Платье королевы Робсон Дженнифер

– 22 –

Энн

7 октября 1947 г.

Вернувшись из столовой после утреннего чая, она нашла на своем стуле конверт. «Для мисс Энн Хьюз», – гласила надпись.

– Охранник сказал, что для тебя оставили записку. Я решила размять ноги и сходила вниз, – пояснила мисс Дьюли. – Открой конверт, пока перерыв не закончился.

Дорогая Энн!

Я не знаю, где вы живете, поэтому не придумал ничего лучше, чем оставить письмо в мастерской. Иначе пришлось бы дежурить у входа. Я лишь хотел извинитьсяза свою грубость в тот день. Пусть моему поведению нет оправданий, я все же постараюсь загладить вину. Прошу, поужинайте со мной в любой день, какой пожелаете. Я буду надеяться, что вы мне позвоните.

Ваш преданный поклонник,

Дж. Т.М.

Энн, не поверив своим глазам, еще раз перечитала письмо и быстро сунула его и конверт в карман. Другие девушки возвращались в мастерскую и занимали места у рамы со шлейфом, и если бы они увидели у Энн записку, посыпался бы град вопросов. Поэтому она склонилась над вышивкой и стала размышлять.

Задел ли Джереми ее чувства, когда притворился, что ее не знает? Безусловно. Однако она понимала, почему он так поступил. Увидев ее, Джереми, должно быть, опешил и задумался о том, была ли Энн вообще с ним честна.

В обед Энн вышла на улицу в поисках свободной телефонной будки и нашла ее на Нью-Бонд-стрит. Она набрала номер и, затаив дыхание, слушала долгие гудки.

– Алло. Капитан Тикетт-Милн. Алло? Энн, это вы?

– Это… да, я.

– Вы получили мою записку?

– Получила.

– О, хорошо! Я сожалею о случившемся. Вы застали меня врасплох. Я и понятия не имел, что вы работаете у Хартнелла.

– Извините, что не рассказала. Когда мы получили заказ на свадебное платье, нам запретили говорить о работе с посторонними.

– Понимаю. Теперь и вы знаете о моей сверхсекретной работе, так что мы квиты.

– Вы личный адъютант королевы? – Энн не могла сдержать любопытства.

– Принцессы Марии. Но это все, что я могу сказать. В любом случае, надеюсь, мы вместе поужинаем.

– Вы уверены? Теперь вы знаете, чем я зарабатываю на жизнь.

– И не понимаю, что от этого должно измениться. Я могу забрать вас из ателье после работы как-нибудь вечером.

– Было бы замечательно, только я не смогу уйти раньше половины седьмого.

– Тогда почему бы нам не встретиться в семь часов? Я буду ждать на углу Брутон и Беркли. Какой день вам подходит? Как насчет сегодняшнего вечера?

– Сегодня подойдет. – Энн услышала свой голос словно со стороны.

– Отлично! Увидимся сегодня в семь вечера.

Мириам с Уолтером сегодня приглашены к Беннетту и Руби, чей ребенок родился на две недели раньше, поэтому Энн сказала подруге, что сегодня тоже проведет вечер вне дома. После работы она нарочно замешкалась в гардеробной, ожидая, пока остальные уйдут, а затем припудрила нос, расчесала волосы и перешила на пальто пуговицу, которая грозила вот-вот оторваться.

Еще не было семи часов, когда Энн дошла до угла улицы и увидела Джереми. Он стоял рядом со своей машиной, без шляпы, несмотря на холод.

– Выглядите прекрасно! Этот шарф подчеркивает ваши зеленые глаза. – Он поцеловал ее в щеку и открыл дверцу машины с пассажирской стороны. – Думаю, поужинаем в каком-нибудь тихом ресторане. Только сначала мне нужно забрать перчатки. Очевидно, я забыл их дома.

Энн подумала, что он мог бы обойтись без перчаток, ведь в машине тепло, а долго гулять по улице они не собирались. Однако ей не хотелось занудствовать, поэтому она промолчала.

– Ехать совсем недалеко, – заверил Джереми. – До Итон-сквер в районе Белгравия. Дом – просто старые развалины, но хотя бы есть где ночевать.

Он умело вел беседу, как всегда плавно переходя от одной темы к другой. Казалось, ему вовсе и не требуется участие собеседника. Вероятно, на службе этот навык очень полезен.

Минут через пятнадцать Джереми свернул в переулок. В каменной ограде было несколько больших ворот: раньше через них выезжали кареты, а теперь дорогие автомобили.

– Мы зайдем ненадолго, поэтому я оставлю машину здесь.

Он приоткрыл одну створку ворот ровно настолько, чтобы они смогли пройти, и провел Энн через пустой гараж, а затем по саду, тонувшему в вечерней мгле. В доме не светилось ни одного окна. По нескольким ступенькам они спустились к двери, Джереми на ощупь нашел замочную скважину, вошел и включил свет.

– Ты дома? – позвал он. Никто не ответил. – Сестры, видимо, нет. Что ж, пойдем наверх.

– Мы ведь зашли забрать перчатки, – напомнила Энн.

– Они, наверное, в моей спальне. Или в гостиной. Здесь оставаться не стоит, тут холодно, как в могиле. Я разожгу огонь в камине наверху, а вы сможете что-нибудь выпить, пока я буду искать перчатки. Давайте свое пальто, я его повешу.

Джереми повел ее вверх по лестнице, по пути зажигая свет. Наконец, пройдя по коридору с высокими потолками, они оказались в гостиной размером с весь первый этаж дома Энн. Комната была оформлена в обычном для подобных помещений стиле: замысловатые драпировки портьер, лепнина, напоминающая украшения на свадебном торте, и антиквариат, впечатляющий не столько красотой, сколько древностью.

– Вы можете сесть, пока я разожгу огонь. – Джереми кивнул в сторону диванов, стоявших по обе стороны камина. – Мы выпьем, а потом я отправлюсь на поиски проклятых перчаток.

Энн, дрожа от холода, сидела и смотрела, как он складывает угли в камин и разводит огонь.

– Готово. Сейчас станет теплее. Хотите шерри? Или, возможно, что-то покрепче?

– Шерри вполне подойдет.

Бокал, который он ей вручил, был покрыт пылью. На самом деле пыль лежала по всей гостиной, воздух здесь тоже стоял затхлый, и Энн показалось, что она видела паутину над окнами. На дальней стене напротив камина темнели два прямоугольных пятна.

– Мама отправила их на чистку, – объяснил Джереми, заметив, куда она смотрит. – Картины, которые обычно там висят. Говорит, их нужно освежить.

– А, ясно…

– Значит, Хартнелл? Давно там работаете?

– Пришла туда еще девчонкой.

Он сел напротив нее и отпил из своего бокала.

– Наверное, многие спрашивали о платье принцессы. Вы же понимаете, какие деньги поставлены на карту.

– Не понимаю. – У Энн появилось плохое предчувствие.

– Это секрет, а люди обожают секреты больше всего на свете. Точнее, раскрывать чужие секреты. В умелых руках фотография платья стоит целое состояние.

– Так вот в чем все дело? В платье принцессы?

– Конечно, нет. Я прекрасно знал, где вы работаете. Я видел с вами Кармен в «Астории». Она встречалась с моим другом – пока он не нашел себе достойную невесту. Но вы ни слова не говорили ни о своей работе, ни о дурацком платье, а копать я не собирался.

Джереми разом отхлебнул половину вина из бокала. Энн стало дурно.

– Если бы я рассказала хоть что-нибудь, хоть одну подробность, меня бы уволили. Я бы предала всех подруг из мастерской.

– Разве я просил? Нет. Так что давайте не будем об этом. Хотите взглянуть на дом? Моя семья владеет им много лет.

Джереми поднес бокал к губам и опустошил его одним глотком.

Потом он посмотрел на Энн. Что-то в его глазах или, скорее, в глубине его самого заставило каждый нерв в ее теле звенеть от страха. Непринужденность и добродушие исчезли, вместо них появился жадный хищный огонь.

– Я себя плохо чувствую, – пролепетала она. – Лучше мне пойти домой.

– Не будь занудой. Допивай шерри, и я покажу тебе дом. Часто ли девушке вроде тебя выпадает шанс побывать в таком месте?

Он забрал ее пальто, когда они вошли, но сумка осталась у Энн. Входная дверь недалеко, только вдруг он ее закрыл? Вряд ли Джереми намерен причинять ей боль. Он подумает, что Энн сошла с ума, если она вдруг побежит через комнату и начнет дергать дверную ручку.

– Пойдем, – сказал он и взял ее за руку.

Джереми повел Энн вверх по широкой лестнице, устланной ковром, и Энн удивилась тому, что перила под ее рукой были шершавыми. Как будто с них месяцами не стирали пыль. Они дошли до конца лестницы.

– Там еще одна гостиная и несколько комнат для гостей дальше по коридору. А здесь спальни моих родителей. Тебе понравится комната матери. Как раз перед войной ею занимался какой-то модный декоратор.

Он не отпускал руку Энн, и у нее не было другого выбора, кроме как следовать за ним. Джереми открыл дверь, пробормотал под нос ругательство, когда верхний свет не зажегся, подошел к камину, по-прежнему таща за собой Энн, и включил лампу. В тусклом свете разглядеть интерьер было трудно, но повсюду мелькали розовый и серебристый цвета: на коврах, портьерах, обивке кресел и дивана. Даже покрывало на кровати было из розово-серебряной парчи.

– Что думаешь? – спросил он, отпустив ее руку.

Джереми подошел к окну и задернул шторы. Пора уходить, а лучше – бежать. Беги, Энн!

Но он уже снова рядом с ней, гладит ее волосы, а Энн слишком напугана, чтобы пошевелиться.

– Тут очень красиво, – солгала она.

Комнаты теперь выглядели и пахли так, будто гнили изнутри. Армии мышей, моли и древоточцев разъедали дом, и Джереми, похоже, не обращал на это внимания.

– Мать и отец не приезжали сюда много лет. Они живут своей жизнью, а я – своей, и им плевать, что времена изменились. Что мое наследство – куча гнили и горы долгов. Мне от них никогда не освободиться. И времени у меня почти не осталось.

Он намотал волосы Энн на кулак, натянув их так сильно, что она не могла повернуть голову.

– Знаешь, а ты хорошенькая.

Он стал ее целовать, грубо впиваясь в ее губы и вцепившись пальцами в ее руку.

– Джереми, прошу, прекрати, – взмолилась Энн.

Он положил руку на грудь Энн и начал месить, сжимать, поцарапав ногтем нежную кожу прямо над бюстгальтером. Она вздрогнула, и он тихо рассмеялся.

– А ты ждала цветов и конфет? Глупая, глупая девчонка.

– Я ничего не ждала. Я хочу уйти.

– Для чего же, по твоему мнению, мы сюда пришли?

– Ты сказал, что хочешь показать мне дом. Я его увидела и…

– Глупая, глупая девчонка, – повторил Джереми и с такой силой дернул Энн за волосы, что у нее на глаза навернулись слезы.

Теперь он может делать с ней что угодно. В доме больше никого нет. Она пришла сюда добровольно. По крайней мере, так это будет выглядеть.

Он толкал ее назад, вынуждая пятиться, пока она не уперлась во что-то ногами. Кровать, это была кровать, и он швырнул Энн, наконец отпустив волосы. Затем поднял подол ее юбки, не замечая, как Энн бьет его кулаками. Тот же ноготь, который поцарапал ее грудь, теперь задел один чулок. Тонкая материя порвалась, и Джереми резко хохотнул, убив в Энн последнюю надежду.

– Нет! Я сказала нет! Я буду кричать! – пригрозила она и изо всех сил толкнула его в плечо. Бесполезно.

– Тебя никто не услышит. Моя сестра у друзей, прислуга не придет до восьми. Кричи сколько влезет. Мне это даже нравится. – Он сдвинул вбок ее трусики. – Так-то лучше…

Он вдруг плюнул на свою ладонь. Эн вздрогнула – зачем ему?.. Джереми расстегнул ширинку на брюках и мокрой рукой тер свой… Нет, нет! Он толкнул ее ноги, заставляя широко их раздвинуть, и Энн оцепенела от ужаса.

Чем она заслужила такую жестокость? Неужели он жесток без причины? Неужели всем женщинам приходилось терпеть такие унижения? Неужели истории о любви, которые Милли читала ей вслух, были ложью?

Все было ложью.

Он тяжело навалился на Энн, дыша смрадом прямо в ее лицо, и все, что он делал, было болезненно и отвратительно. Он изрыгал ругательства, поток сальных словечек тек ей в ухо, а от его всхлипываний и стонов у Энн скручивало живот. Она почти не заметила, как он слез.

– Поднимайся, – сказал Джереми почти игриво, шлепнув ее по бедру. – Наверное, хочешь привести себя в порядок. Увидимся внизу.

Как долго она лежала там, раскинув ноги, глядя в потолок сухими незрячими глазами? Она знала, что нужно встать и найти выход, но прежде чем смогла сдвинуться с места, прошло немало времени. И даже тогда комната перед глазами плыла, а Энн изо всех сил боролась с тошнотой.

За открытой дверью холодно блестела белая плитка. Каким-то чудом ей удалось встать и добраться до ванной. Туфли были все еще на ней.

Энн включила лампу над раковиной и удивилась своему отражению. У женщины в зеркале были безумные глаза, мертвенно-бледное лицо и тусклые спутанные волосы.

На столе рядом с раковиной лежала стопка тонких полотенец для рук. Энн смочила одно из них холодной водой, отжала и вытерла лицо. Потом провела по груди, где на молочно-белой коже выступила длинная багровая царапина. И наконец, между ног. Ей приходилось снова и снова полоскать полотенце, пока вода перестала окрашиваться в розовый цвет.

Она поправила испорченные чулки, опустила юбку, после минутного колебания сняла порванные трусики и сунула их в мусорное ведро. Блузка осталась цела – пуговицы под его руками расстегнулись.

Джереми сидел в кухне, а сумка Энн лежала на столе. Видимо, он забрал сумку с собой, когда шел вниз. Он приготовил себе бутерброд и чашку чая и даже не повернул головы, когда вошла Энн.

– Я хочу домой, – сказала она.

– Хорошо. Ты знаешь, где выход. Надеюсь, ты не испортила постель моей матери.

– Нет. – Энн солгала и наслаждалась своей крошечной местью, зная, что пятна крови непросто вывести с шелковой парчи. Она надела пальто, которое висело на спинке стула, и взяла сумку.

Джереми хранил ледяное спокойствие. Его совершенно не волновало то, что он с ней сделал?

– Почему? – спросила она наконец.

Он доел бутерброд, тщательно жуя, затем вытер рот тыльной стороной ладони и отнес пустую тарелку в раковину. И только потом повернулся и взглянул на Энн.

– Ты не представляешь, сколько стоит красивая жизнь. Не знаешь, что такое оправдывать ожидания. Не знаешь, через что мне пришлось пройти, пытаясь остаться на плаву.

– Ты с самого начала притворялся.

– В общем, да. Надеялся на твою глупость. Ждал, что проболтаешься. А ты не сказала про это чертово платье ни слова, ни единого. Спросить прямо я не мог, так ведь? Ты убежала бы от меня в ту же секунду. Я потратил на тебя несколько недель, но не сдвинулся с мертвой точки.

– Значит, ты мне так отомстил?

– Отомстил? Нет, я просто хотел повеселиться. Ты бы тоже получила удовольствие, не будь ты ханжой.

– Ты меня изнасиловал.

– Чушь! Ты сама пришла в этот дом. Сама поднялась наверх. Позволила себя поцеловать. Ни один судья не признает это изнасилованием.

– Но я знаю, как все было на самом деле. И тебе не забыть. Я буду знать так же точно, как ты сам, что в тебе нет ни капли порядочности. – Она подошла к двери. – Надеюсь, ты утонешь в своих долгах.

Энн ушла, не оглядываясь. Сердце выпрыгивало из груди, когда она бежала по темным ступеням, через сад и гараж обратно в переулок. Она бежала, пока не увидела впереди огни улицы, машины и людей.

Скоро она будет дома. Будет дома, примет горячую ванну, выпьет горячего чая и исправит все, что он в ней сломал.

Энн ошиблась. Она больше никогда не позволит себе так ошибиться.

Она не допустит таких ошибок.

– 23 –

Мириам

10 ноября 1947 г.

С Энн творилось что-то неладное. Около месяца назад у Энн началась безымянная болезнь, от которой подруга стала бледной, ее била дрожь, а желудок не мог выдержать ничего, кроме чая и тостов. Она ходила в мастерскую, верная долгу во имя предстоящего грандиозного события, однако долгие рабочие дни совсем ее обескровили. Так продолжалось уже несколько недель, и, сколько бы Мириам ни умоляла Энн пойти к врачу, та лишь повторяла:

– Мне нужно лишь немного поспать. Высплюсь хорошенько, и все пройдет.

Мириам пыталась развеселить Энн новостями о ребенке Руби. Ведь все любят миленьких младенцев, разве нет? Она показывала фотографии малышки, которую назвали Викторией, потому что родители обручились в День Победы. Энн кивала и соглашалась, что ребенок очень мил, но ее голос звучал глухо и монотонно.

– Что-то не так? – спросила Мириам.

– Вовсе нет. Передай мои поздравления своим друзьям.

В конце октября принцесса Елизавета попросила месье Хартнелла выбрать трех сотрудниц, которые получат приглашения на свадебную церемонию. Чести удостоились Энн, мисс Дьюли и мисс Холлидей из швейной мастерской. Энн с улыбкой принимала поздравления от других девушек и клялась, что очень взволнована, только Мириам ей не поверила.

Ее подруга была несчастна, и по мере приближения королевской свадьбы меланхолия лишь усиливалась. В минувшие выходные Мириам следила за каждым шагом Энн. В воскресенье вечером она поняла, что подруга за два дня съела всего несколько крекеров. Тогда Мириам сделала чашку супа быстрого приготовления и пошла наверх.

– Энн, дорогая, я принесла тебе суп. Меня беспокоит, что ты совсем не ешь. Можно войти?

Энн открыла дверь, все еще в ночной рубашке и халате.

– Спасибо. Прости, что причиняю тебе беспокойство.

– У тебя что-то случилось? – мягко спросила Мириам.

– Нет, – ответила Энн, пряча лицо за кружкой. Мириам знала, что она лжет, потому что сама поступила бы так же. – Я жалею, что не пошла в церковь. Сегодня ведь День памяти павших.

– Ничего страшного. Мы можем почтить память павших молчанием во вторник, одиннадцатого ноября, как делают во Франции.

В понедельник утром Энн выглядела немного лучше, и Мириам стала надеяться, что она выздоравливает. На завтрак подруга съела кашу, а в вагоне поезда с ней даже удалось немного поговорить о том, какая ужасная стоит погода и что для ноября слишком холодно. Однако Энн совсем не улыбалась. Совсем.

Они стояли в гардеробной с другими девушками, готовясь спуститься в мастерскую, когда Рути устроила настоящую бурю. Порывшись в сумке, она вытащила газету и высоко подняла ее над головой, чтобы все увидели первую полосу. На ней был рисунок: женщина в длинном белом платье с вуалью, струящейся по ее волосам, и маленьким букетом в руке. Крупный заголовок, напечатанный жирным черным шрифтом, гласил:

ЭКСЛЮЗИВНЫЙ МАТЕРИАЛ

СВАДЕБНОЕ ПЛАТЬЕ ВЕКА

– Представляете? Платье века! А на картинке платье совсем другое! Интересно, откуда они это взяли?

Энн, которая искала что-то в сумке и не участвовала в разговоре, вдруг замерла и побледнела. Мириам посмотрела на подругу, но та отвела глаза.

– Что там еще написано? – спросила Энн.

– Держитесь. Пишут вот что:

«Наш секретный источник из ателье Нормана Хартнелла раскрыл свое мнение о сенсационном свадебном платье принцессы Елизаветы более чем за месяц до того, как его увидит весь мир. Как заверяет источник, платье сшито из белого шелка и украшено невероятным количеством бриллиантов и жемчуга. За закрытыми дверями и закрашенными наглухо окнами в ателье мистера Хартнелла круглосуточно трудятся множество швей и вышивальщиц. Они создают наряды, которые принцесса и вся ее семья, включая саму королеву, наденут на церемонию в Вестминстерском аббатстве. В статье вы найдете больше новостей, в том числе закулисные подробности и оценку стоимости сказочного платья».

– Все это неправда! – возмутилась Мириам. – Как они могут такое печатать? И платье на картинке совсем непохоже. Зачем публиковать вранье?

– Фунты, шиллинги и пенсы – вот зачем, – сказала Этель. – Только подумайте, сколько газет сегодня купят! Даже если мистер Хартнелл поместит опровержение, люди все равно поверят этой статейке. Пока не увидят принцессу в день свадьбы.

От дальнейшего обсуждения их спасла Этель, воскликнувшая, что уже половина девятого и мисс Дьюли ждет. Они дружно спустились в мастерскую – Энн молчала, словно в рот воды набрав, – и заняли свои места у длинной рамы со шлейфом. Девушки стали вполголоса обсуждать то же, о чем говорили последние несколько недель. Мужья, кавалеры, проблемы с карточками, сплетни о кинозвездах – Мириам ни одной из тем не интересовалась. Особенно сейчас, когда Энн страдала.

Подруга увядала на глазах. У Мириам лопнуло терпение, и, как только начался утренний перерыв, она схватила Энн за руку и отвела в гардеробную вместо столовой.

– Что ты делаешь?

– Пойдем со мной, – прошипела Мириам. – Подожди, пока мы останемся одни.

В гардеробе Мириам села на скамейку в дальнем углу – рядом стоял гудящий радиатор отопления, поэтому их не смогут услышать посторонние – и жестом пригласила Энн сесть рядом.

– Что-то случилось. Я требую, чтобы ты мне все рассказала.

Она ждала и ждала, пока наконец Энн не опустилась на скамейку.

– Рисунок платья в газете, – прошептала Энн, – он мой.

– Как такое возможно? Ты бы никогда в жизни…

– Его украли из моего альбома, с синей обложкой, который я иногда ношу в сумке. Я проверила, одного листа не хватает. Думаю, его вырвали из блокнота.

– Ты уверена?

– Да. Я могу проверить еще раз, но я знаю, что рисунок пропал.

Мириам вдруг вспомнила, как они с Энн вечером сидели за кухонным столом и обсуждали рисунки друг друга. Мириам рисовала дедушку, который произносит кидуш, а Энн – свадебное платье.

– Тот рисунок, который ты мне показывала? Платье для Дорис?

– Да.

– Я понимаю, почему ты расстроена из-за пропажи рисунка, однако вряд ли его можно связать с тобой. Почему ты волнуешься?

– Из-за подписи «Наряд принцессы», которую я сделала внизу. И потому что я добавила описание одной детали. Написала, что среди узоров вышит тайный символ на удачу. Мисс Дьюли поймет. Она поймет, едва взглянув на газету. Я ужасно рисую человеческую фигуру, мне не даются правильные пропорции. Поэтому я скопировала один из набросков мистера Хартнелла для последней коллекции. Только положение рук и голову. Однако выглядеть все будет так, словно я пытаюсь выдать его работу за свою. О чем я только думала?

– Ты говоришь, что рисунок вырвали из твоего альбома. Кто мог это сделать? Кто вообще знал, что у тебя в сумке лежит альбом?

– Я показывала рисунок Дорис. Все-таки платье предназначалось ей. Мы тогда сидели в столовой во время обеда, вместе с другими девушками, поэтому… Ох, боже!

– Что такое? – испуганно спросила Мириам.

– Я знаю, кто это сделал, – проговорила Энн, с трудом сдерживая слезы. – Джереми.

– Почему? Зачем ему это?

– Он сказал, что в умелых руках информация о платье стоит целое состояние. Он очень разозлился. Он рассчитывал, что за пару свиданий я размякну и выболтаю ему какие-то подробности. А я ничего не рассказала, и тогда он…

– Что он сделал?

Энн закрыла лицо руками.

– Ничего, ничего.

– Когда он взял рисунок? – настаивала Мириам. – Наверное, в тот вечер, когда вы виделись в последний раз?

– Да, наверное. Я была… Я была в другой комнате. Недолго. А он остался один с моей сумкой и посмотрел, что внутри. Не знаю зачем, не мог же он искать деньги. У меня нет ничего ценного.

– Он знал об альбоме?

Энн покачала головой и вытерла глаза.

– Нет, вряд ли. Ох, Мириам. Наверняка он обрадовался, решив, что вытянул счастливый билет. Альбом, полный рисунков, и в конце свадебное платье. С подписью «Наряд принцессы»… Меня сейчас вырвет.

– Опусти голову между колен, – велела Мириам. – Вот так. Дыши глубоко. Ничего плохого ты не сделала. Во-первых, платье совершенно не то. В конце концов, что ни делается, все к лучшему. Журналисты подумают, что раскрыли секрет, и оставят нас в покое.

– Нужно рассказать мисс Дьюли и мистеру Хартнеллу. Нужно рассказать, что произошло.

Неужели у Энн нет никакого инстинкта самосохранения? Признаться в авторстве рисунка – настоящее самоубийство, независимо от обстоятельств. Однако этот аргумент лучше приберечь на другой раз.

– Подожди, пока мы не разузнаем больше. После работы я пойду к Уолтеру. Уверена, он поможет.

– Что он может сделать? – жалобно прошептала Энн.

– Для начала подтвердить, что этот подлый Джереми, cet espce de con[5], действительно вор. А теперь выкладывай все, что ты о нем помнишь.

Однажды Уолтер уже приводил ее в свой офис, поэтому она знала дорогу, – иначе не нашла бы дверь, спрятанную в переулке.

Девушка в приемной сразу вспомнила Мириам.

– А, мисс Дассен! Какой приятный сюрприз.