До встречи в следующей жизни Ефимова Юлия

Глава 5. Всем шампанского

В кают-компании на ужин были накрыты три больших круглых стола. Белые скатерти сияли чистотой, красивые красные салфетки, уложенные в бокалы одинаковыми, как братья-близнецы, пирамидами, делали столы праздничными, а столовые приборы блестели так, словно ждали сорок, чтобы они унесли их в свои гнезда.

За правым столом уже сидела именинница тетя Серафима с молодым мужем Робертом и вечно депрессивным сыном – прыщавым подростком Богданом. Лизу даже передернуло от отвращения к своим родственникам, и, когда притворно улыбающаяся Серафима начала махать приветственно рукой, пришлось сжать зубы, чтобы не показать своего раздражения. Одна мысль спасала, что она все же будет не одна в эти выходные и надо лишь немного потерпеть.

– А вот и наши любимые Сиротины пришли! – радостно завизжала тетя Серафима и кинулась обнимать всех поочередно. Первым на правах старшего брата, конечно, был отец, но Лизе показалось, что даже он немного сморщился от натиска и лобзаний сестры. Сегодня она была какая-то особенно возбужденная. Мать же, не изменив своего ничего не выражающего лица, просто добавила дежурную улыбку, даже не пытаясь скрыть брезгливости.

Когда приветственные поцелуи были закончены и все уселись за красивый стол, Лиза огляделась. Сразу стало понятно, что если они были знакомыми друг другу людьми, то за соседними столами сидели люди, чужие друг другу. Неловкость там можно было резать ножом, такой сильной и объемной она была. Теплоход уже несколько часов как отправился в путешествие, но люди проводили это время в основном в своих каютах, устраиваясь на новом месте. Вообще, Лиза заметила такую деталь: когда люди заселяются в гостиницы или места, где им предстоит жить некоторое время, они словно метят территорию. Им надо немного привыкнуть к месту, сместить красиво лежащее полотенце, помять натянутую кровать и наконец разложить вещи по номеру – в шкаф, на кресло, стол. Словно бы этими действиями они делают чужое место своим, обозначают, так сказать, свою территорию.

Их стол был самым густозаселенным, за ним уместилось шесть человек, трое – это Лиза с родителями и трое из семейства тетушки Серафимы Жженовой. Это была фамилия ее первого мужа, которую она не меняла, а с нынешним мужем и вовсе поделилась ею. «Мы все должны носить одну фамилию: и я, и Богдан, и ты, – сказала тогда тетушка новоиспеченному мужу Роберту, как только они собрались пожениться. – Так как я поменять свою не могу, придется слишком много исправлять документов, то это сделаешь ты». Вот так она показала своему мужу, который был моложе ее на пятнадцать лет, что тот, кто платит, того фамилию и носят. Хотя, женившись на женщине – владелице крупной фармацевтической компании, молодой и никчемный бухгалтер не возражал и, казалось, только радовался всему, что с ним происходило. Он сразу бросил работать, стал увлекаться конным спортом и гольфом, словом, наслаждаться новой, ранее не доступной ему богатой жизнью.

Тетя Серафима все заработала сама, ничего не получив от своих прежних браков. Она была женщиной сумасбродной, сильной и нагловатой. Это позволяло ей добиваться успехов в мире мужчин и делать бизнес наравне с ними, но делало ее отвратительной для окружающих. Лиза тетю уважала, но не любила и даже насмехалась над ней, правда, исключительно в душе или, на худой конец, за спиной.

Вечер уже начинал раздражать, и хотелось острых ощущений, но их она пообещала себе на вечер, а пока продолжала наблюдать. Их было за столом шестеро, по сути чужих людей, но номинально они все же были родственниками. Серафима веселилась уж сильно нарочито и налегала на шампанское, отмечая свои пятьдесят, зло подшучивала над относительно молодым мужем Робертом, который постоянно сидел в своем новеньком телефоне, переписываясь с кем-то, и даже не делал вид, что ему весело.

Богдан, пятнадцатилетний пацан с кучей прыщей и комплексов, с ненавистью смотрел по сторонам, а особенно на своего отчима.

Папа ради родной сестры единственный поддерживал ее веселье, вспоминая их совместное детство.

Мама. Лиза снова вспомнила ее разговор по телефону, подслушанный пять минут назад, и еще раз взглянула на эту незнакомую, как ей сейчас казалось, женщину. Красиво уложенные волосы ярко-рыжего цвета, голубое летнее платье, обтягивающее фигуру, которую мама сохранила к сорока пяти годам, и огромное безразличие в глазах. Именно это безразличие когда-то оттолкнуло дочь от матери, но сейчас в свете подслушанного случайно разговора ей уже казалось, что это не безразличие, это страх.

Лиза пошла покурить перед ужином и, найдя себе на корме, как ей показалось, укромное место, смачно затянулась.

– Я боюсь, – услышала она мамин голос совсем рядом и аккуратно выглянула на боковую палубу. – Я устала, я очень устала от этого, – вновь сказала мама в телефон. – Обещай мне, что это последний раз, обещай. Иначе я за себя не отвечаю.

Видимо, ее собеседник убеждал, потому что мама долго молчала, но после добавила:

– Что я сделаю? Пойду в полицию и все расскажу. Я устала бояться. Пусть, – последнее слово мама уже прокричала, эмоционально сбросила звонок, чуть не выронив телефон из рук, и быстро направилась в каюту.

Лиза не могла до сих пор никак интерпретировать этот разговор, хотя, возможно, просто не хотела, потому и сейчас, выкинув из головы мысли о маме, стала рассматривать соседние столы.

Оба: и правый, и левый – были накрыты на пятерых, видимо, это стандартная сервировка для данного путешествия, и для стола, где сейчас сидела Лиза, просто сделали исключение. Внимание девушки привлекла грузная престарелая дама с черными, почти гусарскими усами и голубыми тенями. Ее сморщенное лицо, на которое был нанесен чересчур яркий макияж для дамы такого возраста, имело выражение, будто она знает на этой планете все. Женщина была ярко, но бедно одета. Было видно, что вещи, которые она надела на ужин, отпраздновали уже не один десяток лет. «Откуда у нее, интересно, деньги, на это путешествие?» – подумала Лиза и переключилась на ее соседку.

Насколько была уверена, как ей показалось, девяностолетняя бабуля, настолько выглядела растерянной ее сиделка. Лиза так и не решила, кем она является для раскрашенной, возможно даже родственницей, но про себя все же назвала ее сиделкой. Девушке было лет двадцать пять, она была низкой, как говорят в народе, сбитой, с копной каштановых волос, заколотых на длинную спицу – заколку в японском или китайском стиле, Лиза не разбиралась. Но заколка – единственное, что было красивого в наряде девушки. Шелковый шарфик, к примеру, на ее шее в тридцатиградусную жару выглядел комично. Рядом с дамой девица смотрелась простушкой, словно служанка рядом со своей госпожой, даже несмотря на генеральские усы последней.

Также за их столом сидел молодой человек лет тридцати пяти, он был один, не общался со своими соседями и не отрывал взгляда от телефона, что-то усиленно там рассматривая. Смотрелся он довольно странно, один, молодой и ко всему происходящему безразличный, словно его какая-то повинность заставила прибыть на этот теплоход. Лиза даже почувствовала в нем родную душу, которую принудили к такому времяпровождению, но тут же одернула себя: слишком прост он для такой, как она.

Другими соседями за их столом были пара из тех, что постоянно милуются и по-юношески держатся за руки, хотя им перевалило за тридцать. Такие еще любят называть друг друга разными уменьшительно-ласкательными животными, от мышек до тигрят.

Лиза понимала, почему эти любители сюсюкаться со своей второй половинкой делают это нарочито, на людях, так, чтобы их видели все. Она была уверена, что таким показушничеством они словно хотят прикрыть черные дыры в своих отношениях, измены и, возможно, даже домашнее насилие, но им важно показать другим, что у них все хорошо. Словно, убедив окружающих, они убеждали сами себя и начинали свято в это верить, называя друг друга «зая», «солнце», «моя» и другими, как считала Лиза, мещанскими словечками. Она не успела рассмотреть третий стол, потому как на небольшую сцену вышел молодой человек, аниматор из команды теплохода, и, начав говорить в микрофон, заставил всех замолчать и посмотреть в его сторону.

– Добрый день. Приветствую наших гостей на теплоходе «Агата Кристи». Я Герман и буду все эти три дня вас развлекать. Вы любите детективы? Уверен, любите, люди не могут их не любить. Ну а раз наш теплоход носит имя великого автора детективов, то и тур наш будет с этим уклоном. Мы придумали для вас настоящий квест, где вы сможете в самых невероятных местах найти следы преступлений и распутать не одну загадку. Постарайтесь распознать наши уловки и раскусить нас первыми. Сейчас же я предлагаю вам поднять бокалы с шампанским за начало нашего путешествия, – провозгласил ведущий, и девушка-официант внесла в зал поднос с шампанским. Герман первым подхватил с подноса бокал и, пока девушка разносила по столикам остальные, залпом осушил его.

Люди оживились. Веселый ведущий, шампанское и предвкушение путешествия сделали свое дело, гости улыбнулись окружающим какими-то особенными улыбками, выдающими в них эйфорию. Даже Лиза позволила себе отпустить злость на отца и раздражительность на трещавшую все время тетку, а мысль, что путешествие будет не столь ужасным, согрело душу.

Но звон бокалов перебили хрип и звук падающего тела, все вновь обернулись на сцену и увидели на полу корчившегося Германа с пеной изо рта.

Лиза, как гадюку, тут же бросила бокал с шампанским, словно оно даже через стекло могло ее отравить. Этот звон еще больше напугал гостей. Все в оцепенении смотрели на бьющегося в конвульсиях на полу молодого человека.

– Вы что все стоите, делайте что-нибудь, – закричала она, первой придя в себя, и, как только несколько мужчин ринулись к пострадавшему, тот тут же встал, вытер как ни в чем не бывало пену с лица и засмеялся в голос.

– Ну вот вы и попались первый раз, господа, обещаю, что этого в нашем путешествии будет много, и вы еще не раз пощекочите себе нервы.

– Дебил, – сказал в сердцах парень с соседнего стола, и все были с ним согласны. Странным было то, что пять минут назад он очень спокойно что-то читал в своем смартфоне, и перемена поведения от спокойного слона до злого ротвейлера была очень резкой. Но Лизе было некогда разбираться в метаморфозах поведения чужого ей мужчины. Сейчас она смотрела на единственного, кто был ей интересен в этой комнате. Правда, говорят, когда человек напуган или когда смеется, он в первую очередь смотрит на самого дорогого и самого важного для себя человека. Но то, что этот человек не смотрел сейчас на нее в ответ, очень обидело Лизу, особенно после того, как девушка поняла, на кого он смотрит. Кровь прильнула к лицу, и захотелось убить его немедленно, стереть в порошок предателя. Хорошо, что на этой страшной мысли человек, что был для нее почти вселенной, все же направил взгляд в сторону Лизы, улыбнулся уголком губ и чуть заметно подмигнул.

Ну слава богу, Лизин мир вновь встал на место.

Глава 6. Разделение по гендерному признаку чревато

«Как началось все по-скотски, так и продолжается, – думал Женька, разнимая дерущихся дам. – Сначала эта дура, что должна была изображать его жену, мало того, что приперлась зареванная, так еще и никак не могла взять себя в руки и успокоиться».

– Женечка, прошу, только не докладывай начальству, а то я две беды в один день не переживу: и муж изменил, и с работы попрут, – твердила, не переставая реветь, Екатерина, капитан ФСБ, работающая вместе с Женькой в особом отделе.

– Не Женечка, а Дмитрий, – вздыхал он ей в ответ. Ему было страсть как жаль эту дуру, да еще и воспоминания об аэропорте Шереметьево не улеглись до конца в душе, поэтому, можно сказать, он ее понимал. Правда, у Женьки было все проще, то ли потому, что он мужчина, то ли потому, что у него с Лелькой еще дело не дошло до свадьбы и однокомнатной квартиры, которую надо делить, как у Катьки, то ли не было никакой между ними любви.

– А собака, – продолжала она сокрушаться, – Ника, доченька моя, теперь с кем?

– Тут все просто, – рассудил Женька, – с тем, с кем захочет остаться. Мы живем в правовом государстве, и она вправе определиться сама, кто будет сыпать ей корм, – сказал он, обдумывая свои дальнейшие действия и решая: выгнать Катьку, пока не поздно, на берег и нажаловаться, как положено, начальству или пожалеть дуру.

– Ой, горе-то какое, – взвыла еще больше Катька.

– Что такое? – безразлично спросил Женька. – Вспомнила еще, что нажила с сатрапом: черепаха, попугай, ковер?

– Да собака у меня дура дурой, – взвыла девушка, глотая вино из маленьких бутылочек, что нашла в баре номера, – по любому не меня выберет, бесхребетная.

Здесь Женька молча сделал вывод, что даже у самых умных и образованных, да что там, очень смекалистых дам, других в их контору просто не берут, отшибает мозги начисто, когда дело касается амурных отношений, и не важно, любовь это или ненависть.

Разубеждать Катьку он не стал, собака Ника и правда у нее дура, могла и выбрать не того. Один раз он эту животину видел в отделе, и она не производила впечатления существа, способного на поступки.

– Значит так, сейчас ты идешь умываешься и накладываешь себе победный макияж, берешь себя в руки, и мы профессионально отрабатываем объект. Все понятно? – грозно сказал Женька, чтобы коллега хоть немного пришла в себя. – Как тебя по паспорту? – спросил он запоздало.

– Забыгайло, – ответила Катька, – представляешь, взяла фамилию этого урода. Была как нормальная Семенова, нет же, угодить хотела, Забыгайло теперь. Не отмыться еще сто лет от этого говна, – в сердцах выкрикнула Катька и снова заревела.

– Если ты сейчас не придешь в себя, я тебя отправлю дальше ругаться со своим Забыгайло, – Женька еле сдержался, чтобы не выматериться. – Я спрашиваю тебя: что написано в рабочем паспорте?

– А, это, – без энтузиазма сказала Катька, – не парься, я там Катька, а фамилия у нас общая, так что не запутаешься, – шмыгнув, сказала девушка. – Сергеева, не стала я имя менять, у меня там подруга на документах сидит, вот я и попросила оставить имя, так легче.

– Дашь потом номерок подруги, – сказал Женька, поражаясь женской сообразительности. – Мне тоже Евгением лучше живется, прям чувствую: Дима не мое. Как работаю под прикрытием, так обязательно что-то да произойдет. Как думаешь, в имени дело? – вывел он из ступора своим вопросом Катьку. Та, видимо уже выплакав все слезы, сидела, уставившись в одну точку.

– Скотское имя, – не отрывая взгляда от полюбившейся точки, согласилась она, – у меня мужа Димой зовут.

Потом она все же взяла себя в руки, приняла душ и навела макияж, капнув при этом даже чем-то в глаза, и они из красных и опухших превратились в белые и красивые. Женька никогда раньше в связке с Катькой не работал, не доводилось, но был наслышан о ее способностях и успехах. И, честно сказать, даже где-то в душе мечтал работать с ней в паре. Ходили легенды о ее способности вытащить у объекта из кармана карточку от номера и потом положить ее на место, не входя даже в круг общения. Или как она умудрилась на каблуках и в вечернем платье перелезть на соседний балкон гостиницы в городе Сочи и обратно за пять минут, открыв при этом пластиковую дверь балкона за тридцать секунд. Катька считалась лучшей из девушек в их отделе, но, видимо, Женькино профессиональное невезение распространилось даже на нее.

Когда она все же привела себя в порядок, то стала выглядеть просто супер. Каштановые волосы были уложены локонами, сдержанный, интеллигентный макияж и легкое белое платье – все это необычайно шло ей.

– С кем тебе Забыгайло-то изменил? – сорвалось у Женьки при виде красавицы коллеги. – Неужто ориентацию сменил, другого я даже предположить не могу.

Но по Женькиным меркам нехилый комплимент тут же наполнил глаза слезами, которые грозили испортить макияж.

– С моей мамой, – еле выговорила Катька, и ее подбородок опять заходил ходуном.

– Ну тогда понятно, гены, – быстро сказал Женька и, подхватив ее под локоть, направился в кают-компанию на ужин. – Ты только не плачь, мы тебе лучше найдем, только давай отработаем и сразу примемся искать. У меня есть друг – подполковник ГРУ, красавец, умница, а вот жениться не успел, времени не было. Я тебя с ним обязательно познакомлю. Ты только возьми себя в руки и отработай правильно, потому как мне очень надо, начальником хочу стать, можно сказать, это мой последний шанс.

Тогда Женьке показалось, что они с Катькой договорились. Да и поначалу все шло как по накатанной, и майор ФСБ, оперативник специального отдела, даже позволил себе немного расслабиться, но зря. Представление ведущего с пеной у рта, конечно, немного напрягло, но Евгению Бабушка, прошедшему хорошую подготовку, хватило три секунды понять, что это постановка. Пена была ненатуральной, да и корчился он, постоянно подглядывая за реакцией зрительного зала, но это было только начало длинного вечера.

– Миленько, – сказала дама средних лет, как только шок от выходки ведущего сошел и все принялись за действительно вкусный ужин, – я такого не ожидала от речной поездки на теплоходе. Давайте, друзья, знакомиться, нам с вами придется трапезничать вместе три дня, так уж распорядился случай, поэтому комфортнее будет это делать в знакомой компании.

Вообще, это была та самая импозантная женщина, что показывала на их с Катькой «объект» дужками очков на трапе, и то, что они попали со своей подругой в парике за один стол с иностранцем, еще больше настораживало Евгения.

– Согласен, – радостно приветствовал он инициативу, – с Джоном мы уже случайно познакомились на очень крутой и неудобной лестнице, – засмеялся он собственной шутке.

Женька сейчас был сама любезность и обаяние, в отличие от Кати, которая ковыряла вилкой в салате и не собиралась ему помогать. Евгений был в принципе обаятельным молодым человеком и пользовался этим постоянно и в работе, и в жизни. Как говорила мама, со своей хитрой улыбкой и волосом, отливающим рыжиной, Женька мог бы покорить даже принцессу Несмеяну, но они все закончились, а на простушек его обаяние не распространяется. Женька соглашался с родительницей и обещал продолжить поиски принцессы, пока же пользовался своим обаянием на благо родине.

– Так что заклинаю всех, будьте на ней аккуратней, – он взглянул на «объект», словно прося подтверждения его словам, но тот лишь одинаково дежурно улыбался, глядя по сторонам, словно не слыша, о чем говорит Евгений. – Меня зовут Дмитрий, а это моя жена Екатерина.

Катя по-прежнему настойчиво что-то искала в салате, словно именно там она потеряла свою счастливую семейную жизнь. Женьке даже пришлось стукнуть ненадежного компаньона ногой под столом, чтобы она включилась в игру.

– А, да, приятного аппетита, – невпопад сказала Екатерина и, опрокинув в себя залпом бокал вина, вновь заскучала.

– Меня зовут Аделия, – ответила привлекательная дама, – а это моя дочь Аврора.

На этот раз уже дочурка, которую представила женщина, треснула мамочку под столом ногой. Это движение было заметно всем присутствующим сотрапезникам. Женька даже на мгновение засомневался, неужели у него с Катькой получилось так же некультяпно, и решил провести контрудар.

– Вы зачем меня ударили под столом ногой? – спросил он у дочери по имени Аврора, которая сидела напротив него и потому удар ее матери достался Женьке в том числе.

– Я вам отомстила, – ответила та, не моргнув и глазом, – три минуты назад вы так же ударили меня.

– Но у меня нервный тик, и я вас ударил случайно, а вы это сделали специально, – Женька уже вошел в раж. – Вам не стыдно бить больного человека?

– Нет, – ответила нахалка, наконец сняв солнечные очки, которые в ресторане были не к месту по причине отсутствия солнца, и почему-то с вызовом посмотрела не на Женьку, а в сторону ничего не понимающего Джона, продолжавшего спокойно поедать свой ужин. – Меня мама с детства учила давать сдачи. Да, мама? – повернулась она к женщине, представившейся Аделией, которая почему-то виновато потупила глаза, словно сделала что-то лишнее.

– Да, доча, – легко согласилась женщина. – Плохо, что ты вспомнила это только к тридцати годам, но лучше поздно, чем никогда, – рассудила она философски.

– К двадцати восьми, спасибо, мама, что ты еще и про возраст не даешь мне забыть, – казалось, что девушка Аврора сейчас расплачется, и все не понимали почему, даже Катька, перестав искать осколки своей разбитой судьбы в салате и запивать все это большим количеством вина, внимательно посмотрела на окружающих ее людей.

– Всегда пожалуйста, доченька, но это миф о том, что женщина должна скрывать свой возраст. Настоящая женщина всегда, в любом возрасте будет выглядеть изумительно и, наоборот, хвастаться, спокойно говоря, сколько ей лет, – Аделия словно оправдывалась перед дочерью за что-то, но у нее это получалось плохо.

– Ну раз мы все карты открываем и ты сказала, что меня зовут Аврора, – зло сказала доча, налегая на свое имя, словно мать должна была сказать другое. Также девушка по-прежнему как-то боязно косилась на Джона, чем вызывала волнение и интерес Женьки, – то я больше не могу сидеть в этом, – продолжила она и сняла парик, под которым оказалась маленькая шишка русых волос и несколько выпавших потных прядей, которые повисли мокрыми патлами на лицо. Кондиционеры, конечно, работали в кают-компании, но они не справлялись с аномальной столичной жарой.

Словно фокусник, проведя свой ритуал, девушка так посмотрела на Женькин «объект» и так ждала от него какой-то реакции, что даже Евгению стало интересно, и он попытался найти на лице Джона хоть каплю интереса, но безуспешно. Он по-прежнему пережевывал свое мясо по-французски, которое, видимо, было жестковато.

– Ну, в такую жару носить парик – это полный кринж, – сказала пьяно Катюха, по-прежнему налегая на спиртное.

– Согласна, – поддержала Женькину псевдожену Аделия, продолжая закапывать дочь, – я ей сказала: давай подстрижемся и прокрасимся. Не захотела. А чего там жалеть, тонкие и ломкие волосы, в общем-то, непонятно какого цвета.

Катерина уже попыталась войти в дискуссию, как ее перебили.

– Мама, – взмолилась девушка по имени Аврора.

– Давайте вы не будете ругаться за столом и портить настроение другим, иначе мне придется пожаловаться на вас капитану. Я заплатил за это путешествие и хочу путешествовать с комфортом. Если же вы хотите поругаться, выйдите, а лучше закройтесь в каюте, – даже не спрятав свою натянутую улыбку, сказал Джон, и Евгений мысленно зажмурился, понимая, что парень сейчас выступил не к месту, но помогать ему не стал. Люди лучше всего проявляются в экстремальных ситуациях, а в том, что она сейчас возникнет, Женька не сомневался ни на секунду.

– Сволочь, – как-то уж очень от души выкрикнула девушка Аврора и вылила в лицо Джону бокал с шампанским.

Этого уже не ожидал никто, и как при просмотре фильма человек радуется развязке, так сейчас все обратили внимание на их столик в ожидании чего-то интересного.

– Вы сумасшедшая?! – вопросительно закричал Джон от ужаса и начал вытираться салфеткой. Внимание уже всего небольшого зала было приковано к потасовке за их столом, и Евгений оглянулся, чтобы изучить, кто и с каким интересом смотрит на Джона, это тоже было полезно.

«Объект» тем временем встал и, бубня себе под нос ругательства на английском языке, начал вытирать мокрую футболку. Евгений, оглядевшись, выдохнул, решив, что все-таки буря миновала. Девушка Аврора, которая так рьяно отреагировала, сидела за столом и тихо плакала, остальные же просто ее жалели. Но провидение или здравый смысл, а возможно, знание русской души сегодня были не с Джоном, потому как он, почти справившись с потеками, произнес то, после чего надежда на мирное урегулирование стала нулевой.

– Я знал, что русские женщины неуравновешенные, но чтобы до такого. Приведите капитана, – начал грозно командовать американец, но договорить ему не дали, – я хочу пожаловаться и пересесть за другой стол.

Из-за соседнего стола встала именинница, еще недавно было слышно, как гости поздравляли ее с юбилеем, сейчас же женщина уже ощущала себя императрицей, судя по выпитому шампанскому. Дама находилась глубоко подшофе и потому была уверена в себе и своих возможностях. Юбилярша очень ловко ударила Джона по ногам с другой стороны коленного сустава, и тот мгновенно оказался перед ней на коленях.

– Вот ты сволочь, ты кто такой, чтобы рассуждать про русских женщин, – на этих словах она влепила звонкую пощечину ошарашенному иностранцу. – Мы разрешаем говорить про нас так только своим, и то любя, и то не всем, – добавила юбилярша.

– Помогите! – крикнул в испуге Джон. Муж дамы с соседнего стола встал, чтобы ее увести, но она влепила ему по носу кулаком, и он убежал в туалет, стараясь остановить кровь.

Женька поразился, как ловко она управляется с мужчинами, несмотря на худощавость фигуры. И пока он поражался одной, из-за другого стола встала грузная бабуля с усами размером не меньше сталинских и со всего маху пнула по пятой точке Джона, по-прежнему стоявшего на коленях.

– Сукин сын, мой отец воевал не для того, чтобы какая-то шваль русских женщин унижала, – прошипела она и не ушла, а продолжила стоять возле американца, приветственно пожав руку имениннице, ловко усадившей Джона на коленки.

– Анна! – крикнула бабуля девушке, что сидела с ней за столом. – Иди и ударь этого мерзавца, и можешь считать, что в этом месяце ты мне ничего не должна.

Девушка испуганно стала оглядываться по сторонам, словно ища защиты. Евгений видел, как в ней шла борьба между страхом и деньгами, и, судя по тому, что она начала подниматься со стула, деньги, как всегда, победили.

Видя, что официанты медлят, видимо, не знают, как воевать с женщинами, а капитан и вовсе не торопится на помощь, Женька решил вмешаться. Но, заметив это, Аделия, что сидела рядом, остановила его, а сама направилась на казнь иностранца. «Ну хоть одна адекватная женщина», – подумал Евгений, но, как оказалось, ошибся.

– Разрешите, – протиснулась та между усатой старухой и юбиляршей и, подойдя поближе, тонкой женской туфелькой ударила Джону в пах. – Это тебе за пять тысяч евро, – произнесла она непонятные Женьке слова, и он явственно осознал, что пора вмешаться.

– Дамы, прошу вас, – медлить уже было нельзя, Джон потерял всю свою спесь и только скулил. Женька не понимал, как исправлять ситуацию, не пострадав теперь самому. Три воинствующие женщины, объединившиеся в команду, это сила. Иностранец стонал, скорчившись над полом, и уже даже не звал капитана, видимо смирившись с судьбой.

– Вы что творите, прекратите, пожалуйста. Мадам, присядьте за стол, – обратился он к юбилярше, – а вы, в вашем возрасте, как не стыдно бить беспомощного иностранца, – обратился он к усатой старушке. – Ну а вы, Аделия, вам тем более к дочке надо, а не заниматься избиением мужчин. У вас там, я так понимаю, огромные проблемы, и она сама не справится со своими тараканами.

И только ему показалось, что он отбил Джона, как пьяная Катька, встав на стул, громко икая, закричала призывно:

– Иностранец, говоришь, да какая разница, все вы сволочи одинаковые.

Такого предательства от компаньонки он, конечно, не ожидал. Остальные дамы оживились от такого понятного всем призыва, словно только и ждали предводителя данного мероприятия, и пошли бить мужчин, причем сейчас уже всех без разбора. Досталось даже одинокому любителю интернета за соседним столом, который, в принципе, ничего никому не был должен. Но даже он получил шампанским в лицо от милой пухлой девушки Аннушки, сопровождающей бабульку с усами. Возможно, она все же еще надеялась на списание долга и потому сделала что могла.

Отходя и прикрывая Джона, одновременно разнимая дерущихся женщин, майор ФСБ, оперативник особого отдела подумал: раз все так началось паршиво, операция точно псу под хвост и должности начальника отдела ему не видать как своих ушей.

Глава 7. Что такое обман и как после него жить

– Я прошу вас, – говорил капитан твердо, – в письменном виде мне сообщить, что вы, – он обвел странную компанию пальцем, – не имеете претензий ни к кому, а драку считаете недоразумением. И только тогда вечер продолжится, иначе нам придется остановиться в ближайшем населенном пункте и вызывать полицию для оформления протокола. Особенно это необходимо сделать вам, – он показал в сторону юбилярши, у которой, видимо, день рождения не удался, потому что она поливала свои сбитые костяшки пальцев водкой и оттого, как происходила дезинфекция ран, сильно кричала: «Ой-ой-ой!», – и вам, – он теперь разговаривал с Джоном. – Мне международного скандала только не хватало.

Джон уже не улыбался, а молча махнул головой.

– Ну что? – еще раз спросил капитан. – Ищем порт, где мы сможем пришвартоваться, и идем разбираться в полицию или все-таки плывем?

– Плывем.

– Да, ладно.

– Все понятно, – неуверенно разнеслось по залу, и, пока несколько потрепанные участники массовой драки брали у официантов листы бумаги и ручки для написания важного заявления, Аврора выскочила на палубу. Она одна из немногих, кто не участвовал во всеобщем помешательстве, и потому решила, что ее заявление, в принципе, не важно.

Да, Ава однозначно думала, что это было помешательство, иными словами то, что происходило там, в кают-компании, назвать нельзя. Но все же главным разочарованием вечера был Джон Тейлор. И дело даже не в том, что в парике или без него он ее не узнал, дело было в том, что он был не таким, каким она представляла его, когда они переписывались. Там, в Сети, он был смелым и благородным. Да, у него были трудности, но он не просил ни помощи, ни денег, Аврора их сама ему дала. Он цитировал Гете и читал Левитанского, он так мило рассуждал о жизни и восторженно о женщинах. Когда он рассказывал о своей матери, что растила его одна в маленькой квартирке, почти на чердаке, в Бруклине, самом населенном районе Нью-Йорка, то его слова становились настолько пропитанными любовью, что Аврора это чувствовала через экран. Все это очень не сочеталось с каким-то непониманием, когда его хамское отношение к женщинам вдруг не понравилось окружающим. Аврора, в отличие от других, не кинулась бить бедолагу, она внимательно вглядывалась в его лицо, что когда-то казалось ей красивым, и ужасалась. Все, включая мимику, жесты, редкие восклицания и слова, были искренним, он не понимал, что не так, а впоследствии, когда разъяренные женщины стали его пинать, к палитре на его лице добавилась брезгливость.

От этого казавшееся раньше красивым лицо становилось омерзительным, и Аврора уже не понимала, как она могла так влюбиться в этого человека. Тот Джон, который переписывался с ней в интернете, не мог так себя вести.

Сначала Аврора очень расстроилась, когда мама назвала за столом ее настоящее имя, ведь они договаривались не делать этого, но мама была, как всегда, в своем репертуаре и запоминала только то, что считала нужным. Позже Аврора простила ее, видя, что ни на имя, ни на лицо тот, о ком она так много думала, не отреагировал, словно это было для него пустым местом.

Хотя оставался один момент, возможно, он правда под наблюдением и своей и нашей разведки, поэтому не показывает вида, стараясь не подставить ее. Но эта мысль никак не укладывалась в голове Авроры, слишком он был убедителен в своей роли. «Но ведь он разведчик», – вновь шептал внутренний голос, не желая поверить в реальность.

Очень захотелось закурить. Аврора делала это крайне редко, втайне от мамы, в случаях, когда было жалко себя до тошноты. Когда жалость была сравнима с катастрофой, которая уже случилась, и ничего поделать нельзя. Сейчас же было именно такое ощущение в душе.

В детстве Аврора была уверена, что она особенная, что для нее жизнь приготовила какой-то личный праздник, все потому, что она – это она. Аврора любила останавливаться посреди улицы и в этот момент оглядываться вокруг. Вот люди спешат, бегут куда-то, но ей казалось, что они лишь массовка для ее личного фильма. Вон тот парень с шариками был вписан в сценарий ее жизни для того, чтобы она улыбнулась красным сердцам в огромном количестве. Мороженщик для того, чтобы маленькая Аврора, подождав, когда лакомство немного подтает, закатывала глаза от феерии вкуса. Она даже не представляла, что у всех этих людей такая же жизнь, как у нее, ей казалось, что они просто переставали существовать, когда покидали ее орбиту. Ведь этот мир создан исключительно для Авроры.

Но действительность нагнала мечтательную девочку хорошими тычками. Случилось это не сразу, поначалу, взрослея, как цветочек в золотом горшке, девочка чувствовала, что ей уютно и хорошо, но, видно, детей надо готовить к жесткости жизни заранее. Аврора была не готова. Как оказалось, в институте не готова ни к чему: ни к равнодушию окружающих, ни к высокомерному хамству преподавателей, ни к наглой дерзости однокурсников, которые, быстро поняв мягкость характера девушки, сделали ее мишенью для обидных шуток. После этого Аврора обиделась на свой мир, предавший ее, и, судя по всему, мир не заставил себя долго ждать и обиделся на девушку в ответ, не послав ей даже любовь. Это было самой большой болью чувствительной Авроры, она была очень впечатлительной натурой – писала стихи и верила в принца на белом коне. Отец, человек воспитанный и всю жизнь влюбленный в мать, навсегда показал пример настоящего мужчины, и она уже не могла согласиться на меньшее. Аврора искала такого же мужественного и вызывающего уважение молодого человека, но найти так и не смогла.

На носу теплохода, куда проход был запрещен, Аврора решила укрыться и немного вдохнуть запрещенного дыма. Иногда казалось, что ей не нравится курить, а это просто психологический протест обществу, ну и маме в том числе. Возможно, поэтому захотелось покурить именно сейчас, когда она так разочарована Джоном и зла на маму.

Уединенное место было занято, там сидела молодая и красивая блондинка с соседнего стола. Аврора еще в кают-компании обратила на нее внимание. Она не участвовала в драке, но, в отличие от Авроры, получала удовольствие от нее, как от хорошего кино. Было видно, что девушка дерзкая и умная, эдакая современная блондинка, которая очень хорошо знает себе цену.

– Присоединюсь? – спросила ее Аврора, доставая из сумочки сигареты.

– Буду рада, – улыбнулась та, затянувшись новомодной электронной сигаретой, – а то стало несколько скучновато. Богдан вот передумал прыгать.

Только сейчас Аврора заметила мальчишку лет пятнадцати, его она тоже видела на ужине. Парень сейчас стоял у борта и внимательно смотрел на воду.

– А что, есть причина у мальчика? – спросила Аврора, прикуривая.

– А то, неразделенная любовь, наверное, но я не уточняла, если честно. Меня зовут Лиза, – представилась она и по-мужски протянула руку.

– Аврора. А вы с самоубийцей знакомы? – ее немного напрягало маниакальное внимание к воде молодого человека, лишь слегка успокаивало равнодушное отношение девушки.

– Да, это мой двоюродный брат, сын той самой, что, как боевик, разбила себе костяшки в кровь о нос собственного мужа. Очень даже жаль, красивый у него был нос, – смеясь сказала Лиза.

Вокруг было очень красиво, солнце садилось за горизонт, летняя жара отступала, а ветерок просто ласкал тело, одетое в легкое платье. Не хотелось говорить о плохом. В такие красивые моменты люди должны мечтать и целовать любимых, а не рассуждать о попытке суицида.

– А ты замужем? – спросила блондинка Лиза, она и по характеру, и по своей молодости, видимо, относилась к жизни с пренебрежением и юмором, поэтому вопросы задавала прямые, не заморачиваясь.

– Нет, – ответила Аврора честно, – и даже нет мужчины, никакого, даже самого плохенького, даже потенциального.

– А что так? – поинтересовалась Лиза, внимательно взглянув на собеседницу, словно оценивала, способна собеседница на отношения или нет. – Большие запросы были?

– Конечно, – махнула головой Аврора, – еще какие. Мне нужен был как минимум олигарх с ученой степенью и как максимум принц на белом коне.

– А снижать планку не пробовала, ну хотя бы у лошади цвет поменять на черный? – девушка была молода, оттого не смущалась своими не очень корректными вопросами и своим нескрытым сарказмом. Аврора приняла ее правила игры и тоже решила ответить честно и для себя даже несколько эпатажно.

– Не думала, что когда-нибудь признаюсь в этом, но года два назад я решила снизить планку и ходить на свидания с теми, кто не отвечает моим требованиям, но каждый раз эти попытки оказывались напрасными. Последний такой экземпляр без стеснения заявил мне в глаза, что ты, мол, дорогуша, в критическом возрасте и не надейся на скорую свадьбу, встречаться я еще готов с тобой, но параллельно попробую найти кого-нибудь помоложе. После такого удара под дых от человека, с которым раньше я бы даже чашечку кофе вместе не выпила, мои мозги встали на место. Вот тогда я решила, что не стоит изменять себе. Да, любви не случилось, но лучше так, чем как придется. Знаешь, я даже стихотворение написала по этому поводу. Хочешь, прочту? – Аврора сама себе поражалась. Раньше она скрывала от чужих людей, что пишет стихи, а сейчас первой встречной девушке сама предложила прочитать свое стихотворение.

– А давай, – легко согласилась красавица Лиза, – все равно Богдан пока не решился на поступок, и ничего интересного, видимо, не предвидится, хотя я стихи не люблю, прошлый век, по-моему. Может, Богдану понравится, и он передумает прыгать, а возможно, наоборот, его это подтолкнет к суициду. В общем, движение – жизнь, дерзай, – махнула она головой в сторону парня, который стоял, по-прежнему глядя в воду, но было видно, что он все же прислушивается к разговору двух девиц.

– Шикарно, – удивленно сказала Лиза, – скинешь слова, мне есть кому его прочитать, – засмеялась девушка.

– Как она не понимает! – вдруг громко вскрикнул мальчик Богдан, и девушки вздрогнули, успев забыть о прыщавом отпрыске. – Как она не понимает, что я ее люблю, а он нет!

Пока девушки болтали, он залез на перила.

– Когда меня не станет, она все поймет, – мальчишка крикнул свои слова как последние, приготовившись для прыжка, но пока не решался.

– А я, пожалуй, с тобой, – быстро сказала Аврора и ловко перелезла через перила, – бьюсь об заклад, что у меня сегодня день в сто раз хуже твоего. Понимает не понимает, – ворчала Аврора, скидывая туфли, – детский сад, вторая четверть. Вот у тебя такое было, что ты встретил родную душу тогда, когда уже и не мечтал встретить?

Мальчишка ошарашенно смотрел на незнакомую ему женщину, вытворяющую странные вещи. Ему она казалась именно женщиной, потому что разница в возрасте была вдвое. Он не понимал, чего она хочет от него.

– Ты счастлив, влюблен, можно сказать, – продолжала Аврора ворчать, – а он раз – и не узнает тебя. Представляешь, еще несколько недель назад он сочинял стихи твоим глазам и клялся в любви. Звал с собой на край света, но лишь бы вместе, а потом просто не узнал.

– Так не бывает! – крикнул ей Богдан, словно испугавшись упасть вместе с психической.

– Мо-ло-дец, – проговорила по слогам Аврора, – а потому все было обманом. Все, ему были нужны всего лишь деньги. Как мелко! Он мошенник, представляешь! – почти кричала Аврора, словно пыталась этот факт доказать маленькому глупому мальчику. – Как жить дальше, как? Все, мне почти тридцать, принца не случилось, и я дожилась, что какие-то альфонсы уже разводят глупую тетку на деньги. Мне в этом даже самой себе признаться стыдно. Так что я с тобой на раз, два, три. Кто там у тебя должен был понять? – спросила Аврора, между делом всматриваясь в темную воду реки. – Два. Какая-нибудь отличница или, наоборот, оторва с последней парты?

– Я говорил про маму и про отчима, – тихо произнес Богдан, но Аврора услышала его признание слишком поздно. Слово «три» слетело с губ, и она, поскользнувшись босиком на мокрой от брызг палубе, не успела затормозить и прыгнула с теплохода, в последний момент отпустив руку мальчишки.

Сон III

11 января 1905 года

Клиника Кнорре

Город Рига, улица Паулуччи, 15

Сон отпускал медленно, а может, это и не сон вовсе, может, это уже границы другого мира. Эта мысль заставила собрать все свои внутренние силы и открыть глаза. Полностью это сделать не получилось, не хватало даже всех сил, собранных в кулак. Но даже через полуоткрытые ресницы было видно встревоженное лицо Саввы. Он, видимо, увидел, что она пришла в себя, и нежно взял за руку.

– Тише, тише, моя милая, – говорил он почему-то шепотом, – не напрягайся, тебе нельзя. Тебе нужны силы, чтоб справиться с болезнью.

Мария, как смогла, улыбнулась своему другу, чтобы дать понять, что она слышит его. Перитонит отнял все силы, иногда Марии Андреевой, покорительнице мужских сердец, приме театра, казалось, что она проиграла, но приехал Савва, и все встало на свои места.

– Врач, милая моя, у тебя лучший, и он мне непременно обещал, что ты скоро поправишься, – говорил Савва по-прежнему шепотом. – Я договорился, и из Берлина тебе уже с оказией привезли самые лучшие лекарства.

Она не сомневалась, что самые лучшие. Савва был человеком слова, если уж брался за что-то, то обязательно доводил это до конца и всегда выигрывал.

Он продолжал что-то жизнеутверждающее говорить ей, гладить Марии руку, и женщина вновь закрыла от бессилия глаза.

«Как несправедлива женская любовь, – думала лениво она под его успокаивающее лепетание. – Вот тот мужчина, который способен для тебя на все. Даже после ее предательства и предательства его друга Максима Горького он не перестал беспокоиться о своей любимой женщине. Он примчался в Ригу из Москвы, лишь только она отправила ему телеграмму. Все устроил, договорился с врачами и, хвала небесам, выписал ей лучшие лекарства из Берлина. Ну почему мы, женщины, любим других, тех, кто не соизволил даже приехать, получив телеграмму. Кстати…» – она вновь попыталась открыть глаза и постаралась пошевелить губами, хрипло вымолвив:

– МГ.

Савва тут же понял ее, казалось, что он мог даже читать ее мысли. Возможно, эта способность дается только тем, кто сильно любит, так сильно, что физически чувствует человека каждой клеткой, каждой мыслью.

– Милая моя, молчи, тебе нельзя говорить. Наш с тобой общий друг МГ прислал телеграмму, где велел тебе держаться, он обещал скоро быть. Он не виноват, прости его, просто девятого числа, в воскресенье, в Петербурге случились страшные события. Власти расстреляли демонстрацию рабочих, которые мирно несли царю свою петицию. Очень много людей погибло, так много, что стали день этот кровавым воскресеньем называть. Именно оттого выехать из Петербурга раньше не представлялось возможным, вот наш с тобой общий друг и запоздал. Я же ехал из Москвы, а потому и препятствий таких не имел.

Мария вновь закрыла глаза. Какой же он, Савва, благородный, он до сих пор называет Максима Горького своим другом, он оправдывает его, что не приехал к любимой женщине, когда она находится между жизнью и смертью.

У Марии перед глазами вдруг возник цветущий Крым со стройными кипарисами, запахом моря и счастья. Напитавшись за день этими ощущениями, вечером Мария играла как никогда ранее. Она была той Ниной, которую не видел даже сам Чехов. Поэтому, когда после десятого поклона она спустилась в гримерную, то не удивилась, увидев там Антона Павловича в компании с высоким человеком, хозяином выдающихся усов. Что он ей тогда сказал? Ах да. «Вы, черт, знаете, как великолепно играете», – сказал ей тогда высокий усач, и Мария пропала. Это невозможно ничем оправдать или объяснить, но ни Савва, который дожидался ее в Москве, ни жена Горького уже не имели никакого значения. Чувства, которые вспыхнули в них обоих, было не потушить уже никаким огнем. Но, как ни странно, сейчас рядом только Савва, как верный пес, гладит ее руку и говорит успокаивающие слова, а Максима нет, и это факт, с которым не поспоришь.

– Савва, – еле шевеля губами, сказала Мария. – Где кортик?

– Я положил его тебе под подушку, – на этих словах мужчина улыбнулся. Видимо, даже мысль о том, что его подарок так важен Марии и она до сих пор его хранит, а очнувшись в больнице, спрашивает про него наряду со своим сердечным другом, грела душу влюбленного мужчины. – Ты держала его во время операции, сжав так в кулаке, что врачи не рискнули вынимать его. После они хотели убрать, но я не дал, моя амазонка всегда должна быть защищена.

Он погладил ее по щеке и, почувствовав слезу, испугался.

Но это не были слезы боли, это были слезы благодарности за любовь и преданность.

Вдруг в коридоре послышался громкий голос Горького, он что-то возбужденно доказывал, даже переходя на крик.

– Не переживай и не смей вставать, я сейчас все узнаю и вернусь, – сказал Савва Марии и вышел из палаты.

Его не было долго, Марии показалось, что вечность. Уже стихли крики в коридоре, а дверь в палату, где она лежала в полном одиночестве, так и не открывалась. Взяв всю свою силу в кулак, она даже хотела встать, но слабость, сковавшая все тело, не дала ей это сделать. Только настойчивый взгляд в сторону двери, словно он мог хоть что-то решить. Словно он мог заставить двух дорогих ей людей сейчас же открыть эту чертову дверь, которая скрывала за собой непонятные ей события. Неизвестность – это самое страшное, это мучительное состояние, которое съедает тебя по капелькам. Когда время, казалось, совсем остановилось, а глаза высохли оттого, что женщина смотрела на проклятую дверь, почти не моргая, она все же открылась. Савва вошел, и по тому, как он не поднимал на нее глаза, Мария поняла, что случилось страшное.

– Говори, – прохрипела она так, чтобы у него не закралось даже мысли ей соврать.

– Максим арестован жандармами за выступление против расправы царского правительства над безоружными рабочими. Его завтра отправят в Петербург для суда, – сказал Савва и тут же закричал: – Врача!

Мария не справилась с эмоциями и потеряла сознание. Крик своего покровителя и друга Саввы Морозова она услышала уже издалека, как будто он кричал ей с другого берега реки.

«А может быть, я и правда уже на другом берегу, и врач мне уже ничем не поможет?» – мелькнула трусливая мысль в голове, и наступила темнота.

Мария не видела, как метались вокруг нее врачи и покусывал губы от страшного беспокойства Савва Морозов. Именно в этот момент богатейший мужчина России, молодой и красивый меценат понял, что дороже жизни этой хрупкой женщины у него ничего нет, что на Горького в этом нет никакой надежды и он, Савва, должен позаботиться о ней, что если вдруг его не станет, как она выживет.

Лишь только Марии Андреевой стало лучше и врачи разрешили вновь к ней зайти, Савва тут же примчался, не задерживаясь ни на секунду.

Она по-прежнему была бледна, но уже могла улыбаться, что, несомненно, порадовало мужчину.

– Машенька, ты великолепна, ты богиня, потому как только богиня может так прекрасно выглядеть, еще полностью не выздоровев, – сказал он любимой женщине и поцеловал ей руку.

– Ты просто в меня влюблен, а все влюбленные слепы, – устало усмехнулась она как настоящая актриса, сыграв сочувствие, но в глазах светилась радость. Что поделать, так устроены женщины, независимо от того, сколько им лет и в каком они положении, комплименты оживляют и воодушевляют их.

– Вот, – Савва положил на стол бумагу, – это страховой полис на сто тысяч рублей на предъявителя. После моей смерти ты сможешь обналичить его и продолжать ни в чем не нуждаться. Только прошу, не отдавай ни копейки большевикам, это только твои деньги.

– Ты собрался умирать? – испуганно спросила Мария. – Не смей! Я тебе запрещаю это делать!

Савва улыбнулся радостно, как ребенок, потому как его влюбленное сердце было вознаграждено этой заботой и тревогой. Он ей небезразличен, возможно, Горький – лишь увлечение, возможно, наигравшись вместе с ним в революцию, она вернется к нему. Именно поэтому, и только поэтому, Савва решил не говорить о том, что он спрятал в откручивающейся рукоятке кортика, возможно, они будут вместе, и ей это не понадобится.