Имеющий уши, да услышит Степанова Татьяна
– В убийстве семьи крестьяне обвиняют покойника Темного.
Пьер Хрюнов снова усмехнулся и глянул на Клер, развел руками – видите, мол, до чего дошло все.
– Думаю, это глупо даже обсуждать нам, европейски образованным людям.
– Вы же так не любите Европу, мсье Пьер.
– Но образование у меня европейское, кстати, я должен благодарить за это Карсавина, он много возился со мной в детстве, матушка по его совету мне учителей приглашала. И он мне оплачивал путешествия в Париж… да у меня половина знакомых в Европах проживает!
– Не могу не спросить вас о дочке стряпчего Аглае. – Комаровский снова надвинулся на Хрюнова. – Имею сведения, что вы оказывали ей знаки внимания.
– Бедная девочка… незрелый бутон наших пасторальных пейзажей. От скуки все проистекало, граф. Женское общество в нашей округе скудно – блистательная барыня Юлия Посникова не жила здесь годами, забросив тот уклад жизни, что царил в Иславском прежде при первой супруге обер-прокурора: дачные балы, музыкальные вечера, обеды, верховые прогулки при луне… В нынешнем сезоне из-за известных вам событий и арестов половина имений вообще пустует. Из дам нашего круга лишь малолетняя Лолита в Ново-Огареве, но ее бдительно охраняют братья Черветинские, замахнувшиеся на большое ее наследство. Так что общаться галантно просто не с кем. Поэтому я ездил к Аглае порой – мы болтали с ней о музыке, о моде, пока старый стряпчий кряхтел над моими судебными бумагами.
– Статуя Арсения Карсавина в часовне представляет его в облике охотника Актеона, и похожая статуя стоит у пруда, – заметил Комаровский. – Я вспомнил миф греческий – Актеон ведь был жертвой, с которой поступили крайне жестоко. И сотворила сию жестокость с ним женщина – в мифе богиня Артемида – Диана. А как насчет реального положения вещей? Имелась в жизни Арсения Карсавина подобная жестокая красавица?
– Нет. – Пьер Хрюнов тонко улыбнулся. – В том и есть прелесть мифов, что их можно толковать как угодно – двояко, а порой и со многими смыслами. С ним самим в юности судьба обошлась жестоко. Но вина не на женщине, не на Артемиде, как в мифе. Женщины его круга в сферу интересов Арсения не попадали. Были только крестьянские молодые девки и замужние бабы приятной наружности. Ему было так проще и удобнее.
– В округе сейчас нападают на женщин. Творят насилие.
– Это все от распутства и вседозволенности! – воскликнул Пьер Хрюнов. – Зачем, по-вашему, я бьюсь над своим изобретением – корсетом против рукоблудства? Это мой малый вклад в дело оздоровления современных распутных нравов. Я налажу выпуск таких изделий на мануфактуре в столице и буду, если потребуется, насильно, принудительно одевать в них сначала собственных холопов-мужиков, а потом мы в дворянском собрании добьемся распространения сего предписания и на весь наш Одинцовский уезд. И разлетится птицей по империи нашей российской молва о моем изобретении. И как знать, может, и на самом верху в Петербурге, в царской канцелярии, к моей скромной инициативе прислушаются и оформят ее в качестве указа его царского величества.
– Согласен, от нынешнего государя всего можно ожидать в смысле указов, – хмыкнул Комаровский. – Аглая призналась подруге, что однажды ночью к ней явился… ваш батюшка… то есть Темный. Обнаженный, как его статуя, и с оленьими рогами.
– Насколько я успел узнать юную дочь стряпчего, она отличалась великой живостью воображения и характера. К тому же… она считала, что все в жизни надо попробовать, испытать… Хасбулат… я имею в виду Байбака-Ачкасова, которому она очень, очень, очень нравилась – так как он человек пылкий, хоть и скрытный, – не только угощал ее восточными сладостями и рахат-лукумом, но и учил курить кальян. От него воображение изощряется. Кто знает, что девице привиделось ночью, после того как она накурилась восточных зелий?
– Какой интересный тип человеческий Его Темная Светлость, – заметил Евграф Комаровский Клер, когда они покидали Николину Гору. – Вроде и не лгал нам нагло, но не сказал и половины правды.
– Вы видели его руки? И когда халат его распахнулся… у него шрамы. Много! – вспомнила Клер.
– На руках следы от плетей. Я подобное видел… Вы же намедни меня обвиняли, что я на плацу, на экзекуциях присутствовал, при порке. – Евграф Комаровский задумался. – Учитывая его дворянское происхождение, невозможно предположить, чтобы он был жертвой уголовных телесных наказаний. Однако шрамы на его теле старые. Ларчик с большим секретом Его Темная Светлость. У меня такое ощущение было, когда мы беседовали, что он специально разыгрывает перед нами некое представление – в том числе и с этими корсетами пресловутыми. Они шокировали вас, мадемуазель Клер?
– Нет, когда я готовилась в гувернантки, я изучала наш английский учебник-пособие, и там этому деликатному вопросу отводилось немало страниц. Это жизнь… Но знаете, я тоже почувствовала некую нарочитость всей разыгранной перед нами сцены. Хотелось бы увидеть сына Темного в его истинном обличье, когда он не притворяется. Хотя, возможно, нам этого с вами и не суждено.
Клер говорила искренне. Но как же она ошибалась! Вскоре им предстояло узнать, что князь Хрюнов подвержен поразительным метаморфозам.
Глава 18
Черви
– Евграф Федоттчч, вы князя не спросили про самого стряпчего и дела их судебные, – заметила Клер, когда они возвращались с Николиной Горы в Иславское. – Хотя, возможно, мы и так уже немало узнали о ходе их тяжбы. Но лишь со слов, не из документов. А документы мы с вами ни в первый раз, ни во второй в доме стряпчего не смотрели. А помните, нам сын белошвейки про письма сказал, которые стряпчий вечером читал, когда паренек принес ему документы? Я все думаю – что это за письма, от кого они?
– Можем заехать прямо сейчас, посетить сию юдоль слез и страданий снова, если таково ваше желание. – Евграф Комаровский, правя лошадью, на дорогу почти не смотрел, он глядел на Клер, повернувшись к ней. – Смею сделать одно замечание – мы с вами, мадемуазель Клер, разговариваем о вещах очень серьезных и страшных и не испытываем при этом ни смущения, ни неловкости, обсуждая даже весьма деликатные вопросы жизни. Так обычно говорят добрые друзья между собой, а не только соратники в общем деле. И смею надеяться, что мы с вами, мадемуазель Клер, за эти дни и узнали друг друга лучше, и подружились. В связи с этим у меня к вам вопрос.
– Какой, Евграф Федоттчч? – Клер стало любопытно.
– Вам не трудно выговаривать мое полное имя – Евграф Фе-до-то-вич? – Комаровский сделал рукой жест – вуаля! – У ваших английских друзей тоже были очень длинные и неудобные к произношению имена Джордж Гордон Байрон, Перси Биши Шелли – муж вашей сестры… И вы их называли просто Горди, Перси. Даже коллекционера индийского оружия из Олбани вы звали Нолли. И я часом подумал – а что если вы и меня станете называть запросто, как звали когда-то меня мои друзья, многих из которых я по собственной глупости и надменности растерял?
– А как вас звали ваши друзья? Евграф?
– Евграф по-гречески означает «хорошо пишущий», я с пером дружу с юности, как и вы. А друзья мои приятели звали меня Граня.
– Гренни?
– Если угодно, да. Ну как, годится у нас такое с вами имя-прозвание, по-дружески?
– Да, конечно… только я, Евграф Федоттчч… Гренни… мне надо сначала привыкнуть, хорошо?
– Конечно, условности не сразу сдают свои позиции. – Он смотрел на нее так, что она снова слегка струсила. – Гренни… Клер… Ваше имя, Клер, на вкус как тот мед… клевер… поля медовые…
– Заяц через дорогу скачет! – воскликнула Клер. – Осторожнее, Гренни, вы его задавите!
Чертыхаясь, Комаровский железной рукой осадил лошадь. Заяц избежал гибели на проезжей дороге, но Клер не преминула заметить:
– Я слышала, очень плохая примета у вас в России, когда животное перебегает дорогу путнику – кошка или заяц, крестьяне представляют себе всякие несчастья и оборотней поминают.
– Я в приметы не верю, мадемуазель Клер. – Евграф Комаровский, словно пробудившись от неких грез, выдохнул, как после стопки водки, и вернулся к более официальной версии ее имени.
Когда они подъехали (в который уж раз) к дому стряпчего, он снова отодрал от двери прибитые его стражниками доски, и они вошли в сумрачные сени. За прошедшие дни кровь, что залила дом, успела окончательно протухнуть. И вонь внутри стояла такая, что Клер едва не вылетела сразу вон. Она закрыла нос и рот ладонью. Сама ведь предложила ему заехать сюда! Надо терпеть.
Евграф Комаровский, не обращая внимания на вонь, сразу прошел в горницу. В углу стояло бюро-секретер, ящики его были в полном порядке – он их выдвинул и осмотрел. Убийцу не интересовали ни чистая писчая бумага, сложенная там, ни остро отточенные гусиные перья. На столешнице бюро лежала пачка прошитых бумаг с гербовым титульным листом. Евграф Комаровский начал внимательно просматривать этот документ.
– Надо же, выборочные статьи общей части Проекта уложения от 1824 года – попытка графа Сперанского кодифицировать наши уголовные законы, – пояснил он Клер. – Проект обсуждался в Государственном совете, я его сам внимательно изучал тогда как командир Корпуса внутренней стражи. Помимо сановников и чиновников департамента, проект уложения рассылался для ознакомления и консультаций опытным судейским чиновникам, чтобы те могли его тоже обсуждать и вносить свои поправки. Наш стряпчий Петухов был гораздо более образован и уважаем в судейском сообществе, чем я предполагал ранее, раз ему на отзывы была послана одна из копий сего уложения. Правда, при нынешнем государе проект уже положен под сукно, однако… О личности и опыте стряпчего сей факт многое говорит. Так, а это что у нас?
Он снова, как и при первом посещении дома, точно фокусник извлек на глазах Клер три вскрытых конверта, которые были засунуты между гербовых листов толстой пачки проекта уложения. Клер так и не поняла, были ли конверты с письмами спрятаны стряпчим подобным образом намеренно или же они просто служили ему в качестве закладок. Надо было ждать, когда Комаровский их прочтет и ознакомит ее с их содержанием.
Евграф Комаровский внимательно осмотрел конверты.
– Два письма пришли по почте и как раз за день до гибели стряпчего. На третьем конверте почтового штемпеля нет, но есть гербовая печать, и она мне знакома – такие конверты с нарочным доставляют в срочном порядке. – Он достал письмо из первого почтового конверта. – Надо же…
– Что там? – Клер, едва живую от жуткой вони, все же душило любопытство.
– Так называемое прелестное письмо, мадемуазель Клер! Наш стряпчий и точно был ларчик с секретом. Пишет ему знаете кто? Младший брат Пьера Хрюнова князь Ипполит. Он предлагает стряпчему сделку и сулит тройное вознаграждение. Чтобы в грядущем судебном разбирательстве, намеченном на конец августа, сам стряпчий выступил свидетелем на стороне его, младшего брата, и заявил о том, что он лично слышал еще при жизни Карсавина, что Пьер являлся его отпрыском. Вы понимаете, о чем он его просит? И за что сулит большие деньги? За лжесвидетельство. И за предательство своего доверителя, дела судебные которого он вел столько лет, и довольно успешно. Конечно, все это лишь слова, слова… И не прямое доказательство, но в их деле им могло стать лишь официальное признание самого Темного в отцовстве, а он такого не делал. Узнай об этом письме наш Пьер… Петруша Кора Дуба… – Комаровский заглянул во второй конверт. – А здесь что у нас? Вырезка из газеты и записка.
Он читал, Клер ждала.
– Вырезка из «Столичных ведомостей» двухнедельной давности с новостью международной о том, что на девяностом году жизни в своей постели в Баден-Бадене «мирно скончался последний кастелян Речи Посполитой князь Лех Черветинский-Рагайло». Сколько прожил старик, надо же, Польшу свою пережил… Это, наверное, какой-то дальний заграничный родственник здешнего помещика. Да, вот и записка – пишет нашему стряпчему, обращаясь к нему, некий чиновник, коллежский секретарь Капустин: «Лука Лукич, только что прочел в газете, посылаю вам сию вырезку. Уведомите сыновей Антония Черветинского, Павла и Гедимина, о кончине их троюродного деда. Вследствие полного ограничения дееспособности их отца из-за недуга ставить его в известность уже необязательно. В присутствии на похоронах вследствие давности события и дальности расстояния тоже необходимости нет. Подготовьте по возможности формы документов под номерами 154 и 21 и пришлите мне с нарочным». Интересно, успел стряпчий сообщить Черветинским о смерти последнего кастеляна Польши? Надо будет у них узнать и все же попытаться переговорить с их недужным отцом. А что в третьем письме?
Он показал Клер гербовый штемпель.
– Это печать жандармского управления, тайной полиции. Ба! Ну и стряпчий, ну и сукин сын… – Комаровский аж присвистнул от удивления. – Это ему инструкция и вопросы от тайной полиции, от жандармов Третьего отделения в отношении «образа частной жизни, поведения, а также высказываний на предмет обсуждения событий восстания на Сенатской площади, сделанных уволенным со службы чиновником Государственного совета Хасбулатом Байбак-Ачкасовым. Как живет, с кем общается, к кому ездит, что болтает. Каковы его умонастроения». Стряпчий вел дела этого господина, а заодно, как видно из сей инструкции, состоял платным осведомителем охранного отделения. У нас это называется – был приставлен смотрящим к бывшему чиновнику, живущему в Сколкове. Я вот думаю, догадывался ли об этом сам Байбак-Ачкасов или же нет?
– Я понимаю, что вы имеете в виду, Гренни. – Клер размышляла. – Что за такие вещи стряпчего могли и убить… Правда, в письме про смерть кастеляна нет ничего опасного, как в двух остальных. Однако эти письма остались в доме стряпчего. Убийца их не забрал – ни одно из трех.
– Возможно, не нашел.
– Но вы же нашли сразу. А убийца ничего такого не искал – взгляните, бумаги стряпчего все в порядке, его бюро-конторка тоже, ящики даже не открыты. Нет. – Клер покачала головой. – Конечно, важные и подозрительные письма, но это лишь частность. Я уверена – убийцу в дом стряпчего привлекла именно бедная Аглая и ее… странности и привязанности.
– Ладно, сейчас насчет странностей в часовне все и выясним, – коротко пообещал Евграф Комаровский.
Он забрал все три письма с собой, и они отправились, пустив лошадь в галоп, к часовне Темного. Клер думала: что еще затеял ее спутник, что он хочет опять увидеть, узнать на заброшенном кладбище?
Когда они добрались до тех мест, она еще издали увидела спешащих по дороге к заброшенному погосту пеших мужиков и баб, телеги с крестьянами, подгоняемые конными стражниками. А вокруг часовни собралась целая толпа под предводительством деревенских старост разных имений. Управляющий Гамбс тоже приехал. В руках его был кожаный саквояж.
Толпа крестьян хранила настороженное гробовое молчание. Евграф Комаровский вышел из экипажа, высадил Клер, подозвал старшего стражника и приказал открыть дверь часовни. Клер подумала при этом: кто ее закрыл после нас? Петли заскрипели – в склеп хлынул свет, они увидели статую и саркофаг.
– До меня дошли слухи, что вы считаете могилу пустой, – громко объявил Комаровский. – А покойного барина Арсения Карсавина кем-то вроде беса, бродящего по лесам и нападающего на людей. Я не стану вступать с вами в спор по этому вздорному, глупому суеверию, захватившему здешние девственные умы. Я просто сейчас на ваших глазах прикажу вскрыть его гроб, и вы сами убедитесь, что покойник на месте. Что это обычное погребение, пусть и не в христианских православных традиция.
По толпе крестьян волной прошел вздох, потом ропот. Клер увидела, как разом изменились лица людей – смятение, тревога, ужас. Но открыто пока никто против не выступал.
– Старший унтер-офицер, возьмите двух солдат и вскройте могилу, – приказал Комаровский, первым зайдя в склеп и обернувшись через плечо на пороге.
– Батюшка… ваше сиятельство… господин генерал, погодите, – из толпы вышел, ковыляя, старик-староста, похожий, на взгляд Клер, на гнома из сказки – с длинной белой бородой, сгорбленный, ростом доходящий высокому Комаровскому только до пояса. – Ваше высокоблагородие, опомнитесь!
– Старик, ты слышал, я сейчас открою на ваших глазах саркофаг и покажу вам воочию…
– Да погубите вы нас, ваше сиятельство! – взвыл староста и бухнулся на колени. – Христом богом всем миром просим вас – не делайте вы сего, не дерзайте тревожить его… врага рода человеческого… Не гневите вы его, господин генерал! Помилосердствуйте – у нас дома жены, детишки малые. Он вас подстережет, сердце вам вырвет и сожрет его, а потом и за нас примется – зверь он лютый, кровавый. И все прежнее нам цветочками покажется, потому что месть его жуткой будет, и не спасется в нашей округе никто! Не трогайте вы его, зверя, ваше высокоблагородие! Не будите лихо! Если уж вам собственной жизни не жаль, то подумайте о нас, бедных!
Евграф Комаровский вернулся, наклонился, поднял крохотного старика с земли за локти.
– Ну что ты орешь? Что орешь? Кого вы боитесь? Покойного Арсения Карсавина? Так он же был убит такими, как вы! Его собственные холопы прикончили! Вы боитесь фантома, какого-то пугала потустороннего, а это все есть вздор и бред. И я докажу вам сейчас!
– Батюшка барин, ваше сиятельство, нет, не надо, ради бога! Не доказывайте нам ничего, оставьте все как есть! Не троньте могилу зверя! Не гневите Темного! – Староста уже плакал, почти рыдал от ужаса. – Вы человек нездешний, приезжий. Вам не понять! Но когда дойдет до вас, поздно уж будет. А мы тут все пропадем!
– Ваше сиятельство, может, не надо покойника тревожить? – осторожно спросил старший стражник.
Комаровский только глянул на него. Толпа крестьян начала глухо гудеть, послышались крики: не трогайте! Оставьте! Пожалейте нас, бедных!
– Евграф Федоттчч… Гренни. – Клер подошла к Комаровскому. – Посмотрите на них. Они смертельно напуганы. А вы своей решимостью пугаете их еще больше. И я не понимаю, зачем вам вообще это нужно – вскрывать его могилу?
Комаровский отпустил старосту.
Она спрашивает, зачем ему все это надо. И у нее сейчас такое тревожное выражение лица… Он бы, наверное, попытался ей объяснить, зачем он приехал сюда, но… трудно подобрать слова. Вероятно, она сочтет его, как они, англичане, говорят, не совсем адекватным, потому что…
Он вспомнил тот давний ноябрьский день в венгерских горах, когда вместе с корчмарем-евреем шел по следу убийцы семьи ростовщика, переходя от сарая к сараю, осматривая соломенные крыши, деревья, вязы, дубы, углубляясь в тот старый, словно заколдованный лес.
Тот день он не забывал никогда на протяжении всей своей последующей жизни. Венгры, как и здешние крестьяне, были напуганы до смерти, они тоже болтали невесть что про какое-то чудовище, про Того, кто приходит ночью. Когда он услышал то же самое имя в трактире в Барвихе из уст гулящей бабы, оно поразило его несказанно и заставило вновь вспомнить и переосмыслить те давние события. Тогда в молодости он уверил себя, будто все, что случилось в доме еврея-ростовщика, – искусная и ловкая инсценировка, маскирующая грабеж и расправу над еврейской семьей, возможно, из-за ненависти, которую питали к евреям местные горцы. Он вспомнил, как искал тому доказательства и находил их, осматривая дом и пытаясь понять, как убийца в него проник, не оставив следов на снегу. И версия, которую он себе построил, выглядела вроде как убедительной.
Но потом он никак не мог отделаться от чувства, что упустил во всей картине, открывшейся перед ним в долине у виноградников и в лесу, нечто весьма важное. Возможно, самое главное.
Некая деталь не давала ему покоя. Он только никак не мог облечь ее в слова, вспомнить…
И вот в барвихинском трактире, услышав вновь это имя – Тот, кто приходит ночью, – он вдруг в миг единый все вспомнил.
И понял, что же в той венгерской картине было не так. Неправильно. Невозможно.
Они с корчмарем углублялись в лес. Он, Комаровский, осматривал старые вязы, решив, что именно по их ветвям, прыгая с дерева на дерево, пробирался к дому ростовщика безжалостный и умный убийца. На ветвях некоторых деревьев и правда не было снега, словно его стрясли с них при прыжке. Однако на других деревьях снег лежал, и он выглядел не тронутым с начала снегопада.
От последнего такого дерева начинались следы в снегу, ведущие в чащу леса. И он, Комаровский, хотел двинуться по ним, чтобы дойти до старого аббатства. Его спутника-корчмаря это страшно напугало.
Но только ли это его решение породило в сердце корчмаря ужас?
Или было что-то еще? На что сам Комаровский в тот горячий миг погони не обратил внимания? Нечто, тайной занозой засевшее в его памяти. И лишь спустя много-много лет уже здесь напомнившее о себе? Он словно открыл для себя некий важный факт заново.
Дело в том, что от дерева в лесу цепочка следов – глубоких, вдавленных в снег, очень крупных и нечетких – вела в чащу, прочь от дома еврея-ростовщика.
Это была всего одна цепочка следов – прочь.
Но куда ни кинь взгляд, вокруг тех вязов, что вроде как составляли естественный мост между лесом и домом, не было ни единого следа, который вел бы из чащи к этим самым деревьям!
И этого Евграф Комаровский объяснить не мог.
Если кто-то воспользовался деревьями как средством маскировки своего продвижения к дому, перепрыгивая с кроны на крону, он должен был как-то к этим деревьям подойти, а значит, оставить возле них свои следы.
Но следов на снегу туда не было. Он видел только обратные следы.
Обозначить для себя лично и объяснить четко и ясно словами связь, которую имело то давнее венгерское происшествие и эта странная могила на заброшенном кладбище, Евграф Комаровский тоже был не способен. Если бы он сейчас начал делиться своими сомнениями с Клер, она бы ничего не поняла, и не дай бог еще сочла бы его самого суеверным.
Нет, чтобы раз и навсегда избавиться от сомнений, неясных глухих подозрений и страхов, чтобы убедиться самому – он должен вскрыть могилу Темного и взглянуть на его труп.
– За дело, снимите крышку с саркофага, – приказал он своим стражникам.
Но те испуганно переглянулись и не двинулись с места, возможно, впервые не подчиняясь генеральскому приказу. А толпа крестьян уже голосила, умоляя и заклиная. Староста снова бухнулся на колени и, когда Комаровский сам один направился в склеп, буквально вцепился как клещ в его охотничьи сапоги. Евграф Комаровский очень осторожно освободился из старческой хватки, отодвинул старосту и вошел в часовню. Под его сапогами хрустели мертвые насекомые, которых на каменном полу словно еще прибавилось.
Он оглянулся – крестьяне приблизились к часовне, но внутрь никто не заходил. Только Клер и Гамбс стояли на ее пороге. Комаровский снял свой редингот, отдал его Гамбсу, засучил рукава белой рубашки и примерился – каменная крышка саркофага выглядела толстой и очень тяжелой.
Он больше не просил никого помочь ему в этом деле. Сам уперся руками в крышку и, напрягая мышцы, начал медленно двигать ее вбок.
Камень заскрежетал. Даже могучему Комаровскому это давалось с трудом, но он не отступал.
Крышка медленно сползала, открывая темную щель, что все ширилась, ширилась…
Крестьяне завыли, заскулили от ужаса. Некоторые опрометью бросились прочь с кладбища, но другие остались.
Комаровский толкнул камень изо всех сил, толстая крышка под собственным весом сдвинулась, перевесилась и встала на ребро, ударившись о стену саркофага.
Он заглянул в него и едва не отпрянул. Но справился с собой.
Внутри каменного гроба – гора мертвых червей.
Комаровский сначала подумал, что только они там и есть, а потом увидел в груде дохлых насекомых…
– О боже, – прошептала Клер, она тоже подошла к саркофагу.
Под покровом червей, словно под погребальным пологом, покоилась нетленная мумия мужчины с изуродованным ликом, облаченная в бархатный черный камзол, расшитый серебром – костюм явно немодного покроя в 1813 году.
Труп не сгнил и не рассыпался в прах, тело мумифицировалось.
Но это было еще не все.
