показывали по вечерам. Однако больше всего времени она теперь посвящала чтению. Преимущество книг – она обнаружила это еще в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария – в том, что заключенные в них жизни, истории, размышления становятся твоими; закрывая книгу, ты уже не тот, каким был, открывая ее. Некоторые страницы написаны очень умными людьми, и, если ты способен читать смиренно, терпеливо и с желанием чему-то научиться, они никогда тебя не разочаруют. Даже непонятое залегает в каком-то дальнем тайнике твоей головы – на будущее, которое придаст ему смысл и превратит в нечто прекрасное или полезное. «Граф Монте-Кристо» и «Педро Парамо», которые, каждая по своей причине, оставались ее любимыми книгами – она уже успела по много раз перечитать ту и другую, – представляли собой уже знакомые пути, пройденные почти до конца.
Книга Хуана Рульфо сначала бросила Тересе вызов, а теперь она с удовлетворением переворачивала страницы, понимая:
Я решил отступить ибо думал, что, вернувшись, вновь обрету покинутое тепло; однако, пройдя немного, понял, что холод исходит от меня самого, от моей собственной крови…
Зачарованная, трепеща от наслаждения и страха, она сделала еще одно открытие: все книги на свете рассказывают о ней – Тересе Мендоса.
И вот теперь она разглядывала витрину, ища какую-нибудь привлекательную обложку. Незнакомые книги она обычно выбирала по обложке или по названию. Например, книгу, написанную женщиной по имени Нина Берберова, Тереса прочла из-за обложки – там была изображена девушка, играющая на пианино, – и эта история настолько впечатляла ее, что она стала искать другие произведения этой писательницы. Поскольку книга была русская – называлась она «Аккомпаниаторша», – Тереса подарила ее Олегу Языкову. Он читал только спортивную прессу, а из книг – такие, где говорилось о временах монархии, однако несколько дней спустя заметил: хороша штучка эта пианистка. Значит, как минимум, пролистал подарок.
Утро было какое-то невеселое, холодноватое для Малаги. Ночью шел дождь, и между городом и портом плавал легкий туман, от которого деревья Аламеды казались серыми. Тереса смотрела на книгу в витрине, называвшуюся «Мастер и Маргарита». Обложка выглядела не слишком привлекательно, но автор, судя по имени, был русским, и Тереса улыбнулась, представив себе, какое лицо будет у Языкова, когда она принесет ему эту книгу. Она уже собиралась войти в магазин, чтобы купить ее, когда увидела свое отражение в зеркале рядом с витриной: волосы собраны в хвост, серебряные серьги кольцами, никакого макияжа, элегантный труакар из черной кожи, джинсы и коричневые кожаные сапожки. У нее за спиной к Тетуанскому мосту проезжали машины, пешеходов на тротуаре было немного. И вдруг внутри у Тересы все застыло, как будто разом остановились и кровь, и сердце, и мысли. Она ощутила это прежде, чем поняла умом. Даже прежде, чем смогла осознать эти свои ощущения. Но они были безошибочными, хорошо знакомыми: Ситуация. Я что-то увидела, сумбурно думала она, не оборачиваясь, окаменев перед зеркалом, позволявшим видеть то, что происходит за спиной. Она испугалась. Испугалась того, что выпадало из окружающей обстановки и чего она не могла определить. В один прекрасный день – вспомнила она слова Блондина Давилы – кто-нибудь может прийти к тебе. Может, кто-то из твоих знакомых. Впившись глазами в кусок улицы, который видела в зеркале, она заметила двух мужчин, которые не торопясь, лавируя между машинами, переходили улицу от центральной аллеи Аламеды. В обоих было что-то знакомое, но это она поняла лишь спустя несколько секунд. А прежде ей бросилась в глаза одна деталь: несмотря на холод, эти двое были в одних рубашках, и у каждого на правой руке висел сложенный пиджак. Ее охватил страх – слепой, иррациональный, которого она надеялась уже никогда больше не испытать в жизни. И только влетев в магазин и уже почти открыв рот, чтобы спросить у продавщицы, есть ли здесь другой выход, она поняла, что узнала Кота Фьерроса и Потемкина Гальвеса.
