Платье королевы Робсон Дженнифер

– Мадемуазель Дассен. Nous vous souhaitons la bienvenue[3].

Мириам с удивлением посмотрела на Уолтера. Почему он не обмолвился, что его друг прекрасно говорит по-французски?

– Хвастун! – насмешливо скривился Уолтер.

– Всего лишь поприветствовал гостью, – пожал плечами мужчина. – Меня зовут Беннетт. Рад наконец встретиться. Извините за невоспитанных собак. Каз говорит, вы в прошлом пережили что-то неприятное.

– Прошу вас, я…

– Нам важно, чтобы вы чувствовали себя как дома. Собакам не повредит, если несколько часов они не будут бегать вокруг нас. Кроме того, обед получится более цивилизованным, если нам не придется перекрикивать лай.

Молодая женщина подошла к Мириам и взяла ее за руки.

– Беннетт прав. Так они хотя бы не станут выпрашивать у вас еду со стола. Между прочим, меня зовут Руби. Приятно познакомиться. Каз уже устал отвечать на мои расспросы о вас.

– Спасибо, я тоже рада встрече.

– Обед почти готов, а пока присядьте рядом со мной. Вы можете занять кресло Беннетта, а мужчины пусть устраиваются на диване.

– Когда ожидается ребенок? – спросила Мириам, как только все расселись и Беннетт удостоверился, что жене удобно.

– В конце месяца. Бегемотом я стала только на прошлой неделе. Теперь не могу даже надеть ботинки, и ночью приходится будить Беннетта, если нужно перевернуться на другой бок.

– Хорошая тренировка перед рождением ребенка, – улыбнулся Беннетт. – Я и раньше спал очень чутко.

Руби, насколько могла, подалась вперед и сосредоточила внимание на Мириам.

– Каз почти ничего о вас не говорит. Мы знаем только то, что вы француженка.

– Я вышивальщица, – сказала Мириам. – Работаю у Нормана Хартнелла.

– Неужели? Значит, вы…

– Нет, Руби, – прервал ее Уолтер. – Не делай такое лицо. Никаких вопросов о королевской свадьбе. Вообще.

– Хорошо. – Руби улыбнулась. – Я бы не стала спрашивать. Не сомневаюсь, что вам запрещено разглашать подробности.

– Спасибо.

– Тем не менее у вас интересная работа. Трудно ли научиться вышивать?

– Столько времени прошло, – начала Мириам и осеклась. Прошло всего восемь лет, не так уж много. А казалось, целая жизнь. – Я стала подмастерьем в четырнадцать, и тогда вышивать мне совсем не нравилось. Может, потому, что я впервые была вдали от семьи, и я… Не знаю, как это по-английски. J’avais le mal du pays.

– Тоска по дому, – подсказал Беннетт.

– Да. Много ночей я плакала и мечтала поехать домой, спать в своей кровати.

Вдали звякнул колокольчик.

– Нас зовет Кук, – объяснила Руби. – У нее больные ноги, а звонить в колокольчик проще, чем ковылять из кухни. Хотя лично я иногда чувствую себя ковбоем на ранчо.

Столовая походила на остальные комнаты. На столе их уже ждали тяжелые серебряные приборы, бело-голубой фарфор, кружевные баттенбургские салфетки вместо скатерти и в центре сверкающая хрустальная чаша с узором из белых хризантем. Обед начался с супа из протертых овощей, затем подали дичь с тушеными грибами и луком-пореем. Десерт напомнил Мириам сладкие французские гренки, только вкус у него был насыщеннее и слаще.

– Хлебный пудинг, – пояснила Руби. – Любимое блюдо Беннетта. Готова спорить, на него ушел весь наш запас яиц.

Мириам было приятно слушать, как Уолтер и Беннетт обсуждают последние события в мире, как Руби то и дело вставляет несколько слов, и восхищаться очевидной привязанностью, которую испытывали эти трое друг к другу.