Среди дохлых червей в ногах трупа лежала маска из бересты, похожая формой на морду оленя с прорезями для глаз. Рога маски оленя были сделаны из сухих ветвей. На ветвях извивались живые красные черви. Они выползали из глаз берестяной маски и валились в груду своих мертвых собратьев на дно саркофага.
– Тело в гробу, что и требовалось доказать, – хрипло объявил Комаровский, хотя… он ожидал увидеть обычный истлевший труп, а не эти странные пугающие мощи в камзоле среди груды червей. – Можете все сами убедиться и…
За стенами часовни послышался шум – стук колес, лошадь испуганно заржала, захрапела, раздались истошные крики:
– Прочь с дороги! Прочь!
И в часовню ворвался Пьер Хрюнов, облаченный уже не в атласный халат, а в дорожное платье, пребывающее, однако, в сильном беспорядке, словно он одевался в великой спешке. Да и сам толстяк Хрюнов был белый, как полотно, в полном смятении чувств.
– Что вы делаете, граф?! – заорал он на Комаровского. – Как вы посмели вскрыть могилу? Кто вам позволил?
– Властью, данной мне государем как командиру Корпуса внутренней стражи, в целях розыска и дознания я вправе производить подобные действия, если на то не имеется возражений ближайших родственников покойного, – отчеканил Комаровский. – Как я выяснил, таковых у Арсения Карсавина не имелось, а вы, мсье Пьер, никакой ему не родич, как сами мне в том признались.
– Прочь! Не сметь его трогать! – Хрюнов бросился к саркофагу, упал на колени. – О нет… нет… Я не дам, я не позволю… Я умру здесь, как пес, у твоей могилы, но не дам издеваться, костьми лягу…
Он погрузил свои руки в дохлых червей, обнял ноги мумии и, наклонившись, буквально приник, прижался к ним своим толстым бледным лицом, что-то шепча, словно умоляя или успокаивая мертвеца… или прося у него прощения…
Клер увиденное потрясло.
Особенно ее поразило лицо Хрюнова. Как оно изменилось! Он представлял сейчас разительный контраст с полукомичным типом – изобретателем корсетов от рукоблудства.
Она подумала – вот здесь он настоящий. И он страшен…
– Когда закончите лобызать стопы своему батюшке, – холодно объявил Евграф Комаровский, – ответите мне правдиво на вопросы, от которых вы уклонились во время нашей прошлой беседы.
– Я вам ничего не скажу! Не дождетесь! – Пьер Хрюнов обернулся, по его толстым щекам текли слезы. – Как вы могли… как вы посмели потревожить его прах… Мой драгоценный… любимый… мое сокровище. – Он снова приник к мумии Темного. – Я не дам тебя на поругание, я не позволю им… я клянусь тебе, как и раньше обещал… Пошли все вон отсюда! Это моя земля! Я здесь хозяин! Часовня и могила на моей земле! Вы не смеете здесь распоряжаться! Творить бесчинства и надругательства над прахом усопшего!
– Что означает оленья маска из бересты с рогами? – спросил Евграф Комаровский. – Зачем вы, когда хоронили своего отца, положили ее в его гроб?
Но Пьер Хрюнов не ответил ему. Он все бормотал тихо, обращаясь к мумии, гладил ноги трупа, окунаясь в море дохлых червей, касался сухих корявых веток, имитировавших рога.
Клер поняла, что он близок к истерике и они от него толка сейчас не добьются.
В сумрачный склеп вновь заглянуло закатное солнце – как и в первое их посещение. И гроб с червями и трупом в черном камзоле потонул во мраке, а вот статуя Актеона купалась в оранжевом закатном свете.
Каменный Темный смотрел прямо на Клер.
Глава 19
Логово
– Мадемуазель Клер, я сейчас отвезу вас с Христофором Бонифатьевичем назад, в Иславское, – объявил Евграф Комаровский, когда они оставили Его Темную Светлость Пьера Хрюнова подобно псу сторожить останки своего отца в склепе. – А сам поеду по одному неотложному делу.
– Солнце садится, – заметила Клер, глядя на багровый умирающий закат. – Вам обязательно ехать по вашему делу сейчас, на ночь глядя?
– Да, как только я отвезу вас обоих в имение. – Комаровский кивнул. – Жаль, Христофор Бонифатьевич не смог в саркофаге осмотреть останки Карсавина при помощи своих врачебных инструментов. Мумия прекрасно сохранилась, и мы бы имели представление, как именно он был убит. Лицо у него сильно изуродовано. И это не следы гниения, это раны.
– Я был крайне удивлен, что в столь жестких погодных условиях, при сырости и влаге, труп в таком хорошем состоянии, – заявил Гамбс. – В гробу целая куча червей, но труп ими не тронут, наоборот, его присутствие будто для них смертельно ядовито, и они дохнут тысячами.
Они втроем сели в экипаж, Комаровский – за кучера, уступив удобное место рядом с Клер немцу-управляющему.
– Евграф Федоттчч… Гренни. – Клер отчего-то испытывала сильнейшую тревогу в душе. – А куда вы поедете? Что за дело неотложное, которое не может подождать до утра?
– Я хочу взглянуть на его дом. – Комаровский обернулся. – На пепелище, на все, что осталось от дома Темного. Имение Горки рядом с селом Домантовским, насколько я понял из планов землеустройства и доклада моей стражи, порасспросившей крестьян. Земли Иславского и Горок граничат, Карсавин был ближайший сосед обер-прокурора Посникова, его земли как бы окружали Иславское, если учесть расположение прудов и павильона. Однако Посникову, единственному из соседей-помещиков, Карсавин в завещании наследства не отписал.
– Вы хотите отправиться один в его дом ночью? – воскликнула Клер. Она внезапно сильно испугалась – чего?
– Завтра у нас много других дел, мадемуазель Клер.
– Я поеду с вами. И герр Гамбс… Христофор Бонифатьевич. – Клер почти умоляла немца-управляющего. – Вы же сами убедились, там, в склепе, эта могила… она очень странная и… пугающая… Нет, нет, мы просто не можем отпустить графа туда одного ночью – в это логово!
– Мадемуазель Клер, нет нужды беспокоиться. – Комаровский остановил экипаж на дороге. – Вы устали, вам надо обоим отдохнуть, утром я вам все подробно расскажу.
– Вы словно хотите сами себе что-то доказать. – Клер волновалась все больше. – Или убедить себя в чем-то. Поэтому вы едете туда ночью один… И не хотите поделиться с нами своими сомнениями или подозрениями. Но это ладно, это как вам угодно. Но я не отпущу вас туда одного. Я поеду с вами в Горки. Не забывайте, вы безоружны. А у меня пистолет, и он, между прочим, теперь надежно заряжен.
Евграф Комаровский смотрел на нее так, что деликатный управляющий Гамбс открыл свой саквояж и начал рыться там, погрузившись в свое занятие с головой.
– И вы умеете стрелять из своего пистолета, – произнес Евграф Комаровский, улыбка его была мягкой и снова какой-то потерянной. – Я под вашей надежной защитой, Клер?
– Как и я под вашей, Гренни.
– А у меня, к счастью, как раз полный коробок новейших серных английских спичек. – Гамбс торжественно извлек из саквояжа серники. – И спирт в склянке. Быстро темнеет, когда доедем до Горок, сделаем факелы из подручных средств, чтобы освещать себе путь в этом, как вы метко выразились, логове.
До Горок доехали в августовских сумерках – на западе на линии горизонта опять словно в костре догорали багровые угли. Тучи душили закатный свет, и вся округа выглядела как дикий мрачный пейзаж на картине – заброшенные, заросшие ковылем поля, черный лес – или то был парк разоренного и сожженного имения Горки?
Миновали село Домантовское – когда-то богатое, торговое, оно превратилось в безлюдный призрак: завалившиеся избы, заросшие кустами дворы, сгнившие плетни. Ни огонька в черных окнах, ни души.
– Село принадлежало Карсавину, душ крепостных у него было немало, все они сгинули кто куда, – заметил Комаровский. – Новых охотников селиться в этом месте рядом с Горками, видимо, за все годы так и не нашлось.
Сразу за околицей въехали в лес-бурелом, затем началась длинная аллея. Совсем стемнело, даже луна пока еще не явила себя августовской ночи. И в этой кромешной темноте они достигли пепелища.
На фоне темного неба – черный силуэт сгоревшего дома, половина которого вообще лежала в руинах.
Они остановились, нашли две длинные сухие ветки, Гамбс достал из саквояжа корпию, что возил с собой в качестве бинтов, смочил спиртом из склянки, и они сделали два факела.
При их свете приблизились к сгоревшему жилищу Арсения Карсавина, подожженному дворней. За тринадцать лет пепелище даже не заросло травой – Клер видела выступающую из ночного мрака груду обугленных бревен и камней, месиво из штукатурки, лепнины, обломков мрамора. Они осторожно шли по пепелищу – Комаровский первым, освещая путь факелом.
Впереди высились руины с обрушившейся крышей. Часть стены охотничьего зала или гостиной.
Клер замерла. На участке стены все еще сохранились обугленные черные охотничьи трофеи, некогда украшавшие зал – морды-чучела мертвых оленей с ветвистыми рогами. Их было так много… А другие обугленные чучела валялись среди пепла и бревен – черные рога, словно корявые сучья…
Клер вспомнила, что рассказывал им Ваня – сын белошвейки – об увиденном им в зимнем лесу. О голове-чучеле оленя на ветвях дерева, где был повешен обезглавленный труп. Но та оленья голова от пожара не пострадала. Эти же в руинах зала превратились в головешки с рогами. Значит, то чучело не могли взять с пепелища…
– Здесь он жил, наш охотник Актеон, у которого не было Артемиды, – заметил Евграф Комаровский, водя факелом, чтобы лучше разглядеть руины зала. – Такое ощущение, что после давнего пожара все так и осталось, здесь никто не рылся в пепле в поисках несгоревшего добра, все так и бросили.
Он повел факелом в сторону, и что-то блеснуло в кронах темных деревьев – за помещичьим домом в глубине парка скрывалось еще какое-то строение. Они медленно через пепелище направились туда, шли среди деревьев по заросшей аллее. Тьма сгущалась.
Клер то и дело оборачивалась. Ей все казалось… словно кто-то смотрит ей в спину из лесной чащи. Она оглядывалась с замиранием сердца, готовая увидеть что угодно… Услышать хруст веток, как у беседки, тот хриплый вздох за спиной…
Она изо всех сил приказывала себе не праздновать труса, не поддаваться всеобщему темному мороку, что окутал окрестные места, однако после посещения склепа, после каменного гроба, полного червей, и его изуродованного лика она…
Нет, нет, нет! Она не поддастся! Все это вздор!
Они вышли к заброшенной, полуразрушенной оранжерее. Пожар ее не тронул. В свете факелов стал виден каркас высокого купола, где кое-где даже сохранились стекла. Медленно ступая, они вошли под своды оранжереи. Стены – решетчатый каркас и витражи из синего и зеленого стекла, изумрудные блики в свете факелов и буйство растений.
В заброшенной оранжерее цвели цветы, разрослись кусты, клубника оплела грядки, раскинув усы свои далеко на садовую дорожку. Растения, которым на ограниченном пространстве оранжереи было мало места, душили друг друга и тянулись вверх, вверх, к свету, вываливались зеленым потоком из выбитых оконных проемов, протискивались даже в трещины в стекле витражей.
– Так и прет здесь все из земли, как на дрожжах, – удивленно заметил Комаровский.
– Словно земля хорошо удобрена до сих пор. – Гамбс внимательно, через очки оглядывал оранжерею. – Я вижу здесь некоторые виды цветов, нехарактерные для здешних мест, оранжерейные, а вон смотрите, это же ананас! И мороз русский ему не помеха.
Освещая себе путь факелами, они достигли центра оранжереи и встали прямо под куполом. Небольшая площадка – в дальнем конце ее горой навалены сломанные деревянные то ли лавки, то ли ложа.
Клер подошла ближе – все поломано, но дерево крепкое, дуб темный. И на поверхности деревянной много еще более темных застарелых пятен и потеков. А к дереву прикреплены истлевшие от времени кожаные ремни, поручни-браслеты. И еще что-то громоздится за ними…
– Черт возьми, это дыба! – воскликнул Евграф Комаровский. – Пыточный инструмент. А это скамьи с ремнями для порки… И все кровью, въевшейся в дерево, залито… Что здесь творилось среди всей этой чертовой ботаники?!
Перешагивая через деревянный мусор, он приблизился к опрокинутому бюро из дорогого красного дерева – гнутые ножки его были сломаны. Однако крышка бюро, когда он попытался сдвинуть ее верх, оказалась заперта. Тогда ударом ноги он просто проломил ее, затем ударом кулака расширил пролом.
Они увидели внутри разрозненные листы бумаги. Комаровский доставал их – текст на французском…
Несчастная Жюстина должна была опасаться…
Среди листов попадались и гравюры – Комаровский глянул на них и тут же смял в кулаке, но Клер успела заметить – там были изображены голые люди в ужасных непристойных позах, дикая, разнузданная оргия, изощренный разврат.
– Роман «Жюстина» маркиза де Сада, ходивший в списках, – хрипло объявил Комаровский. – Вот что это такое, нелегальная печатная копия, он никогда не издавался. Я в Париже такие видел, маркиз уже сидел в тюрьме в те времена.
– Да, вот и титульный лист, – герр Гамбс наклонился к бюро и вытащил пачку бумаг. – Маркиз де Сад… Слышал я, что он был храбрым воякой в Семилетней войне, получил чин полковника. А затем его арестовали и едва не казнили по обвинению в изнасиловании женщин, а потом то и дело арестовывали за насилие, заключали в тюрьму, судили, он откупался и писал, писал…
– Я читал его. – Комаровский помолчал. – Всегда думал, следует ли считать и его настоящим писателем? Чему он учил? Абсолютной свободе, не скованной ни моралью, ни религией, ни законом. Мадемуазель Клер, как вам такая философия? Вашим друзьям Горди и Перси Шелли, атеистам и бунтарям, она была близка, не говоря уж о вашем отчиме – анархисте Годвине.
– Де Сад культивировал насилие и жестокость. Мои друзья и отчим исповедовали абсолютно другие идеалы свободы, Евграф Федоттчч, – парировала Клер.
– А разве свобода может быть разной? – усмехнулся Комаровский. – Она одна – либо есть в абсолюте, либо ее нет, раз ограничения.
– Что-то выпало, подождите. – Клер нагнулась и подняла с земли еще один листок – обрывок письма на французском, прочла вслух: – «Мой дорогой и бесценный друг Арсени, жаль, что вы так быстро покинули Париж. Здесь в якобинском гнезде происходят сейчас на моих глазах удивительные вещи, возможные лишь в нашу великую революционную эпоху торжества полной анархии. Вы, Арсени, не насладились ими в полной мере, но, возможно, вы вернетесь, и мы еще увидимся с вами, мой бесценный друг, и поговорим, как прежде, и предадимся сладким безумствам плоти… Моя пьеса „Соблазнитель“ имела грандиозный успех в театре, посылаю вам первый ее экземпляр с дарственной надписью. Вы всегда были самым тонким критиком, почитателем моих произведений. И вы же, Арсени, являлись самым любимым моим учеником. Возвращайтесь в Париж, наши возможности будут неограниченны – до меня дошли слухи, что меня в самом скором времени хотят назначить революционным комиссаром…»
– Пьесы маркиза де Сада ставились на сцене после того, как Бастилия пала и он получил свободу, – заметил Комаровский. – Кровь, смерть, казни, гильотина и театр каждый вечер, собиравший толпы зрителей, – я помню, я был в Париже в то время. Мы, весь дипломатический корпус, вместе с послом, чиновниками коллегии, их женами и детьми сидели, запершись в русском посольстве в осаде, ждали штурма и погрома каждую ночь. Из охраны был только я один, зеленый юнец-дипкурьер, да мои пистолеты и шпага…
– Арсений Карсавин водил знакомство с маркизом де Садом, это письмо тот написал ему. – Клер вручила ему обрывок письма. – На тех подпольных гравюрах из «Жюстины», что вы так быстро скомкали, те же самые орудия пыток и истязаний, что и здесь в оранжерее.
Евграф Комаровский высоко поднял свой факел.
– Это не просто оранжерея, – ответил он. – Как и Охотничий павильон, она была построена сначала, возможно, как парковое сооружение, но потом… здесь происходили вещи, не предназначенные для посторонних глаз. И да, Христофор Бонифатьевич… здесь все как-то подозрительно хорошо растет, словно земля была щедро удобрена… Как на кладбище. – Он о чем-то думал. – Мы сюда непременно еще вернемся при свете дня. Но сначала нам надо понять все конкретно и разобраться. Мне вчера документы пришли из жандармского архива. Я их лишь мельком смотрел, не вникая, в них подробности о расследовании убийства Карсавина. Завтра утром мы с вами их детально изучим.
– Почему завтра? – спросила Клер. – Сегодня. Как можно сейчас нам всем просто так отправиться спать, после того как мы побывали в его логове, здесь, и столько всего увидели важного для нашего собственного расследования, правда, герр Гамбс??
Комаровский и Гамбс переглянулись.
– Ваше желание – закон, мадемуазель Клер, – объявил Комаровский. – Сегодня так сегодня. Вся ночь у нас впереди.
Глава 20
Его портрет и жандармский архив
Охотничьего павильона достигли при первых признаках надвигающегося ненастья – в небе вспыхивали зарницы, ночная гроза стремительно накрывала окрестности.
– Бумаги архивные бумагами, но сначала ужинать, – скомандовал Евграф Комаровский, пропуская Клер вперед в распахнутую денщиком Вольдемаром дверь павильона. – Милости прошу.
Уже падали с темных небес первые крупные капли дождя, заметно похолодало, а потом и ветер сильный поднялся, взбаламутив гладь тихого пруда. На лице Вольдемара, когда он узрел Клер, входящую ночью в павильон, появилась все понимающая мудрая змеиная улыбка слуги, однако он увидел всходившего по ступенькам следом за парой управляющего Гамбса и стал моментально серьезен и деловит. На приказ Комаровского накрывать на стол ужинать забормотал, что сей момент, у него все готово – как чувствовал, куру и куренка на вертеле в очаге зажарил и ягод в деревне купил и репу. Он кинулся зажигать свечи по всему залу – толстые, восковые, они были прилеплены к мраморной каминной доске и красовались на старых клавикордах и на столе, на подоконниках.
Кто-то тихонько кашлянул у Клер за спиной. Она оглянулась – Вольдемар подкрался.