* * *
Она бросилась бежать. На самом деле она и не переставала бежать с тех пор, как зазвонил телефон в Кульякане. Это было бегство сломя голову, наугад, оно заводило ее в самые непредвиденные места и сводило с самыми неожиданными людьми. Едва закрыв за собой заднюю дверь книжного магазина – все ее тело сжалось и напряглось в ожидании пули, – она ринулась по улице Панадерос, не обращая внимания на удивленные взгляды, пробежала мимо рынка – еще одно напоминание о том, первом бегстве – и, только после этого перейдя на быстрый шаг, добралась до улицы Нуэва. Сердце работало со скоростью шесть тысяч восемьсот оборотов в минуту, будто внутри находился мотор «Фантома». Такатакатак. Такатакатак. Время от времени Тереса оглядывалась, надеясь, что киллеры все еще ждут ее в книжном магазине. Она пошла медленнее только после того, как чуть не поскользнулась на мокром асфальте. Спокойно, не дергайся. Только этого тебе не хватало, сказала она себе. Давай-ка, успокойся. Не трусь и думай как следует. Не о том, что делают здесь эти типы, а о том, как от них избавиться. Как спастись. О том, как и почему они здесь оказались, у тебя будет время подумать позже, если останешься в живых.
Обратиться в полицию – невозможно. Как и вернуться к джипу «чероки» с кожаными сиденьями (ох уж это извечное пристрастие уроженцев Синалоа к вездеходам), оставленному на подземной стоянке на площади Марина. Думай, снова приказала она себе. Думай, иначе можешь умереть через несколько минут. Тереса потерянно, беззащитно огляделась вокруг. Она стояла на площади Конститусьон, в нескольких шагах от отеля «Лариос». Время от времени они с Пати, когда ездили за покупками, заходили выпить в бар на первом этаже – приятное место, откуда можно было видеть, а сейчас наблюдать, большую часть улицы. Конечно же, отель. О господи. Она нырнула в портал и, поднимаясь по лестнице, достала из сумочки телефон. Бип-бип-бип. Помочь ей решить эту проблему мог только Олег Языков.
* * *
В ту ночь Тереса толком не спала. Временами она погружалась в зыбкий, неровный сон, потом, вздрогнув, просыпалась в ужасе, и не раз ей слышалось, будто кто-то стонет в темноте, а тревожно прислушавшись, она отдавала себе отчет, что стонет она сама. В голове у нее мешалось прошлое и настоящее: улыбка Кота Фьерроса, жжение между ног, грохот кольта «дабл-игл», бегство почти нагишом по кустам, безжалостно царапающим ей ноги. Словно это произошло только вчера, только что. Как минимум трижды она слышала стук одного из телохранителей Языкова в дверь спальни. С вами все с порядке, сеньора? Вам нужно что-нибудь? Незадолго до рассвета она оделась и вышла в гостиную. Один телохранитель дремал на диване, второй при ее появлении оторвался от журнала и медленно встал. Чашечку кофе, сеньора? Может, что-нибудь выпить? Тереса покачала головой и села у окна, выходившего на Эстепонский порт. Эту квартиру ей предоставил Языков. Оставайся тут сколько хочешь, сказал он. И не вздумай возвращаться домой, пока все не утрясется. Оба телохранителя были средних лет, плотного телосложения, спокойные. Один говорил по-испански с русским акцентом, другой – без какого бы то ни было акцента, потому что никогда не раскрывал рта. Оба какие-то безликие, глазу не за что зацепиться. Языков называл их просто – «солдаты». Молчаливые люди с медленными движениями и профессионально-цепким взглядом, изучающим все вокруг. Они от нее не отходили после того, как появились в баре отеля, не привлекая к себе внимания – у одного на плече была спортивная сумка, – и проводили ее (а тот из них, который разговаривал, тихо и очень вежливо попросил Тересу описать внешность киллеров) к ожидавшему у дверей «мерседесу» с тонированными стеклами. Сейчас спортивная сумка, открытая, стояла на столике, и внутри мягко поблескивала вороненая сталь пистолета-пулемета «скорпион».
* * *
Наутро Тереса встретилась с Языковым. Давай попробуем решить проблему сказал русский. Пока что старайся не показываться много на улице. А сейчас было бы очень полезно, если бы ты объяснила мне, что, черт побери, происходит. Да. Что за тобой числится там, у тебя дома. Я хочу помочь тебе, но не хочу ни за что ни про что заполучить новых врагов и не хочу вмешиваться в дела людей, которые могут быть связаны со мной в других делах. Это – нет и нет. Если речь идет о мексиканцах, мне все равно, потому что в этой стране я ничего не забыл. Да. Но с колумбийцами я должен ладить. Да. Они мексиканцы, подтвердила Тереса. Из Кульякана, штат Синалоа. С моей распроклятой родины.