После обеда Уолтер и Беннетт остались, чтобы помочь Кук убрать со стола и вымыть посуду. Мириам тоже принялась собирать стаканы, но Беннетт тут же их отобрал.

– Гости не имеют права работать – так принято в нашем доме. Вы можете составить Руби компанию в гостиной или прогуляться в саду. Обещаю, собаки вас не потревожат.

Как бы Мириам ни хотелось провести время с Руби, ей требовались несколько минут уединения.

– С удовольствием посмотрела бы на сад. Куда мне идти?

– Дверь в конце коридора. Чем дальше от дома, тем гуще заросли.

Сад, с трех сторон ограниченный стенами дома, был разбит на ровные грядки овощей и зелени. Плетистые розы с увядающими цветами взбирались по кованым решеткам, установленным в середине каждого участка сада, а вдоль южной стены росли шпалерные фруктовые деревья. Мириам обошла весь сад, разглядывая цветы и травы, а затем встала в центре, повернув лицо к солнцу, чтобы вдохнуть аромат зелени.

Подошел Беннетт.

– Тут красиво, – сказала она.

– Дело рук моей матери, вдохновленной воспоминаниями о детстве в Нормандии.

– Так вот почему у вас нет акцента!

– Маман была непреклонна. Дома разрешался только французский. В итоге это сослужило мне хорошую службу. – Беннетт поймал ее взгляд. – Во время войны я был во Франции. Видел ужасные вещи. Вряд ли я когда-нибудь смогу их забыть.

Она кивнула, не совсем понимая, к чему он ведет.

– Думаю, вам довелось видеть что-то похуже. И пережить.

– Как вы узнали?

– Догадался. Я уважаю ваше решение не говорить о прошлом. Однако если и есть место, где можно говорить, это наш дом.

– Я хочу ему рассказать. Правда.

– В нем нет ни капли ненависти. Совсем. Впрочем, вы это уже поняли.

– Уолтер очень важен для меня, – прошептала она. – Он стал мне дорог.

– Понимаю. И все же вам… Привет, Каз! Не слышал, как ты идешь.

– Да, вы двое улизнули втихомолку. – В руках Уолтер держал пальто Мириам. – Пойдем на прогулку? Кук заверяет, что скоро быть дождю.

– Отличная мысль, – поддержал Беннетт. – Я бы к вам присоединился, но мне нужно следить за Руби. Ей по лестницам не подняться.

Уолтер повел Мириам вниз с холма через заросшую буками рощу на луг, пересеченный тропинками. Они шагали молча, солнце грело им спины, и через несколько минут Уолтер взял ее за руку.

– О чем вы с Беннеттом болтали?

– О Франции. О войне.

– Так я и думал. – Он на мгновение стиснул ее руку. – Когда тебя напугали собаки, ты сказала, что раньше их любила. Раньше.

– Да. До того, как меня арестовали. До заключения в Равенсбрюке.

– Там держали собак для охраны, – процедил сдавленным голосом Уолтер. Он зол, догадалась Мириам, так зол, что едва может говорить.

– Да. – Они шли дальше, и она поняла, что нужно рассказать ему остальное. – Ты должен знать еще кое-что. Я еврейка.

Он еще сильнее стиснул ее руку и не отпускал.

– Я подозревал.

– Почему? – Как вышло, что Уолтер совсем не удивился?

– Детектив из меня неважный. Но ты говорила о бабушкиной курице по пятницам. И твое имя. Мириам – не совсем типичное имя для католички. Прибавил твое молчание о жизни до войны и догадался.

– Почему ничего не сказал?

– Не хотел давить. Ждал, когда ты решишь открыться.

– И тебе все равно?

– Правильнее спросить, не мешает ли это мне. Тогда я отвечу: нет, не мешает. Однако мне не все равно. Даже очень.

– Я не понимаю.

– Твое происхождение – часть тебя. Как я могу узнать тебя по-настоящему, не зная, что ты еврейка?

Уолтер прижал ее руку к своей груди и крепко обнял Мириам. Он ждал, пока она выплачется, а когда рыдания сменились редкими всхлипами, протянул ей мятый носовой платок.

– Клянусь, он чистый.

Она вытерла глаза и высморкалась, а затем снова взяла его за руку.

– Ты не против еще немного прогуляться?

– Конечно, нет. Может… хочешь рассказать мне о своей семье? Где ты выросла?

– В Коломбе, недалеко от Парижа. У нас был маленький домик на улице Серизье. Родители матери жили на соседней улице.

– Значит, дружная семья.

– Да. – Помолчав, Мириам спросила: – Ты слышал о деле Альфреда Дрейфуса?

– Конечно.

– По словам отца, именно тот судебный процесс заставил его родителей сделать выбор. Они могли быть либо французами, либо евреями. И выбрали Францию. Отец, полагаю, тоже. В нашем доме ничего не напоминало о нашем происхождении.

– Понятно.

– А родители матери были набожны. Пока я росла, каждую субботу в их доме проводился Шаббат, и бабушка подавала ту самую курицу. Мое самое любимое блюдо.

– Что случилось потом?

– Бабушка умерла, когда мне было двенадцать. Субботние ужины прекратились. Отец за нас боялся. Мы видели, что происходит в Германии.

Уолтер взял ее руки, накрыл своими большими ладонями, и Мириам почувствовала себя в безопасности. Она открыла ему дверь в свои воспоминания – ровно настолько, чтобы Уолтер увидел лицо ее отца и написанный на нем страх. Ради нее Уолтер проглотил это знание словно яд.

– Ты покинула дом родителей в четырнадцать лет. В каком году?

– Весной тридцать восьмого. Папа постоянно твердил, чтобы я никому не рассказывала о своей семье. Я ему возражала.

– А после начала оккупации?

– Провели перепись. Французских евреев пересчитали, переписали наши адреса. Папа этого ожидал, потому что его предупредил друг, работавший в полиции. Отец неожиданно приехал в Париж, ждал меня у дома, а потом отвел в кафе и рассказал, что нам грозит. Они с мамой не могли избежать переписи, их в городе все знали. Кроме того, им нужно было заботиться о дедушке, который уже не перенес бы переезд.

– Тебя тоже внесли в перепись?

Мириам покачала головой.

– Отец сделал мне фальшивые документы. Я стала Марианной Дессен, родившейся в небольшом городке в провинции Овернь. Когда-то мы ездили туда, поэтому я немного помнила те места. Отец велел мне уйти из мастерской «Maison Lesage» и найти другую работу. Или постараться уехать из Франции.

– Трудно было найти новое место?

– Ничуть. Через неделю я устроилась в «Maison Rb», сменила жилье, и меня не внесли в перепись евреев. Я никогда не носила звезду. Я врала. Я пряталась. И больше никогда не видела свою семью.

– И выжила, – проговорил Уолтер, вытирая глаза другим платком, таким же мятым, как первый.

Они вернулись в сад. Уолтер усадил Мириам на каменную скамейку, и только тогда она поняла, что вся дрожит. Уолтер обнял ее за плечи одной рукой, а второй сжал ее ладони. Всех этих слов она никогда не произносила вслух. Она так устала держать их в себе.

– Только после войны я выяснила, что с ними стало. В сорок втором году их арестовали. В июле. И отправили на велодром «Вель д’Ив», что в центре Парижа.

– А потом? – прошептал Уолтер, прижавшись щекой ко лбу Мириам. Он склонился над ней, защищая, как мог.

– Вряд ли я когда-нибудь узнаю. Вероятно, этапировали в Освенцим.

– Дорогая моя. Мне так жаль, что не передать словами.

– Я вижу велодром во снах. – Мириам торопилась вытолкнуть слова, сбиваясь и хрипя. – Хотя я там никогда не была. Ни до войны, ни после. Я вижу велодром и тысячи людей, которые там погибли. Папа, мама, дедушка… Они понимали, что их ждет.

Его руки так крепко обняли Мириам, что стало трудно дышать.

– Я думаю об этом постоянно. Как все происходило. Сначала на велодроме, потом в лагерях. Дорога смерти на восток. Я вижу их, они приходят ко мне – через время, через расстояние. Чтобы я стала их свидетелем, стала их гоосом, чтобы я могла открыть миру правду.

– И ты расскажешь? – прошептал Уолтер.

Она так много ему сказала. Несомненно, он поймет, что она задумала сделать. Задумала сотворить.

– Есть задумка… Мне нужно тебе показать, это очень сложно выразить словами. Мы можем вернуться в дом?

– Конечно.

Уолтер отвел ее в библиотеку, где Мириам вынула из сумки сверток, с которым не расставалась уже несколько недель.

Она развернула на столе квадрат ткани размером с салфетку. На нем была вышита женщина, стоящая в одиночестве. Рисунок состоял из множества крошечных лоскутов, нашитых друг на друга, словно мазки краски. Фон напоминал картины импрессионистов: линии пересекались и расходились, создавая массу близко расположенных зданий или, возможно, большую толпу. Женщина оглядывалась через плечо, был виден профиль ее лица. Она подняла одну руку, словно в предупреждающем жесте. На ее пальто желтела звезда Давида.

– Это ты? – спросил Уолтер.

– Нет. Я никогда не носила звезду.

– Значит, твоя мать?

– Да. Она была очень красивой.

– Это… боже мой, Мириам… это работа художника. Ты художник, творец. Разве ты не видишь? Ты должна продолжить. Обещай, что не бросишь!

– Потребуется много времени, – предупредила она. – На этот фрагмент у меня ушло несколько недель. А моя задумка больших масштабов. Даже не знаю, смогу ли закончить.

– Возможно, нескоро, – кивнул Уолтер. – Но однажды.

– 21 –

Хизер

1 сентября 2016 г.

Следующим утром Хизер проснулась на рассвете. Накануне Дэниел после вечернего кофе проводил ее до гостиницы и пообещал поговорить с бабушкой. Они обменялись поцелуями в щеку, как завзятые французы – просто не знали, как себя вести: рукопожатие слишком формально, объятие слишком фамильярно.

Верный своему слову, Дэниел позвонил уже через несколько часов.

– Мими вас ждет. Завтра в десять часов утра. Мими живет на Ист-Хит-роуд в Хэмпстеде, недалеко от станции метро. Здание называется «Уэллс», на домофоне указана фамилия Качмарек. Я пришлю все это электронным письмом, а еще карту.

– Спасибо. Вы, наверное, думаете, что оказали мне небольшую услугу, но для меня это очень много значит. Для меня – очень много.

– Рад помочь. Еще я хотел спросить, не согласитесь ли вы со мной поужинать. Я бы спросил раньше, но не хотел навязывать вам свое общество на весь ваш отпуск.

– Ну что вы! Если уж на то пошло, вы спасли мой отпуск. Поужинаем завтра?

– К сожалению, завтра вечером у меня совещание в университете, а они длятся бесконечно. Может, в пятницу?

– Подходит. – Хорошо, что Дэниел не видел, как она прыгает от радости по гостиничному номеру.

– Что ж, завтра договоримся о деталях. И обязательно расскажите, как пройдет встреча с Мими.

Хизер так обрадовалась приглашению на свидание, что забыла спросить Дэниела, что купить в подарок для его бабушки. Прийти с пустыми руками невежливо, а с бутылкой вина в десять часов вроде как неловко. Выбрать что-то из еды тоже затруднительно, Хизер понятия не имела, есть ли у Мириам аллергия или диабет и каковы ее вкусы. Значит, цветы – беспроигрышный вариант.

Когда она уходила из гостиницы, за стойкой регистрации стоял уже знакомы ей Дермот, который посоветовал магазин флориста за углом.

– Попросите небольшой букетик. Я дарю такие своей маме на каждое Рождество, она в восторге.

Букет выглядел и пах так, будто его привезли прямиком из садика Нэн, хотя цена в тридцать пять фунтов привела бы бабушку в ужас. Хизер отправилась через весь Лондон на вокзал Хэмпстед. Согласно карте, которую прислал Дэниел, чтобы попасть в «Уэллс», нужно было спуститься с холма и двигаться на восток.

Фасад дома украшали зигзаги из светлого кирпича, поэтому здание будто надело свитер с узором в ромбик. На стене вестибюля висела старинная панель внутренней связи, и Хизер без труда нашла кнопку с фамилией Качмарек. Всего квартир было шестнадцать.

Мириам ответила мгновенно:

– Здравствуйте. Хизер, это вы? Входите. Я на верхнем этаже. Буду ждать вас у лифта.

Двери со щелчком открылись, и Хизер вошла в холл, пафосный и вместе с тем уютный: полированные дубовые панели на стенах, латунные ручки дверей, кафельный пол с замысловатым рисунком. Вокруг лифта вилась широкая лестница. Лифт старомодный, с решетчатыми складными дверями, которые нужно закрывать за собой вручную. В каждом фильме, где Хизер видела такой лифт, он неизменно ломался. Она решила идти пешком.

До верхнего этажа Хизер добралась вспотев и задыхаясь; немудрено, если Мириам осудит ее внешний вид. Сарафан помялся в дороге, макияж поплыл, а нюх подсказывал, что «совершенно натуральный и невероятно эффективный» дезодорант, которым она воспользовалась час назад, бессовестно ее предал. Не помогло и то, что сама Мириам, одетая в белую льняную тунику и узкие брюки до щиколотки, оказалась воплощением небрежного французского шика. Даже шелковый шарф, повязанный вокруг ее шеи, лежал идеально.

– Рада познакомиться, – пропыхтела Хизер, протянув букет.

– Какой приятный сюрприз! – сказала Мириам и взяла цветы. – Но сначала идите сюда.

Она заключила Хизер в крепкие объятия и расцеловала в обе щеки.

– Наконец-то, наконец-то! Вы знаете, я ведь почти не спала прошлой ночью. Ждала встречи с вами. И вот вы здесь, и так похожи на Энн! Такие же красивые волосы, те же глаза. Впрочем, скорее проходите, мы выпьем кофе, и я поставлю в воду эти прекрасные цветы.

В квартире Мириам казалось, что находишься в большом старом коттедже с высокими потолками, широким коридором и паркетом цвета кленового сиропа. Стены были увешаны картинами, яркими современными гравюрами и фотографиями стайки детей разного возраста. На одном снимке Мириам держала в руках медаль в бархатном футляре, рядом – высокий мужчина с копной седых волос и бледно-голубыми глазами.

– Снято в Букингемском дворце, – пояснила Мириам. – Такой счастливый день!

Не зная, что ответить, Хизер просто кивнула. Очутившись на кухне, она сразу почувствовала себя как дома. Там стояла огромная газовая плита с латунными ручками и синими эмалированными дверцами, столешницы были мраморные, на одной стене висел набор чугунных горшочков, у другой высился шкаф, заставленный бело-голубым фарфором. На подоконнике над раковиной теснились горшки с травами и резной деревянный петух с несколько удивленным видом.

Мириам подошла к новомодной кофемашине.

– Подарок дочери. Она боялась, что я могу обжечься, готовя кофе на плите. Удобная штука, но кофе, по моему мнению, не такой вкусный. Хотите капучино?

– Да, пожалуйста.