– Мамзель, соус… я соус варить. – Он изъяснялся на ломаном русском, воображая, что англичанке так будет понятней. – Смородина… вы совет мне дать на кухне, а? Насчет соус к куренку? – Он указал на кухню, потом скосил глаза на беседовавших Комаровского и Гамбса и вдруг подмигнул Клер.
Она прошла через зал следом за ним на небольшую кухню с печью, обложенной белыми изразцами, и очагом.
– Мамзель, вы ведь шпрехен зи дойч? – выпалил шепотом Вольдемар.
– Ya, а вы говорите по-немецки? – удивилась Клер, переходя на другой язык.
– С юных лет, как граф меня к себе в услужение взял, вызволив из острога, где сидел я безвинно за драки и карточное шулерство, учил он меня германскому языку вместе с Христофор Бонифатьевичем. – Вольдемар изъяснялся на немецком бегло. – Специально тайно, чтобы я речи иноземные слушал, когда он покойного нашего государя сопровождал в Вюртемберг, в Вену, в Баден к его царским родственникам. Мамзель, взгляните сюда. – Вольдемар извлек из кармана своей бархатной ливреи миниатюру.
Клер увидела изображенного на ней Евграфа Комаровского в парадном генеральском мундире с золотыми эполетами, орденами и алой орденской лентой. На его губах была та самая мягкая улыбка, что так шла ему, только вот его серые глаза на портрете художник изобразил темными.
– Мамзель, каков, а? – жарко зашептал Вольдемар по-немецки, тыча ей миниатюру чуть ли не под нос. – Из сундука я сей портрет его взял. Красавец! Как наденет мундир, нет его краше при дворе – такой мужчина, мамзель. Это он здесь все в рубище, в рединготе своем старом ходит, у него ведь цивильного модного платья почти вовсе нет – он же всю жизнь в военной форме. Грозный он, суровый порой, но это маска у него такая. Благородное сердце! Смелый! Себя никогда не жалел он ради людей. Вон недавно наводнение в Петербурге, он при государе в Зимнем дворце был, а вода как из Невы хлынет! Весь город разом залила. Народу утопло! Государь как увидел все из окна дворца, сразу за штоф. Он ведь всегда это самое… злоупотреблял наш государь-то прежний, граф у него за границей бутылку отнимал, чтобы перед иностранцами не осрамиться… А в наводнение растерялся совсем государь, и Милорадович – товарищ графа и губернатор столицы – тоже растерялся малость. Потому как стихия! Так государь говорит графу: назначаю тебя военным губернатором – спаси народ мой бедный, горожан. И наш-то с вами мин херц… он в ледяной воде ноябрьской где по пояс, где по грудь, а где и вообще вплавь…
– Как в Тильзите? – взволнованно спросила Клер.
– Какой там Тильзит! В сто раз хуже! Стихия, вода ледяная, ноябрь, Нева. Народ тонет. А граф стражников собрал своих спасать утопающих. Лично спасал людей он! Его бревно тяжелое к стене дома приперло, потоком воды его несло, как ему живот не пропороло!
И на Кавказ он один ездить не боится, горцев диких князя Дыр-Кадыра уговаривает, усмиряет словесно. А там ведь пулю в горах получить проще некуда. Как на Кавказ ехать, все наши господа в кусты сразу – только он один да генерал Ермолов не боятся. И еще я вам хочу сказать – самое важное, чтобы вы знали, какой он человек, какой души, какого характера… Потому как он к вам тоже всей душой своей расположен, как ни к кому доселе, и… тут уж лучше Гете – поэта германского – не скажешь: В моих… то есть в его мечтах лишь ты носилась, твой взор так сладостно горел, что вся душа к тебе стремилась и каждый вздох… каждый вздох его мамзель!.. К тебе летел![22]
– Вы и Гете знаете, надо же, вы само просвещение. А что самое важное? – спросила Клер, вспомнив, как видела через окно на торсе Комаровского плохо заживший шрам, вот, значит, как он получил ту рану.
– Поэтов я всех из песенника знаю, я и вам на гармони сыграю, если пожелаете! – воскликнул Вольдемар и сразу зашептал снова: – Его сиятельство граф вашего бывшего мужа… ухажера, английского поэта на дуэль бы вызвал из-за вас. Сам мне признался в подпитии – за то, что ваш бывший ребенка у вас забрал и горе вам причинил великое. Мин херц бы его за такие дела на дуэль! Только с покойником-то ведь стреляться невозможно. Но это чтобы вы знали. Какой он человек. Он бы и за границей вашего обидчика достал. И здешнего урода, что зверствует и на вас смел покуситься, он из-под земли выроет. Он для этого здесь и остался – чтобы защитить вас, потому что он… Нет, тут лучше поэта Гете опять не скажешь – душа в огне, нет силы боле…
– Ты чего здесь? Чего разошелся?
В дверях кухни, опершись обеими руками о дверные косяки, стоял Евграф Комаровский.
– Меня мамзель соусу аглицкому научила смородинному к жаркому, – тут же нашелся верный Вольдемар и состроил Клер большие глаза – мол, сугубо приватно между нами сей наш разговор.
В следующий миг он уже порхал по залу, накрывал на стол, извлекая посуду из походного графского поставца. А гроза за окнами павильона уже бушевала. Молнии освещали черное ночное небо, деревья под ветром колыхались, плодя тени и мрак, что становился в промежутках между молниями словно гуще.
Клер подошла к окну, смотрела на пруд, вспененный ливнем, на статую на том берегу. Думала о том, что сказал ей Вольдемар, показывая портрет графа при полном параде. И вдруг вспомнила грозовую ночь на вилле Диодати, когда молнии полыхали и ливень заливал берега Женевского озера, а Байрон и Шелли, напившись вина, раздевшись, в одном исподнем выбрались на крышу виллы и читали под аккомпанемент молний и стихий свои стихи – Байрон «Чайльд Гарольда», а Шелли оды природе… А потом каждый из них забрал свою женщину в спальню – Шелли жену Мэри, а Байрон ее, Клер, – и целовал ее страстно под сполохи молний и раскаты грома…
Байрон будто присутствовал здесь. Он смотрел на нее из темного стекла, словно из зеркала. И прогнать его образ Клер не могла.
Читать бесплатно другие книги:
