Трусливый ястреб Мейсон Роберт

– Это искусственный горизонт, он показывает, где находится настоящий горизонт, когда ты его не видишь, в тумане, например.

Солдат кивнул и произнес:

– Мне дико хочется полетать на такой штуке.

– Чего? Ты рехнулся, Дэниелс? – отозвался его друг. – Хочешь стать гребаной мишенью?

– Всяко лучше, чем бегать, кретин.

– Дружище, ты вообще о чем? Да, мы лезем в грязь, но мы хотя бы можем в нее нырнуть, когда по нам палят. Сколько раз тебе хотелось обоссаться от страха на высадке? Полеты в зоны высадки – худшая часть этой гребаной войны, ты как на ладони. Если бы не эта грязь, я бы целовал землю каждый раз, выходя из этих птичек.

– Ага, но готов спорить, что медсестрички в вашем лагере сходят по вам с ума, да, парни? – спросил Дэниелс.

– В нашем лагере? – я уж собирался объяснять им, что наш лагерь представляет собой кучу песка в Пху Кат и что я не видел ни одной белой женщины с самого прибытия сюда. – Да, в лагере хорошо. Но мы такие же солдаты, как и вы. Хотя медсестрички у нас и правда ненасытные.

– Видишь, придурок. Разуй глаза, вот где высший класс. Здесь мозги нужны. Пока мы хаваем грязь и трахаем кулаки, эти парни спят в мягких кроватках и выбирают, какой девочке они будут присовывать на этот раз.

Его друг не был впечатлен.

– Они имеют право на перепихон. Погляди на эти дырки от пуль. По ним стреляют через крышу, двери и стекла – вся эта машина выглядит как гребаное решето. Я лучше останусь на земле и сотру ладони о свой несчастный член, но вернусь домой к матушке целым.

– Аминь, мать твою, – поддержал его кто-то.

Я обратился к Дэниелсу:

– Если хочешь полетать на вертушке, можешь пойти волонтером. Нам всегда нужны пулеметчики.

– Надо подумать. – Дэниелс выглядел несчастным. – Я уже слишком давно тут торчу. Еще полгода и до свидания.

– Что ж, если вдруг передумаешь…

– Ага, если передумаю.

Рубенски подошел к кабине пилотов.

– Мистер Мэйсон, я тут друга своего встретил.

– Он в этом подразделении?

– Ага, это моя старая рота. Я предложил ему перевестись в 229-й, бортовым пулеметчиком.

– А он что?

– Он согласен. Только представьте, мы вдвоем на одной вертушке! Мы будем выкашивать, просто выкашивать вьетконговцев!

Один из пулеметчиков должен быть бортмехаником, как Миллер. Я рассказал ему об этом.

– Да плевать. Главное, чтобы мы с ним оказались в одной роте. Мы вместе прошли через многое в Чикаго. По возвращении нас ждут большие дела. Знаете, сэр, мы тут стольким штукам научились, что можем любой банк вынести.

– Вынести банк? Вы собираетесь ограбить банк?

– Как по мне, это слишком мелко. Надо что-то покрупнее банка. Поэтому я и пытаюсь подтянуть его к себе. Мы разрабатываем план. Он мозги, а я мышцы.

Я действительно удивился, когда услышал, что Рубенски собирается стать бандитом по возвращении домой. Парень наверняка все выдумал, чтобы хоть как-то отвлечься. Я рассмеялся.

– Думаете, я шучу?

Я снова рассмеялся.

– Что ж, мистер Мэйсон. Вот увидите. Рубенски и Мак-Элрой. Следите за этими именами, сэр. Мы лучшие.

– Буду читать газеты, Рубенски.

– Класс. Большего мне и не надо: дайте нам шанс и читайте газеты. – Рубенски развернулся и увидел, что ворчуны готовят нас к обратному вылету. – Сейчас вернусь, – он побежал к группе солдат.

Ворчуны переоделись в новую форму и принялись за дело. Они грузили на борт пустые пищевые контейнеры, которые нам предстояло отвезти обратно вместе с двумя парнями, получившими незначительные ранения. Когда они отошли от нашего вертолета, я увидел Рубенски, который на прощание обнимался с одним из ворчунов. Он кинулся к машине, когда я запустил двигатель.

Пока вьетконговцев загоняли в сторону юга, они двигались в направлении «птичьей лапки» в долине Ким Сон. В этой долине река совершала такой змеиный изгиб, что практически закручивалась в петлю. На клочке земли посередине этой петли располагалась крупная деревня.

Это зона высадки «Птичка». Майор Уильямс указал на карту в нашей оперативной палатке на полигоне.

– Подразделения Армии Северного Вьетнама и Вьетконга прячутся прямо здесь и в джунглях к северу отсюда. Наша высадка будет проходить прямо в деревне. Путь захода на посадку пролегает над этой возвышенностью к югу от «Птички», пулеметных позиций на маршруте быть не должно. Есть информация о наличии противовоздушных установок в зоне, но перед посадкой будет осуществляться тщательная огневая подготовка. После первой волны высадок некоторым из вас придется вернуться в зону ожидания, подобрать новые отряды и отвезти их в зону. Удачи. Полетели.

Пока мы шли к вертолету, Райкер сетовал:

– Боже, иногда мне кажется, будто я нахожусь в самом центре войны!

– А ты что думал? Что война закончится, когда ты вернешься?

– Я надеялся. Господи, ты бы видел Бангкок. Отборнейшие девочки, шикарная жратва, странные пейзажи и, самое главное, никакой стрельбы.

Мы подошли к машине и забросили бронежилеты со шлемами на кресла. Гэри осмотрел вертолет по кругу, а я забрался на крышу, чтобы проверить втулку и вал несущего винта.

– Там все такие милашки и скромняшки, по ним даже не скажешь, что они обожают трахаться, – добавил он.

– Не трави душу, – бросил я.

Винт был в порядке, никаких расслоений.

– Говорю тебе. Они буквально вешались на меня.

Он обратился к бортмеханику:

– Здесь не хватает заклепки. Не знаю, насколько это критично, учитывая эту дырку от пули рядом.

Демпферы были в порядке, на втулке не было никаких трещин, гайка Иисуса держалась надежно, изломы отсутствовали. Я спустился вниз.

– Сапфиров хоть достал? – спросил я.

– Неа. Я в них не разбираюсь. Зато потрахался.

– Гэри, я прибью тебя, если не заткнешься.

– У них такие громадные глаза. Аккуратные маленькие личики; маленькие твердые сиськи и тугие узкие киски.

– Тугие? – я вздохнул.

– И мокрые, – Гэри оскалился и пошел к своей двери.

– Боже, хочу в Бангкок, – пробормотал я. – Сколько отдал? – спросил я Гэри, пока тот пристегивался.

– Нисколько.

– Нисколько?

– Ага. Пока не устанешь. Если на обратном пути сможешь ходить, то зря ездил.

– Заводи! – заорал кто-то.

Я забрался в свое кресло и пристегнулся.

– Реслер, сегодня ночью я придушу тебя.

Он смеялся до слез.

Орава из пятидесяти машин поднялась в прохладный воздух и направилась к «Птичке». Мы с Гэри шли двадцатыми или около того. Мы почти не общались по пути. Я сомневаюсь, что странное щемящее ощущение в животе перед началом высадок возникало у меня именно от страха. По крайней мере, сознательно я не боялся. Вместо этого я концентрировался на болтовне по каналу связи, чтобы следить за ситуацией, то и дело пожимал плечами, пытаясь расслабить шею и позвоночник, которые, по моим ощущениям, всегда были напряжены, и похлопывал себя по кобуре.

Когда мы перелетели горный хребет, в самом низу чащи показалась зона высадки. Клубы дыма после огневой подготовки поднимались над долиной и рассеивались по сторонам. Двадцать машин перед нами сформировали колонну, которая круто пошла на снижение к «Птичке», на манер лестничных ступенек. Через колонну «Хьюи» тихо устремились линии огромных трассеров, которыми палили зенитные пулеметы. Звуки битвы раздавались только в моих наушниках, когда пилоты выходили на связь. В такие моменты я слышал стрекот их бортовых пулеметов.

– Бортмеханик тяжело ранен! Лечу обратно, – доложил кто-то позади.

Рядовой первого класса Миллер получил прямое попадание в бронежилет, но осколки пули оторвали ему левую руку. Он мог истечь кровью до смерти, если бы пилот не прервал полет.

– Принял. Везите его в госпиталь.

Раненый член экипажа или серьезные механические повреждения были единственными причинами, по которым можно было прервать полет. Когда ранение получал ворчун, полет продолжался.

Гэри управлял. Мне удалось пощелкать камерой, висевшей у меня на шее, но я все равно поглядывал за его движениями. Я не смотрел в видоискатель – лишь пару раз спустил затвор, на удачу.

Непонятно, почему трассеры казались столь медленными. Я понимал, что они летят очень быстро, но всегда возникало ощущение, будто они лениво ползут. Неумолимо, но лениво.

Парни впереди нас проделали всю работу, рискнули и потеряли два вертолета. К тому моменту, как мы подошли ближе, пешки уничтожили всю тяжелую артиллерию, за исключением одной позиции, с которой до сих пор шел огонь.

Мы приземлились на чьем-то песчаном огороде, и пешки покинули вертолеты, устремившись к линии деревьев. Гэри направил нос вниз, и мы убрались оттуда прочь. Целыми и невредимыми. Обратно в прекрасные небеса, где небольшие облака плавали в прохладном воздухе.

– Забирай, – сказал Гэри.

– Принял.

Нам предстояло загрузить новый отряд ворчунов и вернуться. Гэри щелкнул радиопеленгатором и настроился на станцию Куинёна. Нэнси Синатра исполняла «Эти сапожки созданы для ходьбы».

– Хорошо принимает, на такой-то высоте.

– СосиСолдатСосиСолдатСосиСолдат! – донеслось из канала связи.

– Ого, чарли влезли в нашу частоту, – удивился я.

– Чарли, повторите, – Гэри передал сообщение по тому же каналу.

– СосиСолдатСосиСолдат…

– Кто разговаривает с чарли? – завизжал головной вертолет.

– СосиСолдатСосиСолдат, – продолжал восточный голос.

Я покрутил ручку FM-пеленгатора, и когда стрелка дошла до нуля, получил примерное местоположение передатчика.

– Передают с юга.

Гэри связался с головным вертолетом.

– Мы засекли передатчик чарли, они на юге.

– Принял.

– СосиСолдат…

Пронзительный голос настаивал на своем, но тут же замолк, когда «Хьюи» повернул в его направлении.

– Похоже, наш гук отрастил яйца, – произнес Гэри.

– Ага. Больше его самого.

Если бы всех гуков можно было сразу уничтожить, я бы оставил этого парня в живых. Каждый раз, когда я слышал его пылкую отрывистую декламацию «СосиСолдат», я надрывал живот со смеху. Еще один любитель пострадать ерундой.

Пока головные вертолеты пытались отследить вьетконговский радиопередатчик, мы с Гэри вернулись в зону ожидания и забрали очередной отряд ворчунов.

Второе приземление в зоне высадки прошло без осложнений. Мы сели справа от деревни в каких-то садах. Нам приказали заглушить машину и ждать загрузки трофеев, добытых в сражении.

«Чинуки» таскали на тросах артиллерийские орудия, пока мы гуляли по только что разбитой деревне. Пальмы, недавно пышные, превратились в голые палки, уныло пробивающиеся сквозь дымовую завесу, которая покрывала воронки и сгоревшие хижины. Ни одной живой вьетнамской души вокруг.