Аппарат загудел, а Мириам взяла со шкафа небольшой фарфоровый кувшин, налила воды и поставила в него букет.

– Вот так. Какие милые цветы! – Она повернулась к Хизер. – Больше всего в жизни я жалею о том, что потеряла связь с вашей бабушкой. Видите ли, какое-то время мы с ней были очень близки. Мы вместе снимали домик в сорок седьмом, когда я приехала в Англию, а в конце года Энн эмигрировала в Канаду. Больше я о ней ничего не слышала.

– То есть она просто взяла и уехала? – Хизер снова поразилась решительности Нэн. – Хотя вы дружили?

Мириам кивнула, печально улыбаясь.

– Это произошло так давно, и Канада казалась такой далекой… Потерять связь с близким человеком тогда было обычным делом, у нас не было социальных сетей и электронной почты. В общем, я…

Кофемашина начала шипеть, и Мириам долго возилась, нажимая на разные кнопки, прежде чем извлекла чашки с кофе.

– Вы не могли бы отнести их в гостиную? Чуть не забыла про печенье. Изумительные сабле из моей любимой кондитерии.

Одну стену в большой и светлой гостиной занимали три эркера. По обе стороны от камина тянулись высокие, до потолка, книжные полки, а напротив, вне досягаемости солнечных лучей, висело большое вышитое панно. Оно было такой же ширины, что и диван под ним, а изображенный на панно пейзаж напоминал вид из окон гостиной: пологий зеленый холм, испещренный тропинками и густыми лесами, ясное и глубокое синее небо, лишь вдалеке, на горизонте виднелся силуэт Лондона.

– Оно уже устарело. – Мириам поймала взгляд Хизер. – Когда делала его сорок лет назад, видела только церковные шпили. А теперь выросли небоскребы. И все-таки вид из окна мне еще нравится. Уолтер тоже его любил.

– Уолтер – это ваш муж? – спросила Хизер.

– Да, был моим мужем сорок восемь лет. Он умер двадцать лет назад. За своим столом, с ручкой в руке, как всегда и хотел.

– Соболезную. Извините за любопытство.

– Ничего страшного, дела давно минувших дней. Хотя я до сих пор удивляюсь, когда проснусь среди ночи, а его нет. Видимо, так никогда и не привыкну.

Некоторое время сидели в тишине, Хизер потягивала кофе. С чего начать? У нее столько вопросов…

– Она нам ничего не рассказывала! – Ее голос прозвучал слишком громко, слишком отрывисто для этой солнечной комнаты.

Впрочем, Мириам, похоже, не возражала.

– Меня это не удивляет.

– Я всегда думала, что моя бабушка всю жизнь держала магазинчик. Продавала пряжу, спицы и пуговицы. Ни разу, ни словом она не обмолвилась о том, что работала над свадебным платьем королевы. Я ведь не ошиблась, она была вышивальщицей?

– Не ошиблись. Ваша бабушка делала одну из самых красивых в мире вышивок. Она была исключительно талантлива. И очень добра ко мне, когда я только приехала в Англию. Стала первой моей подругой здесь.

– Я знаю, что она овдовела и очень горевала по моему деду, но…

Мириам поменялась в лице и стала с преувеличенным вниманием разглядывать крошки на своей тарелке.

– О боже! Она была замужем, когда вы познакомились? – спросила Хизер, осененная внезапной догадкой.

Мириам посмотрела ей в глаза.

– Нет.

– Но моя мама родилась в сорок восьмом, так что у бабушки кто-то должен…

– Был. Недолго.

– Ого. Это… Ого! – Хизер никак не ожидала, что Нэн была матерью-одиночкой. Новости странные, как ни посмотри. – Времена тогда были другие.

– Так и есть. Сложнее, чем сейчас. Наверное, лучше расскажите мне, что вам уже известно. А я по мере сил дополню ваш рассказ.

– Хорошо. На самом деле мне известно не так уж много. Бабушка говорила, что ее родители давно умерли, а брат погиб во время войны. Она переехала в Канаду в конце сорок седьмого. По ее словам, снег тогда ее уже не пугал, потому что предыдущая зима в Англии выдалась очень холодной. Вот и все. Про деда я не слышала ни слова, моя мама тоже; мы предположили, что он умер. Его фотографий я не видела. Однажды я спросила, почему у Нэн есть фотографии родителей и брата, но ни одного снимка моего деда.

– Что она ответила?

– Как всегда, сменила тему. Сказала что-то вроде: «Давай не станем тратить время на разговоры о том, что давным-давно прошло».

– Она что-нибудь рассказывала о своей жизни в Англии?

Хизер покачала головой.

– Ничего. Единственной, кто знал Нэн в те годы, была ее невестка Милли. Но она умерла, когда моя мама была маленькой.

– А о своей работе у Хартнелла?

– Нет. Я стала копаться в этой истории только после ее смерти. Мама нашла коробку с вышивками, на которой Нэн написала «Для Хизер». Мы поняли, что вышивки непростые, как только их увидели. Я принесла фотографии, если хотите взглянуть.

– Да-да, конечно, только надену очки.

Хизер придвинулась к Мириам, положила на журнальный столик стопку фотографий, и они стали вместе их перебирать.

– Помню. Какие же красивые!

– Для чего они? Какие-то образцы?

– Вы угадали. Мы делали образцы вышивок для принцессы и королевы. Всего шесть или восемь. У меня остался один. Я давно его не видела, надеюсь, не потеряла.

– А что за буквы П и Е в углу? Чьи-то инициалы?

– Это значит «принцесса Елизавета».

– Вы с ней встречались?

– Скорее я ее видела. Меня ей, конечно, не представляли. Принцесса и королева-мать посетили нашу мастерскую перед свадьбой вместе с другими дамами. Мы все пришли в полнейший восторг и очень нервничали. Только Энн хранила спокойствие. Будто ничто ее тогда не могло вывести из равновесия.

– Вы ходили на свадьбу? Я читала, что кое-кого из девушек, работавших над платьем, пригласили на церемонию.

– Нет, хотя в день свадьбы я была в Букингемском дворце. Меня отправили туда на случай, если нужна будет срочная починка одному из наших нарядов. А вот вашу бабушку пригласили в Вестминстерское аббатство, как и мисс Дьюли, руководителя нашей мастерской.

– Значит, Нэн ходила на свадьбу принцессы и ничего мне не рассказывала? – Неужели Хизер совершенно не знала свою бабушку? Нэн хоть в чем-нибудь была с ней честна?

– Нет-нет, моя милая, не вздумай расстраиваться. Энн молчала о прошлом не без причины, да и так уж велось в те времена – хранить свои секреты. Я не устаю восхищаться вами, нынешней молодежью, вашей открытостью. Едва у вас случается горе или потеря, вы тут же делитесь ими со всем миром в Твиттере.

Зазвонил домашний телефон.

– Пусть сработает автоответчик, – сказала Мириам и предложила Хизер взять еще сабле.

– Алло, Мими? Это Натали. Прости, я посмотрела расписание и поняла, что у нас с Авой назначен экзамен ровно на то же время, когда мы должны пойти смотреть на платья королевы. Тест нельзя перенести, и я…

– Я все-таки отвечу, иначе бедная девочка утомит себя извинениями.

Хизер предложила бы принести телефон, но старомодный аппарат висел на стене, и Мириам пошла к нему сама.

– Натали, это я. Пью кофе с подругой. Нет-нет, все в порядке. Уверена, что найду себе компанию. Да. Надеюсь, позже еще удастся достать билеты. Конечно. Toi aussi, ma belle[4].

Мириам повесила трубку и вернулась за стол.

Страницы: «« « ... 910111213141516 » »»