Тогда мне все равно, был ответ Языкова. Я могу помочь тебе. Тогда Тереса закурила сигарету а потом еще одну, и еще одну, и долго рассказывала собеседнику о событиях того этапа своей жизни, который до недавних пор считала закрытым навсегда: о Сесаре Бэтмене Гуэмесе, о доне Эпифанио Варгасе, о делах Блондина Давилы, о его гибели, о бегстве из Кульякана, о Мелилье и Альхесирасе. Это совпадает с тем, что я слышал, подвел итоги Языков, когда она закончила. Кроме тебя, у нас тут никогда не было мексиканцев. Да. Наверное, взлет твоих дел освежил кому-то память.
Они решили, что Тереса будет вести обычную жизнь (я не могу сидеть в четырех стенах, сказала она, я достаточно насиделась взаперти в Эль-Пуэрто), но принимая меры предосторожности, и оба «солдата» Языкова будут при ней неотлучно. А еще тебе нужно бы иметь при себе оружие, сказал русский. Но она не захотела. Ни в коем случае, сказала она. Я чиста и хочу оставаться чистой. А незаконного владения оружием вполне хватит, чтобы я опять оказалась за решеткой. И, подумав пару секунд, Языков согласился. Тогда будь осторожна, заключил он. Остальным займусь я.
Тереса послушалась. Всю следующую неделю она редко покидала квартиру, и телохранители в полном смысле слова не отходили от нее ни на шаг. Все это время она не приближалась к своему дому – роскошной квартире в Пуэрто-Банусе (к тому времени она уже надумала сменить ее на дом у моря, в Гуадальмина-Баха), а Пати курсировала туда-сюда с одеждой, книгами и всем необходимым. Телохранители, как в кино, говорила она. Похоже на какой-нибудь американский фильм. Она много времени проводила с Тересой; они болтали и смотрели телевизор, и столик в гостиной белел от порошка, а «солдаты» Языкова взирали на все происходящее бесстрастно, ничего не выражающими взглядами. Через неделю Пати сказала им: «Счастливого Рождества» (стояла середина марта) – и выложила на стол, рядом с сумкой, в которой покоился «скорпион», две толстых пачки денег. Это так, мелочь, сказала она. Выпейте чего-нибудь. За то, что вы так хорошо охраняете мою подругу. Нам уже заплатили, возразил тот, что говорил с акцентом, посмотрев сначала на деньги, потом на своего товарища. И Тереса подумала, что Языков очень хорошо платит своим людям или же они очень его уважают. А может, и то и другое. Она так и не узнала их имен. Пати всегда называла их в разговорах Пикси и Дикси.
* * *
Объекты обнаружены, сообщил Языков. Мне только что звонил один коллега, который мне кое-чем обязан. Так что я буду держать тебя в курсе. Он сказал ей это по телефону накануне встречи с итальянцами – вскользь, между прочим, говоря на совсем другие темы. Тереса в это время обсуждала со своими людьми вопрос о приобретении восьми девятиметровых надувных лодок, которые могли бы храниться в одном из промышленных корпусов Эстепонского порта до самого момента их спуска на воду. Окончив разговор, она закурила, чтобы дать себе время подумать. Интересно, как ее русский друг собирается решить эту проблему. Пати смотрела на нее, и Тереса с внезапным раздражением подумала: иногда она будто угадывает мои мысли. Кроме Пати (Тео Альхарафе находился на берегах Карибского моря, а Эдди Альварес, отстраненный от административной работы, занимался банковскими документами в Гибралтаре), на собрании присутствовали двое новых советников «Трансер Нага»: Фарид Латакия и доктор Рамос. Латакия, ливанец-христианин, владел компанией, занимавшейся импортом; на самом же деле под ее прикрытием он занимался тем, что доставал все необходимое. Маленький, симпатичный, нервный, с лысеющей макушкой и пышными усами, он сумел сколотить кое-какой капиталец на контрабанде оружия во время Ливанской войны, а теперь жил в Марбелье. При наличии соответствующих средств он мог раздобыть хоть луну с неба. Благодаря ему «Трансер Нага» располагала теперь надежным маршрутом: старые сейнеры, частные яхты или дышащие на ладан малотоннажные торговые суда, прежде чем загружаться солью в Торревьехе, принимали в открытом море груз кокаина, попадавшего в Марокко через Атлантику, а в случае необходимости служили базой катерам, работавшим в восточной части андалусского побережья.
