Платье королевы Робсон Дженнифер

– 28 –

Энн

3 декабря 1947 г.

Энн сделала так, как предлагала Мириам, и пошла к врачу, чтобы подтвердить беременность. К доктору Ловеллу она ходила всю жизнь. Он с заботой отнесся к ее родителям, болеющим перед кончиной, он утешал Энн и Милли, когда погиб Фрэнк. Энн надеялась, доктор Ловелл поймет ее и посочувст- вует.

Она ошиблась.

– Что сказала бы ваша мать, узнав о вашем позоре?.. Вот что происходит, когда девица забивает себе голову новомодными идеями! Я всегда знал, что такая работа ни к чему хорошему не приведет.

Выдержав десять минут подобных оскорблений, Энн вышла из кабинета врача с колотящимся сердцем и – все же – высоко поднятой головой.

Она отправилась на почту, потому что полночи сочиняла письмо для Милли и не отправила его раньше лишь из-за призрачной надежды, рухнувшей пятнадцать минут назад.

Короткое послание уместилось на одном листе обычной бумаги. Ушло авиапочтой.

Дорогая Милли!

Надеюсь, у тебя все хорошо и ты не замерзла суровой канадской зимой. Пусть неожиданно, однако я решила эмигрировать. Как тебе известно, у меня есть небольшие сбережения, но, когда я приеду, мне нужно будет где-то остановиться. Вряд ли я смогу позволить себе гостиницу. Как думаешь, твои братья не станут возражать против такой гостьи? Все объясню при встрече, но уверяю тебя, я здорова, счастлива и знаю, что поступаю правильно.

С любовью, твоя подруга и сестра,

Энн

Прошла неделя, потом еще одна, и Энн начала опасаться, что ответа от Милли не получит. Беременность пока была незаметна, но пояса юбок все туже давили на живот. Вскоре кто-то из знакомых это заметит, и тогда узнают все.

Телеграмма от Милли пришла через три недели после того, как Энн отправила письмо. Был канун Рождества, они с Мириам ждали Уолтера, чтобы поехать в дом его друзей в Эденбридже.

Раздался стук в дверь, затем Энн услышала, как в почтовом ящике зашуршала бумага, и побежала в прихожую.

Телеграмма в конверте. Из Канады. У Энн так тряслись руки, что она чуть не порвала бланк телеграммы, извлекая его из конверта.

ДОРОГАЯ ЭНН ПРОСТИ ДОЛГО НЕ ОТВЕЧАЛА ТВОЕ ПИСЬМО ПОЛУЧИЛА ВЧЕРА. Я НЕ ПРОТИВ. ПРИЕЗЖАЙ СКОРЕЕ. ЧЕРЕЗ ГАЛИФАКС ПОТОМ ПОЕЗДОМ ДО ТОРОНТО. СООБЩИ КОГДА КУПИШЬ БИЛЕТЫ. ЖДУ С НЕТЕРПЕНИЕМ. С ЛЮБОВЬЮ МИЛЛИ

– Что там написано? – с тревогой спросила Мириам.

– Милли ждет меня.

Снова стук в дверь. Наверное, приехал Уолтер. Однако Мириам все еще вглядывалась в бледное лицо Энн.

– Ты в порядке?

Нет причин плакать – пришли хорошие новости, скоро Рождество. Энн подняла глаза, встретила вопросительный взгляд Мириам и попыталась улыбнуться.

– Все хорошо. Просто я волновалась, что Милли откажет. Или что не сможет меня приютить.

– Твоя Милли обязательно поможет. Судя по ее письмам, Канада прекрасное место. Холодное, но прекрасное.

По дороге в Эденбридж Уолтер с помощью Энн объяснял Мириам английские рождественские традиции. Здравицы, крекеры, бумажные шляпы, обращение короля по радио, рождественское дерево с гирляндами и игрушками и, конечно, пудинг, пропитанный бренди.

Им с Мириам выделили отдельную комнату, Энн долго-долго укачивала на руках малышку Викторию, а утром их ждали заботливо приготовленные Руби носки с подарками. Были мгновения, когда Энн забывала о своей беде и заражалась от остальных весельем. Лишь на секунду, но этого было достаточно. Должно было быть достаточно.

Двадцать девятого декабря Энн купила билет в Канаду, оставив свой скромный сберегательный счет почти пустым. Тридцатого декабря она поговорила с мисс Дьюли.

Энн дождалась конца дня, когда все разошлись по домам, усадила мисс Дьюли напротив себя и сообщила ей, что эмигрирует в Канаду. Она объяснила, что очень скучает по невестке и хочет повидать мир. Утверждала, что в Канаде трудолюбивая молодая женщина вроде нее может многого добиться.

Мисс Дьюли не поверила ни единому слову.

– Бросьте, Энн. Ваш отъезд как-то связан с тем негодяем, верно?

– Пожалуйста, мисс Дьюли, не надо.

– Я ни капли не виню вас, моя дорогая. Только я буду скучать. Надеюсь, вы это знаете.

– Знаю. Мне здесь нравится. Всегда нравилось, и мне ужасно не хочется уходить. Я запуталась. Здесь всем известно, что я не замужем. Всем девушкам. И мистеру Хартнеллу. Не хочу, чтобы обо мне подумали дурное.

– Вы могли бы родить ребенка и отказаться от него. Многие семьи были бы благодарны…

– Я хочу этого ребенка. Я никогда не рассчитывала на замужество, понимаете. Но хотела стать матерью. Теперь у меня есть шанс.

– Я понимаю и не возражаю. Однако зачем же ехать так далеко? Почему на другой конец света?

– Он ничего не знает, и я не хочу, чтобы узнал. Вдруг он попробует отобрать у меня ребенка? Нельзя рисковать.

– Ах, о нем ты можешь больше не волноваться. Мистер Хартнелл признался мне на днях, что сказал несколько слов кое-кому во дворце. Лишь несколько слов, и этот мерзавец сразу получил от ворот поворот. Выяснилось, что у него огромные долги. И тогда он пропал.

– Он… что? – переспросила Энн, не веря своим ушам.

– Исчез. Скрылся где-то на востоке. Или, может, в Австралии.

– Как мистер Хартнелл узнал его имя? Я не говорила.

– Я тоже. Да и какое это имеет значение? Мерзавец больше не представляет для вас угрозы. Можете вздохнуть с облегчением. Теперь скажите, когда вы нас покинете? Мистеру Хартнеллу тоже будет грустно вас отпускать.

– Корабль отправляется пятого января. – Даже когда Энн произнесла дату вслух, отъезд не стал более реальным. Она поверит в происходящее, только когда побережье Англии скроется из виду.

– Тогда, к сожалению, вы с ним разминулись. Мистер Хартнелл вернется из Франции только в середине января. Что ж. Я, разумеется, напишу вам прекрасную рекомендацию, которая будет иметь определенный вес в глазах канадцев. Надеюсь, там есть одна-две приличные портнихи.

– Спасибо вам, мисс Дьюли. Я никогда не говорила, как благодарна вам. Вы всему меня научили.

– А я благодарю вас за годы усердной работы… Если мы продолжим в том же духе, скоро окажемся в луже слез. Почему бы мне не угостить вас ужином в «Лайонс»? В качестве небольшого, но искреннего знака уважения.

Энн удалось пополнить свой сберегательный счет несколькими фунтами от продажи радиоприемника и кое-каких предметов мебели. С собой она планировала взять лишь немногие мелочи: фотографии родителей и брата, чайную пару, принадлежавшую бабушке, и расписанный розами фарфор, доставшийся от матери.

Альбом для рисования в Канаду не поедет. Использованные страницы Энн вырвала и сожгла в саду. Альбом же она оставила на полке в кладовой, чтобы его нашли следующие жильцы. Может, их дети любят рисовать.

Энн долго размышляла, как поступить с образцами вышивок, которые подарил ей мистер Хартнелл. Столкнувшись с Джереми в тот злополучный день, она отнесла коробку с образцами в мастерскую и начисто о них забыла. Лишь после свадебной церемонии, когда мисс Дьюли настояла на генеральной уборке в мастерской, Энн вспомнила про образцы.

– Простите, мисс Дьюли, я совсем забыла отнести их мистеру Хартнеллу.

– Нет нужды. Мистер Хартнелл хочет, чтобы вы с Мириам оставили себе по несколько образцов. На память.

Энн выбрала три вышивки: большую йоркскую розу, звездчатые цветы и колосья пшеницы. Мириам же колебалась, и Энн посоветовала ей забрать белый вереск.

– На удачу, – пояснила она.

Теперь Энн сидела в опустевшей гостиной, положив образцы на колени, и раздумывала, что с ними делать. Втихомолку вернуть их мистеру Хартнеллу? Передать Мириам? Уничтожать их, как рисунки из альбома, ей не хотелось. Рисунки всегда будут напоминать о Джереми, а вот образцы не вызывали ядовитых воспоминаний. Создавая их, Энн была счастлива. Была полна надежд.

Однажды, в далеком будущем, она передаст образцы своему сыну, дочери или даже любимому внуку. К тому времени она найдет нужные слова. И если Энн повезет, ее поймут.

Приняв последнее трудное решение, Энн положила вышивки среди других своих сокровищ. Осталось выкопать белый вереск из Балморала, полученный от королевы. Энн бережно повезет его через океан и весной посадит в своем саду.

Тяжело было прощаться с мисс Дьюли и подругами по мастерской, тяжело было в последний раз запереть на ключ свой маленький домик, побывать напоследок на могилах родителей и Фрэнка.

Однако тяжелее всего далось прощание с Мириам. Энн пыталась сохранять спокойствие, пока Мириам с Уолтером везли ее на станцию Юстон. Мириам ежеминутно просила Энн проверить, надежно ли спрятан кошелек, взяла ли она паспорт, билеты на поезд до Ливерпуля и на пароход до Галифакса. В конце концов Энн крепко обняла ее и велела не волноваться.

– Ты же знаешь, я благополучно обживусь на новом месте, как ты когда-то в Англии. Поэтому не суетись.

– Ладно, – согласилась Мириам. – Только…

– Все будет хорошо. Дай слово, что не бросишь работать над вышивками. Сколько бы ни ушло времени, чтобы ни случилось, ты должна их закончить. Обещаешь? Для меня это важно.

– Знаю. Клянусь, что закончу вышивки.

Раздался свисток, и Уолтер шагнул вперед.

– Мириам, дорогая моя, Энн рискует опоздать. – Он наклонился и поцеловал Энн в щеку. – Прощайте, Энн, и удачи.

– Спасибо, Уолтер. – Раньше Энн не осмеливалась назвать его по имени. – Вы позаботитесь о моей подруге?

– Непременно.

Ей столько хотелось им сказать, но времени уже не оставалось, да и что изменят ее слова? Мириам все знает и так. Она давно догадалась, что сегодня они прощаются навсегда.

– Прощай, Энн. Adieu, ma chre amie.

Они обнялись, и Энн всегда хранила в сердце это последнее объятие. Она отступила назад и шагнула к открытой двери вагона третьего класса и к новой жизни, ждущей ее на другом конце света.

Она оборвала последнюю нить. Она не оглянулась.

– 29 –

Мириам

3 марта 1948 г.

Мириам закончила работу в половине шестого – еще один спокойный день в череде тихих недель. Выйдя из мастерской, она отправилась в квартиру Уолтера пешком, радуясь возможности размять ноги и насладиться ясным теплым вечером. Зима почти кончилась – сегодня утром Мириам заметила подснежники в садах на Блумсбери-сквер. Снова распускались цветы, снова пришла весна.

Она и не подумала спросить Уолтера, что он хочет на ужин. Можно пойти в кафе неподалеку, однако в глубине души она лелеяла надежду остаться дома. Накануне вечером в его холостяцкой кладовой не нашлось ничего, кроме банки печеных бобов и полбуханки ужасного черного хлеба, к которому все привыкли. Мириам повернулась к Уолтеру, многозначительно приподняв бровь, а он молча надел пальто и повел ее ужинать в «Голубого льва» за углом.

В последние недели его квартира почему-то полюбилась Мириам. Ей нравились высокие потолки и вытянутые окна, из которых не видно ничего, что могло бы стать темой для беседы. Ей нравились стены, скрытые перепоненными книжными полками, и десятки картин, гравюр, фотографий, которые Уолтер собрал за долгие годы. А больше всего эта квартира нравилась Мириам тем, что она недалеко от ее собственного нового дома.

Когда Энн решила эмигрировать, Мириам не могла оставаться в их доме. Рано или поздно городской совет узнал бы, что в доме, рассчитанном на семью из пяти человек, живет одинокая иностранка, и ее бы тут же выселили. Она заверила Энн, что быстро найдет себе жилье, однако сама очень волновалась. Никому из знакомых женщин не требовалась соседка по квартире, а возвращаться в пансион Мириам совсем не хотелось. Даже спустя год не исчезли ее воспоминания об удручающих неделях жизни в Илинге.

Уолтер тоже не находил себе места, и Мириам даже начала опасаться, как бы он не предложил ей переехать к нему или, чего доброго, пожениться. Вместо этого он навестил ее в Баркинге и, сидя за чашкой чая в кухне, заставленной коробками, сделал признание.

– На днях я говорил с Руби. Они с Беннеттом хотят остаться в Эденбридже, пока ребенок подрастает, и Руби беспокоится об их лондонской квартире. Мол, в кладовой поселятся мыши, в шкафах – чешуйницы, а грабители будут наведываться туда каждую неделю. Я спросил, не хотят ли они с Беннеттом пустить жильца, который станет присматривать за квартирой. Она призналась, что такая мысль приходила ей в голову, но искать жильца слишком хлопотно. Тогда я предложил ей сдать квартиру тебе, напомнив об отъезде Энн и прочем.

– Ох, Уолтер…

– Подожди. Руби пришла в восторг. Ты бы ее слышала! И Беннетт полностью согласен.

– Ты уверен, что это не простая вежливость?

– Совершенно уверен. Ты их выручишь, и едва ли они потребуют у тебя арендную плату. Если чувствуешь необходимость, попробуй договориться о какой-то символической сумме.

– Почему они так добры ко мне?

Вопрос сбил Уолтера с толку.

– А почему бы и нет? Друзья обычно так и поступают. Если ты откажешься от их предложения и переедешь в какой-нибудь грязный пансионат, гарантирую, уже через неделю Руби будет стоять у твоей двери с ребенком на руках и умолять переселиться в их квартиру. Ты можешь пожить и у крестной матери Беннетта, как Руби когда-то, но это на другом конце Лондона. Не хочу, чтобы ты жила так далеко.

– Далеко от?..

– От меня. Квартира Руби и Беннетта на соседней улице. Просто имей в виду.

– А если они решат вернуться? Не буду же я жить с ними.

– Об этом мы подумаем позже. А до того дня у тебя будет крыша над головой и добрые друзья.

Прошло чуть больше двух месяцев, и теперь Мириам с радостью встречала наступление вечера. Если Уолтер не был занят на работе, Мириам шла к нему, и они вместе ужинали. Если он работал, или Мириам уставала, или когда ей хотелось заняться вышивкой и побыть одной, она проводила вечер в квартире Руби и Беннетта. Уолтер еще ни разу не просил ее остаться у него на ночь.

Она тихонько постучала – в конце концов, она здесь не живет и врываться без стука невежливо. Дверь была открыта, как всегда, и, едва переступив порог, Мириам почувствовала изумительные ароматы, доносившиеся из кухни. Даже не потрудившись вытереть ноги, она поспешила по коридору.

Уолтер стоял к ней спиной, внимательно разглядывая содержимое сковороды. Чеснок и лук-шалот, догадалась Мириам по запаху. Уолтер обжаривал их в сковороде, а на тарелке у плиты уже лежали аппетитные кусочки курицы.

Он взглянул на записку, прикрепленную к дверце шкафа рядом с плитой, затем открыл бутылку вермута и плеснул немного в сковороду, отпрыгнув от разлетающихся капель. Мириам стояла и наблюдала за ним, а ее сердце наполнялось нежностью.

– Уолтер, – позвала она.

Он обернулся на мгновение и с улыбкой сказал:

– Привет!

– Можешь выключить плиту? Ненадолго.

Он послушался. Мириам вынула ложку из его руки, положила на стол и крепко обняла Уолтера.

– Где ты взял рецепт?

– Я часто видел, как ты готовишь. – Его руки обхватили Мириам, отвечая на объятие. – Даже запомнил, что ты хотела добавить вермута.

– Вот зачем ты меня расспрашивал. А я думала, это просто журналистская привычка.

– Конечно, привычка, но еще я хотел научиться.

– Почему сегодня? Почему не в пятницу?

– Сегодня третье марта.

– И что? – недоумевала Мириам.

– Ты как-то сказала, что приехала в Англию третьего марта. Ровно год назад. Я решил отметить такое событие. – Немного замявшись, он добавил: – Что думаешь?

– Выглядит и пахнет замечательно. Откуда у тебя оливки и…

– Чернослив и семена фенхеля? Купил у Марселя Норманда в Шордиче. Он даже продал мне апельсин, правда немного засохший.

Оглядевшись, Мириам заметила рядом с плитой маленькую бутылку.

– Это оливковое масло?

– Да. По словам месье Норманда, другое масло годится только на смазку двигателя.

– Тебе помочь?

– Ни в коем случае. Работа почти сделана! Хочу проверить, получится ли у меня настоящее блюдо. А ты можешь накрыть на стол. Книги и бумаги смело убирай, от них никакого спасу нет… Ах, и еще кое-что.

Она с любопытством посмотрела на него снизу вверх, и Уолтер поцеловал ее так, что у Мириам закружилась голова.

После ужина они вместе помыли посуду, а потом сели на большой удобный диван и пили кофе, рассказывая друг другу, как прошел день. Недавно у них вошло в привычку слушать на граммофоне любимую музыку Уолтера, и, хотя некоторые пьесы совсем не нравились Мириам, один концерт уже несколько дней не шел у нее из головы.

– Ты ставил эту пластинку пару раз на прошлой неделе, там играла виолончель. Как звали композитора? Ты говорил мне, но я забыла.

– Эдуард Элгар.

Он нашел пластинку и опустил на нее иглу граммофона. Комнату наполнила печальная мелодия с тревожными, настойчивыми аккордами. Мириам, затаив дыхание, ждала своей любимой части, звенящей нити, такой мучительной и трогательной, что у нее всегда выступали слезы на глазах. Обычно ей удавалось сдержаться, но сегодня слезы ручьями текли по щекам, а Мириам не находила сил их вытереть. Она плакала, позволив Уолтеру видеть свою слабость. Мгновение – и он стоял перед ней на коленях.

– Не плачь. Пожалуйста. Я не могу вынести твоих слез.

– Я не ожидала, что со мной случится подобное. Все это… А ты каким-то чудом оказался на улице, спас мою туфлю. Спас меня.

– Нет, – ответил он. – Ты сама себя спасла. Никогда об этом не забывай.

– Я думала, что останусь одна. Что мне так будет легче, проще, после всех потерь.

– Почему? Нет ничего хуже, чем быть одному, моя дорогая. Ничего.

– Но я…

– Ты выжила. Думаешь, ты недостойна жизни? Неужели ты так думаешь?

– Я не…

– Разве ты сотрудничала с нацистами? Конечно, нет. Разве ты использовала чью-то слабость в своих целях? Я никогда в это не поверю, но пусть даже так, я не стал бы тебя осуждать. Каждый из нас искал способ выжить в этой войне. Враг, с которым сражалась ты, был более безжалостным, нежели тот, с которым столкнулся я.

– Прошу, не заставляй меня вспоминать.

– Не буду. Только верь мне: я рад, что ты выжила. Каждая эгоистичная частичка меня радуется, потому что без тебя я тоже остался бы один. Не буду лукавить, на твою долю выпало гораздо больше моего, но когда погибла Мэри, я и сам почти умер от горя.

– Ты скучаешь по ней?

– Конечно, скучаю. – Уолтер пристально посмотрел на Мириам, его глаза горели. – Она была мне подругой и любовницей долгие годы. Но я не вижу ее, глядя на тебя. Не тоскую по ней, когда я с тобой.

Он снял очки и бросил их на стол, притянул Мириам к себе и нежно прикоснулся к ее губам. Он целовал ее, все нежнее и глубже, и Мириам подалась вперед, едва не упав с дивана, – так ей хотелось ответить ему взаимностью.

Уолтер отстранился лишь для того, чтобы рассыпать поцелуи по ее щеке и прошептать ей на ухо:

– Ты женщина, которую я хочу, которую желаю, и я буду ждать тебя столько, сколько нужно. Годами, если потребуется.

– Тебе не придется, – ответила она, впервые за долгое время дрожа не от страха, а от счастья, предвкушения и волнения.

С ним она в безопасности. Она уверена в нем и хотела с ним близости больше, чем когда-либо. Уолтер посмотрел в глаза Мириам, держа ее лицо в ладонях.

– Я люблю тебя. Хочу, чтобы ты знала.

– И я люблю тебя, – эхом отозвалась она.

– Ты согласна провести со мной этот вечер, завтрашний день и все последующие дни до конца жизни? Ты сможешь мне это дать?

– Смогу, – пообещала она. – А теперь, если ты готов, я хочу, чтобы ты меня снова поцеловал.

Эпилог