Трупы вьетконговцев были свалены в кучу возле бункера. У некоторых отсутствовали конечности и головы. Некоторые сгорели заживо, их лицевые мышцы застыли в яростных, нелепых криках. Вьетконговский пулеметчик лежал под своим зенитным пулеметом, подняв руку, за которую он был пристегнут к оружию. Американские солдаты обыскивали мертвых и складывали найденное оружие в растущую груду. Многие из них победно улыбались. Запах горелого дерева от хижин смешивался со зловонием сгоревших волос и плоти. Солнце жарило вовсю, воздух был спертым.

На берегу реки ворчуны возились с плетеными лодками: легкие посудины диаметром шесть футов. Солдаты пихались и плескались, как дети. Крестьяне раньше рыбачили на этих лодках. Сейчас, естественно, крестьян здесь не было.

На другом берегу реки продолжало вращаться огромное водяное колесо. Оно было около двадцати пяти футов диаметром, пять футов шириной, полностью из бамбука. На кромке колеса были закреплены длинные бамбуковые трубки, которые всегда оставались в горизонтальном положении и были заткнуты с одного конца: они черпали воду, оказавшись в нижней точке колеса, после чего поднимались наверх и выливали ее в желобок, через который вода поступала к полям. В общей сложности, вода взлетала более чем на двадцать футов и уверенно выплескивалась в желобок, не ведая о судьбе, постигшей создателей этой конструкции. Ворчун забрался в реку и схватился за колесо, пытаясь его остановить. Оно вытянуло его из воды. Он поднялся на десять футов вверх. В колесо тут же вцепился еще один ворчун. Он тоже проехал до самого верха и плюхнулся обратно в воду. Два ворчуна попытались вцепиться в колесо одновременно, и оно замедлилось почти до остановки, но все равно сделало оборот. Когда ворчунов стало трое, колесо вытянуло их из воды, но затем сдалось. Они радостно завопили. Победа!

Я изучал одну из плетеных лодок. Плетение было столь плотным и аккуратным, что вода не могла просочиться. Гладкие прутья не были просмолены, но лодка все равно не протекала. И лодка, и колесо были построены из материала, растущего вокруг деревни. Я задумался, а нужны ли вообще вьетнамцам наши технологии? Может, из-за того, что мы поубивали нужных людей, к примеру, крестьян, которые обладали таким мастерством, выжившим все-таки придется воспользоваться нашими технологиями? Это водяное колесо по своей эффективности могло соперничать с любым изобретением наших инженеров. Умение и знание, создавшие это колесо, уничтожались.

Мы проторчали в «Птичке» еще час. Я глазел на колесо и резвящихся рядом солдат, размышляя над тем, кто здесь варвары.

Когда мы улетали, я заметил, куда поступала вода из колеса. По этому полю уже не ходили люди. Там не было урожая. Вода заполняла воронки от снарядов.

На следующий день мы с Гэри не полетели на высадку, вместо этого нас отправили возить специальный отряд радиоразведки для выслеживания вьетконговцев, которые продолжали влезать в наши частоты. Разведка обнаружила, что генерал Армии Северного Вьетнама руководил по этой связи своими солдатами, не стесняясь нашего присутствия. Американское командование решило проучить генерала. Специальные отряды пехотинцев были наготове.

Четыре специалиста забрались в отсек со своей огромной антенной слежения. Мы начали летать вдоль долин, следуя указаниям отряда. Один из специалистов хлопнул другого по плечу и сообщил по внутренней связи:

– Так, поворачиваем на курс один-восемь-ноль. Попался, мелкий засранец.

Пехота выдвинулась вперед и окружила засеченное место. Они обнаружили горящие костры, беспорядочно раскиданную утварь и еду, но не застали ни радио, ни вьетконговцев, ни генерала.

– Ладно, возвращаемся на курс два-семь-ноль, – приказал командир отряда радиоразведки.

Гэри управлял, поэтому я повернулся назад, чтобы понаблюдать за специалистами.

Они выглядели взбешенными.

– В чем дело? – спросил я.

– Гуковский генерал вышел на связь и ржет над нами.

Они раскачивали крестообразную антенну туда-сюда. Мы несколько раз меняли курс, прежде чем снова смогли засечь местоположение генерала. Мы полетели на дозаправку, а пехотинцы выдвинулись к точке.

Когда мы поднялись в воздух, стало известно, что на обнаруженном месте снова были лишь признаки бегства. Специалисты изумленно трясли головами. Один из них поделился со мной:

– Охренеть можно. Гук бегает, как лиса.

Нам пришлось еще два часа метаться по долинам, прежде чем генерал снова позволил себя вычислить. Какого черта он вообще творит? Очередной отряд пехоты двинулся в путь – снова пустой лагерь, покинутый в спешке. На закате операцию прервали и перенесли на утро.

Генерал играл с нами еще два дня, пока операция не перестала иметь значение. Стрелковая рота Кавалерии взяла в плен полковника Армии Северного Вьетнама. Он раскололся и выдал местоположение базы, которую генерал пытался спрятать. Точка под названием Железный Треугольник находилась в противоположном направлении. Все это время генерал уводил нас подальше от гнездышка. Он никогда больше не выходил на связь. Железный Треугольник захватили после двух дней свирепых сражений. Все думали, что это положит конец делам чарли в долине Бонг Сон. Однако бои продолжились.

Вскоре после этих событий мы с Гэри услышали сообщение, которое наш старый знакомый читал нараспев: «СосиСолдатСосиСолдат…» Все равно что сорняки полоть.

Кайзер уставился вперед, опустив плечи. Его можно было принять за квотербека проигрывающей команды, но он был всего лишь уставшим пилотом вертолета.

Я курил «Пэлл Мэлл», прислонившись к двери, чтобы дать передышку ноющей спине. Мы летали на высадки более восьми часов подряд без перерывов, а теперь направлялись обратно к полигону.

– Желтый-два, Пастор-шесть.

– Принял, Пастор-шесть. Слушаю.

– Принял. Берите курс на два-шесть-девять и заберите раненых.

– Принял, – ответил я.

Кайзер покачал головой, пока я выходил на связь с ворчунами.

– Желтый-два, Росомаха один-шесть. Мы под сильным минометным обстрелом, несколько человек серьезно ранены, нужно забрать.

– Принял, скоро будем. Какие координаты?

Лейтенант зачитал шесть цифр, и я засек его по карте. Он был всего в двух милях от нас. Я ткнул в точку на карте, и Кайзер молча сменил курс. Я облокотился на дверь и щелчком отбросил сигарету через окно. Может, хоть джунгли сгорят.

Лейтенанта по дыму, заполнившему всю его зону, найти было просто. Это был единственный признак боевых действий, который я мог разглядеть.

– Желтый-два, все чисто. Повторяю, все чисто. Обстрел прекратился.

– Принял, подлетаем.

Так вот просто. Никто из нас и не думал о том, что отряд был окружен ловушкой. Минометы могли проснуться в любой момент. Нам было плевать.

Мы подлетели к зоне сквозь тени и облака дыма, опускающееся солнце светило нам в спины. Даже когда Кайзер пошел над высокими деревьями, я не ощутил прилив адреналина. Я сидел ровно, расправив плечи и положив руки на управление, но совершенно не волновался.

Рубенски внезапно дал очередь по деревьям справа.

– Попал? – спросил я.

– Не уверен.

– Молодец какой.

Кайзер посадил машину практически без отскока. Зона представляла собой крошечный луг, окруженный высокими деревьями. Трава была короткой, будто ее постригли. Я уставился сквозь переднее окно: поперек лужайки ровным рядом лежали десять мертвых солдат. Рядом с одним солдатом лежало содержимое его брюшной полости, а оставшаяся рука была погребена прямо под кучей внутренностей. Другой солдат выглядел целым и невредимым, как человек, решивший прикорнуть в теньке. Я разглядывал его, пока ворчуны спешили к нам с пятью ранеными на носилках. Ага, подумал я, заметив белесую жидкость за его головой, не спит – мозги-то снаружи.

Нам только успели загрузить двух изорванных солдат, как вдруг минометный обстрел возобновился. Когда ударили первые снаряды, ворчуны нырнули в грязь вместе с ранеными. Вот дерьмо, подумал я, придется задержаться.

Я обратил внимание, что в эпицентре взрывов сверкали яркие оранжевые вспышки из разлетающихся газов и осколков, освещавшие комья грязи в самом низу воронки, пока снаряды разрывались в сотне футов от нас.

Должно быть, ворчуны устали не меньше нашего. После нескольких первых залпов они поднялись на ноги и загрузили трех оставшихся раненых; снаряды впереди продолжали разлетаться.

Я глянул назад, когда загрузили последнего солдата; ниже колена у него не было ноги. Жгут успешно удерживал кровотечение. Рубенски палил по линии деревьев справа. Как давно он этим занят?

– Готово, Желтый-два. Осторожно, впереди вас пулеметная позиция.

Кайзер потянул рычаг общего шага. Я доложил:

– Принял.

Снаряд разорвался в пятидесяти футах от нас.

Кайзер так резко потянул машину вверх, что в наушниках раздался визг сирены о недостаточных оборотах. Он сбросил газ, чтобы успокоить сирену, и взял левее, чтобы облететь позицию пулеметчика, о которой нас предупредили ворчуны.

Когда мы пересекали линию деревьев, я услышал треск пулемета Рубенски, а затем тыц-тыц-тыц. Ого, еще одна пулеметная позиция. Я кивнул сам себе. Три пули прошили алюминиевый лист и застряли в адской дыре, никого не зацепив.

Снова воцарилось спокойствие. Я зажег очередную сигарету и стал наслаждаться закатом.

– Парни, командир ворчунов от вас в восторге, – сообщил Нэйт, когда мы вернулись на полигон. – Я слышал, он просит наградить вас крестом за летные боевые заслуги.

– Ошибся с наградой, – отреагировал уже пьяный Кайзер. – Нам нужна медаль «Срал я на все» с литерой V за храбрость.

Когда выгрузили четырех раненых солдат в зоне «Пес», нам с Банджо, Дэйзи и Джиллеттом стало ясно, что на полигон придется возвращаться в ночи. Дэйзи шел головным вертолетом, он решил подняться примерно на две с половиной тысячи футов и отправиться по радиолокатору из зоны «Пес» к полигону.

Я применял метод радиолокационного наведения всего один или два раза во время обучения полетам по приборам в училище. Мое слабое понимание этого метода отбивало всякое желание его использовать. Мне даже никогда не приходило в голову, что можно летать не по компасу. Дэйзи боялся врезаться в горы, но если держаться подальше от горного хребта на западе, то горы можно было с легкостью обойти.

В итоге, Банджо шел в строю за Дэйзи, который по спирали поднимался над зоной «Пес».

– Отряд «Пастор», берите курс один-семь-ноль, – сообщила нам радарная станция.

Эта станция представляла собой коробку четыре на четыре фута, которая устанавливалась в кузове грузовика. Она была покрашена в камуфляжный цвет.

Дэйзи взял заданный курс, и Банджо искусно повернул вместе с ним. Нам было проще держаться как можно ближе к другому вертолету, так близко, что можно было видеть красные лампы освещения чужой кабины. На таком расстоянии слышно сбоку жужжание хвостового винта.

– Отряд «Пастор», – сообщил наводчик, – я потерял вас.

Потерял нас? Мы всего пару минут шли по курсу.

В тот же миг мы потеряли из виду вертолет Дэйзи, влетев в облака. Вокруг все потемнело, где верх, где низ? Куда летит Дэйзи? Вправо? Влево? Вверх?

– Желтый-два, я беру левее, – вышел на связь Дэйзи.

– Принял, – ответил Банджо.

Он повернул направо. Я следил за компасом. Мы кругом повернули направо, на север, а затем взяли на запад. Именно там находились горы.

– Эй, Банджо, нам не надо на запад, – сказал я.

– Знаю.

– Ладно.

Я ждал, что он сменит курс, но он не реагировал. Вместо этого он начал снижаться. Указатель воздушной скорости перевалил за сто двадцать узлов. Указатель вертикальной скорости сообщал нам, что мы снижаемся со скоростью тысяча футов в минуту.

– Банджо, мы пикируем.

– Все в порядке.

– Посмотри на воздушную скорость.

Он взглянул на указатель, и машина вернулась обратно к девяноста узлам, нормальная крейсерская скорость. Указатель вертикальной скорости свидетельствовал о небольшом подъеме.

Где Дэйзи?

– Желтый-два, Желтый-один. Мы снижаемся, чтобы выбраться из облаков. Рекомендую вам сделать то же самое.

Я представил себе, как Дэйзи мечется весь в поту, пытаясь отыскать низ гряды облаков, который заканчивался ровно там, где начинались горы. Представил, как мы с ним проделываем этот маневр и сталкиваемся.

– Банджо, не слушай его. Набирай высоту. Мы выскочим над облаками и двинем в Куинён.

– Дэйзи приказал снижаться.

– Дэйзи не соображает. Куда снижаться? Где мы сейчас находимся? Над долиной? Или над горами?

– Ладно, набираем высоту.

– Хочешь, заберу?

– Да нет, все в порядке.

– Тогда возьми курс на юг, будь добр.

И в этом бесформенном невидимом мире Банджо начал разворачиваться. Когда летишь вслепую, всегда чувствуешь изменения при повороте, как это было во время поворота Банджо, но когда выходишь из крена, кажется, что ровно идешь на одной и той же высоте. Машина начала пикировать.

– Банджо, вертикальная скорость.

Он ничего не сказал, но вышел из пикирования и стал снова набирать высоту.

Я поглядывал на свои и пристально следил за приборами Банджо. Если бы управлял Гэри или я, было бы проще. Банджо окончил летное училище за несколько лет до нас, когда вертолетчиков еще не учили летать по приборам. Мы с Гэри прошли полноценное обучение полетам по приборам в Форт-Ракере на «Хьюи». Но Банджо был старым воякой, настоящим ветераном, я в его представлении был молокососом.

Мы снова начали пикировать.

– Банджо, если продолжишь клевать носом, мы окажемся в полном дерьме.

Машина качнулась, когда он прекратил пикирование, но теперь мы направлялись на запад.

– Компас, – произнес я с интонацией своего старого инструктора полетов по приборам.

Банджо прекратил поворачивать и снова начал падать.

– Воздушная скорость.

Указатель воздушной скорости моментально сообщает вам о наборе высоты или пикировании: если воздушная скорость увеличивается, вы пикируете. Ясное дело, Банджо не мог признаться в том, что не понимал, какого хера происходит, особенно мне – гордость не позволяла. Мне приходилось руководить его действиями.

– Девяносто узлов.

Такая воздушная скорость обеспечит нам набор высоты.

Он снова начал поворачивать!

– Компас.

Он выровнялся. Значит, это все правда, подумал я. Федеральное управление гражданской авиации США как-то протестировало опытных пилотов в авиатренажерах, проверить, смогут ли они лететь при полном отсутствии видимости. Все подопытные разбились.

Господи, как же хочется увидеть хоть что-нибудь вокруг. А что, если облако поднимается на двадцать тысяч футов? Мы не можем подниматься выше десяти или двенадцати тысяч без кислорода. Может, над океаном будет чисто? Точно, полетим до океана и там снизимся.

– Банджо, курс на восток.

Альтиметр показывал четыре тысячи футов. Боже, скоро это закончится.

– Мэйсон, а что, если это дерьмо не закончится? – спросил Банджо. – Думаю, нам надо снизиться, как Дэйзи.