Доктор Рамос, некогда врач торгового флота, в организации Тересы Мендоса был тактиком: планировал операции, намечал пункты погрузки и выгрузки, разрабатывал отвлекающие маневры и меры маскировки. Лет пятидесяти, седой, очень худой и высокий, какой-то неухоженный с виду, он всегда ходил в старых вязаных куртках, фланелевых рубашках и мятых брюках. Он курил трубки с обуглившимися чашечками, аккуратно и неторопливо (он был самым спокойным человеком на свете) наполняя их английским табаком из жестяных коробочек, которые оттопыривали ему карманы вместе с ключами, монетами, зажигалками, щеточками для прочистки трубок и другими самыми неожиданными предметами. Однажды он доставал платок – со своими инициалами, как в старину, вышитыми в уголке, – и у него из кармана выпал фонарик с подвешенным к нему рекламным брелочком йогурта «Данон». На ходу доктор Рамос громыхал, как жестянщик.
– Они должны быть абсолютно идентичны, – говорил он сейчас. – На всех «Зодиаках» – один и тот же номер, одна и та же табличка. Раз мы будем спускать их на воду по одному, никаких проблем не возникнет… В каждом рейсе сразу же после загрузки табличка снимается, и они становятся анонимными. Для большей безопасности можно бросать их после выгрузки или поручать кому-нибудь ими заняться. За деньги, конечно. Так мы получим кое-какую амортизацию.
– А это не слишком большая наглость – один и тот же номерной знак?
– Они же будут работать по одному. Когда А, будет в работе, мы будем устанавливать номер на Б. Таким образом, все они будут чистыми, невинными: совершенно одинаковые, а один всегда пришвартован у причала. Официально будет считаться, что он и не уходил оттуда.
– А охрана порта?
Доктор Рамос скромно, едва заметно улыбнулся.
Ближние контакты также являлись его специальностью: охранники, механики, моряки. Припарковав где-нибудь свой старенький «ситроен», он бродил по порту с трубкой в зубах – почтенный заблудившийся господин, завязывая разговоры то с одним, то с другим. В Кабопино у него стояла моторная лодка, на которой он выходил в море порыбачить. Он знал все побережье как свои пять пальцев и был знаком со всеми и каждым от Малаги до самого устья Гвадалквивира.
– Это под контролем. Никто не будет нас беспокоить. Другой вопрос – если возьмется вынюхивать кто-то извне, но с этим уж я ничего не смогу поделать. Внешняя безопасность выходит за рамки моей компетенции.
И это действительно было так. Вопросами внешней безопасности занималась Тереса благодаря своим отношениям с Тео Альхарафе и некоторым знакомствам Пати. Третья часть доходов «Трансер Нага» тратилась на связи с общественностью по обе стороны Гибралтарского пролива; под общественностью подразумевались политики, представители власти и агенты государственной безопасности. Секрет успеха заключался в умении договориться, предлагая в обмен на услугу деньги или информацию. Тереса, не забывшая урока Пунта-Кастор, позволила захватить несколько важных грузов (она называла их безвозвратными вложениями), чтобы снискать расположение начальника группы по борьбе с организованной преступностью, комиссара Нино Хуареса, старого знакомого Тео Альхарафе. Жандармские начальники также выигрывали от получения привилегированной информации и недостаточного контроля – это украшало их статистику плюсами за успешно проведенные операции. Сегодня ты, завтра я – услуга за услугу, и пока что причитается с тебя. А может, и неоднократно. С низшим начальством, как и рядовыми жандармами и полицейскими, особой деликатности не требовалось – доверенный человек выкладывал на стол пачку банкнот, и дело в шляпе. Правда, подкупать удавалось не всех, но даже тогда действовала корпоративная солидарность. Редко кто выдавал своего – разве только в особо скандальных случаях. Кроме того, границы работы по борьбе с преступностью и наркотиками не всегда были четко определены; многие работали на обе противоборствующие стороны, осведомителям платили наркотиками, и все придерживались единственного правила, которое сводилось к одному слову: деньги. Тактичность была излишней и в обращении с некоторыми местными политиками. Тереса, Пати и Тео несколько раз ужинали с Томасом Пестаньей, алькальдом Марбельи, чтобы договориться насчет нескольких земельных участков, на которых можно было развернуть строительство. Тереса очень быстро усвоила (хотя она только теперь убеждалась в том, насколько большие преимущества получаешь, находясь на верху пирамиды), что, оказывая услуги обществу, легко получить его поддержку. В конце концов, даже продавца из киоска на углу начинает устраивать, что ты занимаешься контрабандой. А на Коста-дель-Соль, как и везде, наличие средств, которые можно куда-нибудь вложить, открывало многие двери. Дальше требовались только ловкость и терпение. Для того чтобы мало-помалу, шаг за шагом, не пугая человека, привязывать его к себе, пока его благосостояние не начинало зависеть от тебя. Потихоньку-полегоньку. Как в суде – все начинается с цветов и шоколадок секретаршам, а кончается тем, что судья пляшет под твою дудку. И, может, даже не один. Тересе удалось приручить троих, среди них одного председателя, которому Тео Альхарафе только что купил квартиру в Майами.
Она повернулась к Латакии:
– Так что у нас там с моторами?
Ливанец сделал извечный средиземноморский жест; соединил пальцы руки и быстрым движением повернул их кверху.
– Это было нелегко, – сказал он. – Не хватает еще шести. Я сейчас насчет них хлопочу.
– А поршни?
– С ними все в порядке, прибыли три дня назад. Марки «Висеко»… Что касается моторов, я могу укомплектовать партию другими марками.
– Я просила, – медленно, отчеканивая слова, произнесла Тереса, – «Ямахи» по двести двадцать пять лошадей и карбюраторы по двести пятьдесят… Вот что я просила тебя достать.
Ливанец с беспокойством поглядывал на доктора Рамоса, как бы прося поддержки, но тот, окутанный дымом, сидел с непроницаемым лицом, посасывая трубку. Тереса улыбнулась про себя. Каждый должен отвечать за себя сам.
– Я знаю. – Латакия снова глянул на доктора, на этот раз с упреком. – Но достать шестнадцать моторов сразу нелегко. Даже официальный дистрибьютор не может гарантировать этого за такое короткое время.
– Все моторы должны быть совершенно идентичными, – вставил доктор. – Иначе прощай прикрытие.
Он еще и поучает, говорили глаза ливанца. Наверное, вы думаете, что мы, финикийцы, умеем творить чудеса. Но он ограничился лишь тем, что заметил:
– Как жаль – такие расходы, и все ради одного-единственного рейса.
– Смотри-ка, кто сокрушается о расходах, – фыркнула Пати, закуривая. – Мистер Десять Процентов. – Наморщив губы, она выдохнула длинную струю дыма. – Бездонный колодец.
Она посмеивалась, явно получая удовольствие от происходящего. Будто лично ее оно никак не касалось.
Латакия придал своему лицу выражение, говорившее меня здесь не поняли.
– Я сделаю, что смогу.
– Я в этом уверена, – ответила Тереса.
Никогда не сомневайся прилюдно, говорил Языков. Окружи себя советниками, слушай внимательно, если нужно, высказывайся не сразу; но потом нельзя колебаться перед подчиненными, нельзя позволять обсуждать твои решения, когда они уже приняты. Теоретически начальник никогда не ошибается. Да. Все, что он говорит, продумано заранее. Прежде всего это вопрос уважения. Если можешь, заставь себя любить. Конечно. Это тоже обеспечивает преданность. Да. Но в любом случае, если нужно выбирать, то пусть лучше тебя уважают, чем любят.
– Я уверена, – повторила она.
Хотя еще лучше, чтобы боялись, думала она. Но страх внушается не сразу, а постепенно. Кто угодно может испугать других – это сумеет любой дикарь. Однако внушить страх – дело не одного дня.
Латакия размышлял, поскребывая в усах.
– Если ты разрешишь, – наконец заговорил он, – я могу попытать счастья за границей. У меня есть знакомства в Марселе и Генуе… Но на это потребуется немного больше времени. А кроме того, разрешение на импорт и все такое.
– Выкручивайся как хочешь. Мне нужны эти моторы. – Она помолчала, глядя на стол перед собой. – И вот еще что. Нужно начинать думать о большом корабле. – Она подняла глаза. – Не слишком большом. Чтобы все было законным образом.
– Сколько ты думаешь потратить?
– Семьсот тысяч долларов. Максимум пятьдесят сверх того.
Пати была не в курсе. Она смотрела на Тересу издали, дымя сигаретой, не произнося ни слова. Тереса не ответила на ее взгляд. В конце концов, подумала она, ты ведь всегда говоришь, что это я руковожу делом. Тебе так удобно.
– Ходить через Атлантику? – попытался уточнить Латакия, уловив, что в воздухе запахло лишними пятьюдесятью тысячами.
– Нет. Только для здешних вод.
– Затевается что-то важное?
Доктор Рамос позволил себе порицающий взгляд. Ты чересчур много спрашиваешь, говорило его флегматичное молчание. Посмотри на меня. Или на сеньориту О’Фаррелл – она сидит и ни во что не вникает, как будто просто зашла в гости.
– Может, и да, – ответила Тереса. – Сколько времени тебе нужно?
Она знала, сколько времени у нее есть. Мало. Колумбийцы готовы к качественному скачку. Один груз, но такой, чтобы разом обеспечил и итальянцев, и русских. Языков обрисовал ей идею, и она обещала хорошенько над нею подумать.
Латакия снова поскреб в усах.
– Не знаю, – сказал он. – Нужно съездить, посмотреть, уладить формальности и заплатить. Самое меньшее три недели.
– Меньше.
– Две недели.
– Одна.
– Я могу попробовать, – вздохнул Латакия. – Но выйдет дороже.
Тереса рассмеялась. Она забавлялась про себя, наблюдая за уловками этого негодяя. Из каждых трех слов, которые он произносил, одно было «деньги».
– Угомонись, ливанец. Больше ни единого доллара. И поторопись – время не ждет.
* * *
Встреча с итальянцами состоялась на следующий день, ближе к вечеру, в квартире в Сотогранде. С обеспечением максимальной безопасности. Кроме итальянцев – двух человек из калабрийской Н’Дрангеты, прибывших утром того же дня, – на ней присутствовали только Тереса и Языков. Италия превратилась в главного европейского потребителя кокаина, а идея заключалась в том, чтобы обеспечить как минимум четыре поставки в год по семьсот килограммов каждая.
Все это подробно изложил на вполне сносном испанском один из гостей, немолодой мужчина в замшевой куртке, с седыми бакенбардами, с виду удачливый бизнесмен, занимающийся спортом и следящий за модой.
Весь разговор вел он, другой же все время молчал и только изредка наклонялся к своему коллеге и шептал ему что-то на ухо.
– Сейчас, – сказал первый, – для установления этих связей момент самый подходящий: Пабло Эскобару крепко достается в Медельине, у братьев Родригес Орехуэла резко сократились возможности действовать напрямую в Соединенных Штатах, а колумбийским кланам не терпится компенсировать в Европе потери, нанесенные мексиканской наркомафией, вытесняющей их из Северной Америки. Им, то есть Н-Дрангете, а также сицилийской Мафии и неаполитанской Каморре (все это люди чести, поддерживающие между собой хорошие отношения, очень серьезно прибавил он, после того как его товарищ в очередной раз шепнул ему что-то на ухо), необходимо обеспечить себе постоянные поставки хлоргидрата кокаина чистотой от девяноста до девяноста пяти процентов, они смогут продавать его по шестьдесят тысяч долларов за килограмм, втрое дороже, чем в Майами или Сан-Франциско, а также кокаиновой пасты для местных подпольных очистительных заводов.
Когда он говорил об этом, второй калабриец – худой, с подстриженной бородой, одетый в темное, словно вышедший из каких-то старинных времен, – снова прошептал ему что-то на ухо, и он назидательно поднял указательный палец, нахмурившись, как Роберт де Ниро в гангстерских фильмах.
– Мы честны с теми, кто честен с нами, – внушительно произнес он.
А Тереса, не упускавшая ни одной детали происходящего, подумала; похоже, действительность следует за вымыслом в этом мире, где гангстеры ходят в кино и смотрят телевизор, как любой рядовой гражданин.
– Это будет широкий и стабильный бизнес, – говорил между тем калабриец, – с перспективами на будущее, при одном условии; если первые операции пройдут так, что это устроит всех. – Потом он сообщил то, о чем Тереса уже знала через Языкова: у его партнеров в Колумбии уже есть первая партия – семьсот пакетов кокаина, уложенных в десятикилограммовые бидоны якобы с автомобильным маслом. Контейнер с ними подготовлен к отправке, и есть даже судно под названием «Дерли» – оно уже стоит в венесуэльском порту Ла-Гуайра. – А дальше нет ничего, – закончил он, пожал плечами и остался сидеть, глядя на Тересу и русского так, словно это была их вина.
В ответ, к удивлению итальянцев и самого Языкова, Тереса представила конкретное и детальное предложение. Она со своими людьми трудилась всю ночь и все утро, чтобы явиться на встречу с готовым планом операций. Исходный пункт – Ла-Гуайра, заключительный – порт Джойя-Тауро в Калабрии. Тереса изложила все подробно; даты, сроки, гарантии, компенсации в случае утраты первого груза. Пожалуй, она рассказала больше того, что было необходимо для безопасности операции, но на этой стадии – она поняла это с первого взгляда – важнее всего было произвести впечатление на клиентов. Репутация Языкова и «Бабушки» работала на нее только до определенной степени. Поэтому, объясняя свой план итальянцам, предлагая решения по мере перехода от одной оперативной проблемы к другой, она постаралась придать ему вид досконально продуманной и просчитанной разработки, не оставляющей ни одного вопроса без ответа.
– Мое предприятие, – сказала Тереса, – или, точнее, небольшая марокканская компания «Оуксда Имекспорт», дочерняя фирма «Трансер Нага» с юридическим адресом в Надоре, примет товар, вместе с ответственностью за него, в атлантическом порту Касабланка и переправит его на бывший английский минный тральщик «Ховард Морхейм»: сейчас он ходит под мальтийским флагом, и относительно его использования (Фарид Латакия не терял времени) как раз сегодня утром удалось договориться. Далее тем же рейсом корабль пойдет до румынского порта Констанца, чтобы выгрузить там товар, уже ожидающий в Марокко и предназначенный для людей Языкова. Координация этих двух доставок снизит транспортные расходы, а вместе с тем повысит безопасность. Чем меньше рейсов, тем меньше риска. Расходы придутся поровну на русских и итальянцев. Замечательное международное сотрудничество.
И так далее. Единственное «но» заключается в том, что ее не устраивает кокаин в качестве средства частичной оплаты. Она отвечает только за перевозку. И принимает только доллары.
Итальянцы были в совершеннейшем восторге и от Тересы, и от ее предложения. Они приехали, чтобы выяснить возможности, а перед ними на стол положили детально разработанную операцию. Когда дошел черед до обсуждения экономических аспектов, стоимости и процентов, калабриец в замшевой куртке включил свой мобильный телефон, извинился и двадцать минут говорил с кем-то в другой комнате, пока Тереса, Языков и тот, второй, бородатый, смотрели друг на друга, безмолвно сидя вокруг стола, заваленного листами бумаги, которые она исписала цифрами, схемами и датами.
Наконец первый появился в дверях. Он улыбался. Когда он пригласил своего напарника на минутку зайти к нему, Языков поднес огонек зажигалки к сигарете, которую достала Тереса.
– Они твои, – сказал он. – Да.
Тереса молча собрала бумаги. Иногда она поднимала глаза на Языкова: русский улыбался, желая подбодрить ее, но она по-прежнему оставалась серьезной. Рано еще бить в колокола, думала она. Когда итальянцы вернулись, тот, что в замшевой куртке, улыбался, а второй выглядел менее напряженным и торжественным.
– Cazzo [66], – сказал первый. Почти удивленно. – Нам никогда не приходилось иметь дело с женщиной. – А потом добавил, что его начальство дает зеленый свет.
«Трансер Нага» получила от итальянских мафиозных группировок эксклюзивную концессию на доставку кокаина морем в восточную часть Средиземноморья.
* * *
В тот же вечер они отметили это событие – сначала поужинали вчетвером в ресторане «Сантьяго», потом перебрались в «Ядранку», где к ним присоединилась Пати О’Фаррелл. Позже Тереса узнала, что люди из группы ОПКС, полицейские комиссара Нино Хуареса, все время фотографировали их из спрятанной за деревьями «меркури» в рамках обычного наружного наблюдения, однако толку от этих снимков было мало: установить личность посланцев Н’Дрангеты так и не удалось. Кроме того, когда несколько месяцев спустя имя Нино Хуареса появилось в списке лиц, подкупленных Тересой Мендоса, эта папка, как и многие другие, навечно затерялась среди бумаг.
Читать бесплатно другие книги:
