Трусливый ястреб Мейсон Роберт

Это было шикарно. В палатке стоял пар от горячей воды. Я проторчал внутри как можно дольше, смывая глубоко въевшуюся грязь и восстанавливая душевные силы.

– Надо построить такую же душевую в лагере! – сказал Марстон.

– А получится? – спросил я.

– Конечно. Нам просто нужно понять, откуда брать воду, – объяснил Марстон. – И как мне кажется, единственный способ – вырыть колодец вручную. Мы живем на возвышенности, поэтому копать придется глубоко, может даже на сотню футов.

В тот момент я подумал, что это невозможно, но через несколько месяцев мы его выкопали.

После душа мы бродили возле палаток, обсыхая под солнцем и одеваясь. Я ненадолго уселся на солнышке голышом. Горячая вода расслабила мышцы. Солнце наполняло энергией мое тело. Я был полностью расслаблен и лениво наблюдал за двумя парнями из другой роты, которые шли мимо душевой палатки в сотне футов от меня, как вдруг они исчезли за разлетевшейся от взрыва землей.

Вскочив, я машинально огляделся по сторонам. Кто? Как? Нас атакуют? Мое горло сжал страх.

Но это были не вьетконговцы. И не минометное попадание. Ничего подобного. Просто два чистых, отмывшихся солдата сделали свое последнее открытие: мины не умирают. По крайней мере, в течение одиннадцати лет уж точно. Французы успели плотно заминировать аэродром перед тем, как их выкинули из Ан Кхе в 1954-м.

Душевую зону закрыли на несколько дней, пока ребята из подрывного отряда выжигали сорняки с травой огнеметами и зачищали участок при помощи миноискателей. Когда все мины были найдены и взорваны, душевую станцию снова открыли.

Вылеты в Долину Счастья стали рутинным делом. Легче от этого не стало никому, разве что нескольким американцам, погибшим в первые две недели. Или, по некоторым данным, трем сотням вьетконговцев. Им стало гораздо легче. Для нас, оставшихся в живых, результатом ежедневной мясорубки были усталость и раздражительность.

Вендалл утверждал, что вьетконговцы из кожи вон лезли, чтобы разузнать про действия Кавалерии. Наверное, он был прав. Создавалось ощущение, что у них все под контролем. Мы хотели, чтобы они сражались в открытую, но у них были другие планы – это очень расстраивало Первый отряд.

Демонстрируя свою власть в долине, вьетконговцы не только угадывали очередную зону высадки, но и дожидались, пока мы не окажемся в самой середине процесса эвакуации пехоты, чтобы открыть стрельбу. Не говоря уже о снайперах, прячущихся в каждой тени.

Я вовсю практиковался и отлично освоил как полеты на малой высоте, так и строевое движение. Проделывая одно и то же раз за разом, я научился сохранять дееспособность, даже когда мне хотелось наложить в штаны от страха. Я стал мастером, отморозком или тупицей. Я усвоил, что человек может привыкнуть к работе и оставаться сосредоточенным на ней, не обращая внимания на вопиющие детали.

Несмотря на то что я летал с несколькими разными пилотами во время обучения на командира экипажа, большую часть времени я летал с Лизом. Он научил меня многим вещам, которые не раз спасали мою жизнь.

Мы летели в Долину Счастья, чтобы эвакуировать часть пехоты, которую высадили там днем ранее. Мы слышали, что идущие впереди машины доложили о попаданиях, хотя зона, в которую мы летели, считалась безопасной. Лиз предостерег пулеметчиков.

– Скажи, если увидишь цель, – приказал он мне.

К этому времени я научился управлять легко и на автомате.

Наш отряд из шестнадцати вертолетов шел последним, поэтому все пехотинцы высыпали из-за деревьев и рассредоточились по машинам, группами по восемь человек. Предельная загрузка на сегодня. (Грузоподъемность машин зависела от плотности воздуха, которая, в свою очередь, зависела от температуры, влажности и высоты. Чем выше или жарче, тем меньше плотность воздуха и тем меньше загрузка. Грузоподъемность рассчитывалась ежедневно.) И тут началась полная ерунда. Когда все взяли по восемь ворчунов на борт, снаружи осталось четыре солдата, которые метались между вертолетами. Лиз увидел это и без раздумий окликнул их, приказывая бежать к нам. Окончательно запутавшись, солдаты начали подбегать к другим вертолетам, откуда их гнали к нашей машине. Все нервничали. Четыре ворчуна не хотели оставаться на земле. Ричер выпрыгнул из грузового отсека и замахал рукой. В конце концов, они увидели его и ринулись к нам. Я не мог понять, на что рассчитывает Лиз. У нас уже было восемь пехотинцев на борту. Однажды я летал в похожих условиях, и мы чуть было не снесли все деревья. С двенадцатью нам не взлететь. Точность, удача, опыт – ничто из этого не поможет нам оторваться от земли с двенадцатью ворчунами на борту.

Едва они втиснулись, как Лиз врубил тягу. Я физически ощущал давление воздуха под винтами, которые с трудом и медленно поднимали перегруженную машину вверх. Затем Лиз сообщил Уильямсу, что все в порядке. Он оставался в парении, пока весь отряд взлетал. Я взглянул на датчик тяги. Судя по всему, он сломался. Он показывал, что мы используем сто пять процентов доступной тяги. Когда отряд поднялся над вершинами деревьев, я услышал пальбу по джунглям, затем было несколько сообщений о попаданиях, в конце концов мы остались одни. Лиз мягко наклонил нос перегруженного «Хьюи», чтобы ускориться во время полета над землей и набрать высоту. Он продолжал держаться над самой травой, хотя впереди уже маячили деревья. Приборы показывали, что он шел на максимальной тяге, а у нас уже заканчивалось пространство для взлета. Внезапно каким-то образом он врубил запредельную тягу, и машина взвыла и прыгнула вверх. Я почувствовал рывок, когда полозья зацепились за кроны деревьев. Отряд взял левее во время взлета, но Лиз повернул направо. Я вглядывался в просветы и кусты под нами, высматривая дульные вспышки или дым, но ничего не увидел. Машина набирала высоту гораздо медленнее обычного. У нас ушла уйма времени на то, чтобы взлететь на безопасное расстояние, но мы выбрались из зоны.

– Откуда ты знал, что эта машина способна на такое? – спросил я.

– Все просто. Это машина Ричера, – ответил Лиз.

– Не понимаю.

– Это единственная машина во всей роте, которая может вытянуть такой вес. Я прав, Ричер?

– Так точно, сэр, и даже больше, – голос Ричера затрещал в наушниках.

Ричер определенным образом отрегулировал турбину, внеся пару ювелирных и запрещенных изменений. Прежде я никогда не летал на ней – Лиз придерживал ее для себя, я был шокирован. В одном из армейских обучающих фильмов говорилось о том, что такие изменения не работают, но они работали. Машина потрудилась на славу еще два месяца и спасла много жизней, пока я не уничтожил ее.

Хоть машина и была мощнее обычного, нужно было обладать большим опытом, чтобы понимать пределы возможностей и уметь выжимать из нее все до последнего. Лиз отлично знал это – это было частью его арсенала трюков по выживанию. Именно Лиз объяснил мне, что наша закрепленная строевая позиция на деле была закреплена только относительно горизонтального передвижения. Вертолет можно было, как он показывал много раз, поднимать и опускать на любую высоту, сохраняя при этом общее построение и держась в линии. Он резко проделывал этот трюк, когда весь строй попадал под обстрел. Во время захода на посадку в опасную зону высадки он начинал болтать хвостом взад-вперед, ныряя между деревьями. Лиз полагал, что любые перемещения цели значительно усложняют задачу вражеским стрелкам и сбивают их с толку. Я перенял этот стиль управления. Меня мало волновало, помогает он или нет; я в него верил. Он позволял действовать даже в самых безнадежных ситуациях.

Мы присоединились к нашему отряду после длительного набора высоты с двенадцатью ворчунами. В нескольких милях впереди ведущий отряд батальона наткнулся на пулеметный огонь возле перевала на высоте три тысячи футов. Пятидесятый калибр. Мы впервые встретились со столь крупным калибром. Наш отряд ушел в сторону, чтобы избежать обстрела. В канале связи началась суматоха, сквозь шум и гам мы вслушивались в сообщения о происходящем.

– Как бейсбольные мячи!

Это была реакция на трассеры пятидесятого калибра.

– Боже, Желтый-два падает!

– Желтый отряд, разбить строй!

Они рассредоточились.

Я видел эти трассеры, лениво поднимающиеся вверх в пяти милях от нас. Между каждым трассером шло еще по четыре пули. Пулемет пятидесятого калибра плюется пулями диаметром в полдюйма и длиной в один дюйм; когда берешь его пулю в руку, сразу чувствуешь, на что он способен. Когда пулю выпускают из пулемета со скоростью три тысячи футов в секунду, она обретает невероятную пробивную способность и летит очень далеко.

Батальон разлетелся по сторонам от засады, оставив позади боевые вертолеты, которые начали атаковать вьетконговцев. Я слышал, как полковник вызывает поддержку артиллерии. Пять машин подбили прямо в небе, два пилота погибли, всем остальным удалось спастись. Один из боевых вертолетов получил шестьдесят шесть попаданий, но остался в воздухе, и, если бы пилот выжил, он мог бы похвастаться рекордом. Второй пилот вернулся в зону «Гольф» на решете.

Наш отряд прибыл в лагерь, высадил ворчунов, которые проторчали в джунглях два дня, и забрал партию свежих. Мы доставили их в Лиму и провели остаток дня, перевозя новых солдат и оборудование к этому биваку. К позднему полудню записали себе в актив восемь часов летного времени. Я был измотан и хотел поскорее вернуться в лагерь. В такие дни дом был там, где давали горячую еду.

Но не тут-то было. Кто-то из командования решил, что мы останемся в Лиме вместе с ворчунами.

С нами проворачивали такое уже второй раз. Как и в прошлый, никто не потрудился нас предупредить. У нас не было ни спальных принадлежностей, ни достаточного запаса сухпайков.

Половина батальона, тридцать два вертолета, приземлились в Лиме. Мы привезли партию ворчунов, которые тут же присоединились к своим товарищам. Они выставили оцепление вокруг этой вьетнамской территории, внезапно ставшей очень ценной. Тридцать два вертолета вместе с их экипажами расположились в самом центре вьетконговских владений в ожидании минометных обстрелов. Зачем мы так поступили? Зачем остановились здесь, в семи минутах от безопасной зоны «Гольф»?

– Смотри, Боб, если бы нам пришлось лететь сюда завтра ранним утром, а нам по-любому пришлось бы, то что бы мы делали в случае тумана над перевалом? – ответил Фэррис.

Он стоял рядом со своим грузовым отсеком и копался в контейнере с сухпайками, выискивая что-нибудь съедобное.

– Долетели бы до перевала и покружили бы над ним, – заявил я.

– Ну, это все на авось.

Квадратный подбородок Фэрриса задумчиво задвигался.

– Если погода не слишком плохая, мы могли бы так поступить. В противном случае нам пришлось бы ждать, пока туман не рассеется, – он на секунду остановился, нахмурил брови и сдвинул свой седеющий ежик вперед. – От задержки вылета могут погибнуть люди.

Он замолчал, обнаружив коробку сухпайков, из которой не успели вытащить пакетик кофе. Он улыбнулся, как будто встретил старого друга. Нам вечно не хватало кофе, потому что мы воровали его из коробок всякий раз, когда торчали в полевых лагерях. Он взглянул на меня.

– Теперь понимаешь?

– Понимаю. – Я потряс головой, когда Фэррис предложил мне банку печенья. – Но я не понимаю, почему нельзя все спланировать заранее. Почему такие ночевки всегда становятся сюрпризом?

Фэррис слушал меня, работая консервным ножом Р-38, который шел в каждом комплекте еды, над банкой с печеньем. Поддел оливково-серую крышку и добрался до трех больших кружков кулинарного жира, которые снова предложил мне. Я отмахнулся.

– Слушай, – ответил он. – С планированием все гораздо сложнее.

Он вытряхнул печенье из банки обратно в контейнер и выдул из нее все крошки. Затем нагнулся и прочертил банкой по земле, зачерпнув немного песка. Наполнив банку до середины, он постучал ею об пол грузового отсека, чтобы выровнять песок.

– Иногда мы знаем о том, где будем ночевать, иногда нет.

Он снова нагнулся к земле и нырнул под брюхо «Хьюи» с банкой песка в руке. Несколько секунд я наблюдал лишь его ноги, пока он подносил банку под клапан слива топлива. Пропитав песок керосином, он вылез обратно, держа перед собой заправленную горелку.

– Если мы точно знаем перед вылетом, что будем ночевать в таких условиях, мы предупреждаем, – он поставил горелку на землю. – Если нам ничего не известно, мы молчим.

Он залез в коробку сухпайков и отыскал еще одну банку.

– Это, – он обвел карими глазами всю суматоху вокруг, будто видел ее впервые. – Это пример того, когда мы не смогли спланировать все заранее.

– Но ведь мы можем попасть здесь под минометный обстрел и потерять большую часть машин? – Я не унимался и был намерен получить аргументированный ответ.

Он пробил несколько треугольных дырок под верхней кромкой своей горелки. Так пламя сможет гореть, если поставить сверху банку с водой. Рассудив, что все готово, он поставил горелку и банку с водой в десяти футах от «Хьюи» и зажег огонь. Темно-оранжевое пламя вырвалось из-под банки, горелка начала коптить. Он поднял голову, сидя на корточках рядом со своим творением, и сказал:

– Да…

Схватив банку с водой за отогнутую назад крышку, он аккуратно водрузил ее на горелку, поставив ее чуть сбоку, чтобы пламя облизывало один бок банки. Небольшие пузырьки моментально образовались с той стороны, где плясал огонь.

– Есть хоть малейший смысл в том, что мы здесь вот так торчим? – спросил я. – Если мы потеряем наши машины, мы вернемся на недели или даже на месяцы назад. Раз уж речь зашла о времени, то небольшое утреннее опоздание выглядит менее рискованным.

Вода закипела. Он снял банку с пламени, используя небольшой кусок картона, чтобы защитить пальцы от горячей крышки. Аккуратно поставил банку на землю, надорвал верхний уголок фольгового пакетика с быстрорастворимым кофе и высыпал гранулы в воду. Коричневые гранулы растворились, и до моих ноздрей долетел характерный аромат.

– Ты прав, – сказал он.

– Так почему мы здесь? – повторил я в замешательстве.

Фэррис всыпал в напиток сахар и сливки и поднялся на ноги, держа чашку дымящегося кофе в руках. Он сделал осторожный глоток и резко фыркнул.

– Я не знаю, – улыбнулся он.

Заметив удивленное выражение моего лица, он протянул мне кофе и добавил:

– На, глотни.

Солнце садилось за перевалом. Оставив Фэрриса с его кофе, я пошел искать Реслера.

Я остановился позади своего вертолета, где Лиз был занят ужином. Наш контейнер с сухпайками был практически пуст, за исключением нескольких одиноких банок с омлетом, упаковок со столовыми приборами, двух или трех мини-пачек сигарет и около пятнадцати консервных ножей Р-38. Ни одного полноценного ужина. Лиз сидел на корточках рядом с «Хьюи», обсуждая Вторую мировую со своим товарищем, бывшим пилотом люфтваффе, Готлером. Я сказал ему, что подойду позже, и ушел.

У Гэри был гораздо более широкий выбор еды – половина контейнера с нераспечатанными пайками, поэтому я отужинал с ним.

– Так, посмотрим. У нас есть говядина с лапшой, говяжье рагу, спагетти с фрикадельками, куриное мясо или омлет, – перечислил Гэри, стоя в грузовом отсеке и копаясь в коробке.

– Куриное мясо, – выбрал я.

– Понял.

Мы ели и наблюдали, как последние лучи света скрываются за перевалом. Комары начали просыпаться, поэтому мы с Гэри опустили рукава. В долине было жарко и душно, собирался дождь.

Мы говорили о войне. Я рассказал о том, как Лиз вывез нас из зоны высадки с двенадцатью ворчунами на борту. Он рассказал мне, как получил очередь по фонарю кабины.

– Лечу я такой, и тут вдруг в плексигласе напротив моего лица вырастает дыра, за долю секунды, – он показал на свою ладонь, держа ее перед собой на манер лобового стекла. – Ни звука, просто из ниоткуда. Я уже было подумал, что это последняя вещь, которую я вижу в своей жизни. Я ощущал себя полным кретином, но попросил Нэйта посмотреть, нет ли у меня крови на лице или голове. Когда он сказал нет, я понял, что меня не убили. И теперь я точно знаю: если попадут в голову, я даже не замечу. Все очень быстро.

Лицо Нэйта выплыло из темноты – он зажег свою трубку. Нэйт уже давно подошел к нам. Он присел на корточки и громко запыхтел. Трубка приятно пахла. Я в очередной раз мысленно отметил, что пора бросать сигареты и переходить на трубку. Сам того не замечая, я выкуривал по три-четыре пачки в день.

Чаша трубки шипела. Треугольное лицо Нэйта с острыми чертами и маленьким серьезным ртом подсвечивалось, когда он затягивался. Когда трубка гасла, лицо исчезало, и в лунном свете, пробивавшемся сквозь облака, виднелись лишь очертания головного убора и плеч.

Он продолжал молча пыхтеть. Его присутствие успокаивало меня и Гэри, обширный опыт в качестве пилота вертолета заставлял нас трепетать. Он воевал в составе старой 11-й воздушно-десантной дивизии и успел пережить падение вертолета.

– Гэри рассказал тебе про очередь, которую мы сегодня схватили? – наконец произнес он.

– Да, вам повезло, – сказал я.

– Это точно. Говорят, дальше будет только хуже.

Снова «говорят».

– Откуда такие сведения? – поинтересовался я.

– Вендалл вычитал в книге «Улица без радости».

Опять долбаный Вендалл.

– Парень, который написал ее, знает, как вьетконговцы действовали против французов. Он говорит, что Кавалерия получит свое, когда мы продвинемся дальше на север.

Он снова затянулся, но огонек исчез под верхней корочкой табака, и в темноте послышалось только шипение.

– И как же мы получим свое? – спросил Гэри.

Я слышал, как он сминает мусор, оставшийся после ужина. Он разломал всю пластиковую посуду.

– Он говорит, что, когда мы заберемся глубже на север, в зонах высадки будет хватать места на один или два вертолета за раз. Конги выкопают там яму и замаскируют ее кустами. Во время нашей огневой подготовки там спрячется пара человек. Они переждут обстрел и словят нас на подлете, стреляя из пулеметов прямо по кабинам, – тихо объяснил Нэйт.

Казалось, будто он прошел какую-то специальную подготовку, которая позволяла ему мириться с существованием подобных вещей даже без намека на страх. У него даже была книга, поддерживающая все его теории. Он не предложил способов обхода этой ловушки, поэтому я решил высказать свою версию:

– И как нам быть в таком случае? Как обойти ловушку?

– Никак. Разве что глядеть в оба и искать подозрительные кусты в зоне высадки, – ответил он, словно речь шла об очередном ключевом маневре, который нам, сопливым новичкам, предстояло освоить, в то время как опытные бойцы только и делали, что выглядывали подозрительные кусты на подлете.

Я подумал о зонах высадки, пытаясь вспомнить какие-нибудь кусты. Мне вспомнились растерянность, запах пороха, вопли ворчунов, безумие в канале связи. Но кусты? Кусты волновали меня меньше всего. Как вообще можно держать все это в голове? Какой неусвоенный урок окажется для меня смертельным?

– Да уж, за всем не уследишь, – произнес я в надежде, что мои собеседники посоветуют мне расслабиться насчет кустов ввиду готового решения.

– Ага, – согласился Реслер. – Помнишь ту гигантскую растяжку, Боб?

– Да, – я закурил третью пачку. – Расскажи Нэйту.

– Боб летел в другой машине, но мы оба видели ее. Уже собирались приземляться, как пилот боевой вертушки сказал, что видит нечто подозрительное.

– Это было в прошлом месяце? – перебил Нэйт.

– Ага. Когда ты рассказал про кусты, я вспомнил, что в упор не видел, куда указывал тот пилот. Я все понял, только когда он спросил нас, видим ли мы проволоку или тетиву, натянутую поперек зоны высадки. И тут уж я ее увидел.

Луна изредка показывалась между облаками, освещая ухмыляющееся лицо Гэри.

– Парень сказал: «Смотри», и нырнул к поляне, пока мы кружили вокруг. Он пальнул ракетой в самый центр, и взрыв порвал тетиву. Внезапно над поляной просвистела большая палка или жердь, как огромная стрела. Вшшш! Я обалдел!

Мы с Гэри рассмеялись, но Нэйт лишь пыхнул трубкой.

Он неожиданно поднялся, выбил ладонью трубку и запихнул ее в нагрудный карман, оставив чашу торчать снаружи.

– Что ж, парни, вам надо развивать такие же наблюдательные способности, как у этого пилота боевой вертушки, если вы хотите выжить на войне.

С этим бесценным дружеским советом, который вызывал вопросы, он развернулся и ушел.

– Спокойной ночи.

Он растворился в ночи, чтобы наведаться к другим.

Я был занят сбором мусора, оставшегося после ужина, когда Гэри произнес:

– Слушай, не могу понять, чем меня напрягает этот парень. Может, дело в трубке? Мой отец не доверял людям, которые курили трубку.

Дождь шел всю ночь. Мы забились в «Хьюи» вчетвером, пытаясь заснуть. Двери грузового отсека были открыты для вентиляции. Я лежал на животе лицом к открытой двери, используя скатанную полевую рубашку в качестве подушки. Лиз лежал на спине у другой двери, натянув полевую куртку на лицо. Ричер ворочался на натяжной нейлоновой скамье у наших ног. Пулеметчик наполовину сидел, наполовину лежал, прислонившись к стенке кармана за своим пулеметом. Он сильно склонил голову вперед, упираясь подбородком в грудь. Можно было подумать, что Ричеру досталась лучшая постель. Как бы не так. Скамья была предназначена для четырех отдельных комплектов ягодиц, а не одного растянувшегося тела. Алюминиевые перегородки, которые обычно разделяли сидящих людей, упирались в кости любого бедняги, которому приходилось там спать. Но альтернативы не было. Дождь загнал нас внутрь, потому что у нас не было палаток.

Я не мог уснуть. Воздух был тяжелым и сырым. Дождь не охлаждал его, а лишь насыщал влагой. Изредка на пол срывались капли воды, разбиваясь у моего лица и брызгая прямо на нос. Я передвинулся к открытой двери в надежде, что дождь отпугнет комаров. Средство от комаров, которым со мной поделился Ричер, работало только первые несколько минут, а затем теряло свой эффект.

– Эй, Ричер, – зашептал я. – Не спишь?

– Уфф, угу, – его угрюмый голос отчетливо передавал всю муку, которую он испытывал на скамейке.

– Можно еще твоего средства от комаров?

– Уфф, угу, – он сел в лунном свете, достал пластиковую бутылку из нагрудного кармана, протянул мне и со вздохом улегся обратно.

Средства еле хватило. Я выдавил несколько капель на ладони и потер их друг об друга. Протер лицо. Если комары не будут липнуть к лицу, я смогу поспать. Я размазал остатки средства по волосам и рукам и глянул на Лиза. Он лежал, накрывшись курткой, и спал. В облачном лунном свете я посмотрел на часы: два ночи. Я поднес бутылку к Ричеру. Он молча поднялся и забрал ее.

Стоило мне улечься обратно, как вдали послышалась стрельба. Она продолжалась всего минуту, затем все стихло. Возможно, какой-нибудь ворчун перенервничал. А может, это начало атаки. Я представил, как расположение нашей роты выглядело с воздуха. Тридцать два черных силуэта вертолетов на светлом фоне земли. Ворчуны располагались по периметру лагеря, одни прятались в походных палатках, пытаясь заснуть, другие пялились в серую листву и бодрствовали. Представляя себе эту картину, я не мог решить, что хуже – волна бегущих в атаку вьетконговцев или минометный обстрел.

Комар укусил меня в шею и вернул обратно на промозглый алюминиевый пол. Черт бы побрал эти злобные мелкие комариные мозги! Я решил подумать о том, как я ненавижу комаров, в надежде, что мысли начнут источать ненависть и отвращение, которые отпугнут весь гнус. Некоторое время я думал о том, как буду пытать комаров, отрывать им крылья, расплющивать головы, выдергивать ноги, и они перестали кусать меня! Правда, они улетели прочь. Может, я сделал великое открытие? Нам больше не придется принимать таблетки против малярии? Сильная ненависть отгоняет комаров? А что будет, когда я засну? Они вернутся? Конечно. И с подкреплением. Что нам надо сделать, размышлял я, так это созвать собрание, митинг и сосредоточиться на ненависти к комарам всем вместе одновременно. Мы могли бы согнать их в одну огромную стаю, стаю перепуганного гнуса. Я представил, как тянусь к этой стае, хватаю целую горсть комаров и сжимаю кулак. Их крики ужаса и мольбы о пощаде заставили меня улыбнуться. Я потянулся еще за одной горстью.

Меня разбудил запах кофе. Лиз уже встал. Я поднялся и огляделся. Ричера не было. На часах было пять тридцать. Я поморгал с минуту, пока мозг пытался присоединиться к пробуждению организма. Лицо чесалось. Руки чесались. Комары победили.

Лиз сидел на корточках со своей стороны «Хьюи» и кипятил воду. Поверх его головы мне было видно, как лагерь приходит в движение. Маленькие оранжевые язычки пламени заплясали, и серые тени начали двигаться по унылой камуфляжной раскраске вертолетов в утренней дымке.

Я вывалился из своей двери, обогнул вертолет по пути к Лизу, и через несколько минут у меня уже закипал собственный кофе. К семи ноль-ноль мы все позавтракали, выпили кофе, выкурили по сигарете, провели осмотр вертолетов и были готовы убираться к чертовой матери из лагеря. Три часа спустя экипажи все еще болтались возле своих «Хьюи», дремали или осоловело пялились в никуда, как я.

Фэррис и Шейкер собрали нас на брифинг.

Боевые действия в Долине Счастья прекратились. Вьетконговцы ускользнули прочь под покровом ночи. Пулеметы пятидесятого калибра тоже замолчали. Возможно, их уничтожили, хотя на земле не осталось никаких следов, по словам ворчунов. Все действия были отложены до лучших времен.

Нам с Лизом и еще семи экипажам предстояло провести целый день, занимаясь перевозкой задниц-и-хлама (людей и оборудования) между подразделениями. Остальных отправили домой, копать траншеи и выкорчевывать пеньки.

Как по мне, это были хорошие новости. Я надеялся, что вьетконговцы продолжат двигаться в том же направлении. И я готов был заниматься чем угодно, только не уничтожением пеньков необъятных размеров.

Когда мы закончили развозить припасы по разведгруппам, на улице стемнело настолько, что пришлось включить посадочные огни. Я парил над неровной территорией третьего ряда, выискивая пустое место для стоянки. Я миновал несколько мест с номерами других рот. Теперь в начале каждого стояночного места лежала перфорированная стальная плита с нарисованным номером подразделения. Когда я наконец отыскал пустое место с нашим номером, оказалось, что мы на полмили улетели от территории роты.

По пути к стоянке Лиз вызвал оперативный штаб, и за нами выслали небольшой грузовик. Мы вернулись самыми последними, как сообщил водитель.

Солнце давно уже село, но на западе до сих пор оставался легкий румянец. Холодный свет фонарей отражался в дорожной слякоти. Мы вчетвером сидели под брезентом, натянутым над кузовом грузовика, наблюдая за исчезающими из вида «Хьюи», пока машина буксовала по грязи.

Когда грузовик остановился перед штабной палаткой, мы вылезли наружу и попрощались с Ричером и пулеметчиком, которым предстояло тащить два вертолетных пулемета обратно в оружейную палатку. Мы с Лизом направились к палатке, чтобы отдать лист бортового журнала, на котором красовалось двенадцать записей в столбик. Штабные офицеры использовали этот лист для учета летных часов пилотов, членов экипажа и самих машин.

– А вот и наши опоздавшие, – капитан Оуэнс изобразил фальшивую радость.

– Мы не опоздали, – возразил Лиз. – Просто задание затянулось.

– Шучу, Рон, – ответил Оуэнс без улыбки.

Лиз протянул офицеру наш исписанный путевой лист.

– Я просто сильно устал.

– Горячий паек – вот что нам сейчас нужно, – добавил я.

– Эмм, – протянул Оуэнс. – Столовая закрылась час назад. – Он выглядел смущенным.

– Повар отложил для нас что-нибудь? – спросил Лиз.

– Надо спросить у него, – произнес Оуэнс, запинаясь.

Он забыл попросить повара отложить нам еды, но ему и в голову не пришло извиниться. Мы рассвирепели. Ладно бы он признал ошибку, но нет, пытался отвертеться. В подразделении пилотов штурмовой авиации Оуэнс и его дружок, мистер Уайт, были единственными пилотами, не принимающими участия в боевых вылетах.

На следующее утро мы столкнулись с крайне угнетающим примером отвратительной работы системы сбора разведданных. Мы с Лизом шли последним вертолетом в строю из шестнадцати «сликов». Весь батальон загрузили пехотинцами и подняли в воздух, им предстояло окружить отряд вьетконговцев, которые, по сведениям нашей разведки, направлялись через Долину Счастья в долину Бонг Сон ближе к берегу.

Миновав перевал, мы свернули в сторону северной части долины. Пройдя двадцать миль, три роты «сликов» разделились, чтобы приземлиться на разных участках вокруг цели. Наше сопровождение в виде боевых вертолетов также разбилось для прикрытия на три группы.

Пока строй снижался для захода на посадку, я смотрел вперед, выискивая зону высадки. Никаких деревьев или холмов на этот раз: голая земля, высохшие рисовые поля, песчаная равнина с клочками травы. Сложно было поверить в то, что отряд вьетконговцев мог скрываться в таком месте.

Головные машины подлетели ближе, и пулеметчики открыли огонь через двери. Их трассеры впустую били по земле.

На высоте в сотню футов, примерно в одной миле от одиноко стоящего дерева я заметил две фигуры, которые мчались к дереву по песку. Более тридцати пулеметов пытались попасть по ним.

Когда мы приблизились настолько, что я мог разглядеть песок, разлетавшийся у них под ногами, один из бегущих уронил свою винтовку и развернулся, чтобы подобрать ее. Он лихорадочно озирался. Небо наполнилось трассерами, летящими в его сторону. Едва он дотянулся до винтовки, песок под его ногами вскипел, и он в рое пуль полетел вниз. Должно быть, умер еще до того, как коснулся земли.

Его до смерти перепуганный товарищ продолжал бежать. Пока мы летели за ним, к общему стрекоту подключилось еще больше пулеметов. Я с изумлением наблюдал, как вокруг бегуна бурлит песок.

– Сдавайся! – заорал я. – Сдавайся, тупой ублюдок!

Поняв, что ему не дотянуть до дерева, он нырнул в единственное доступное укрытие – небольшую песчаную яму. Бортовые пулеметчики из всех окружающих машин вспахивали землю вокруг него, но Лиз не разрешал нашим стрелкам открывать огонь. Гребаный тупоголовый гук, самый храбрый человек, которого я когда-либо видел, лежал с винтовкой в руках и целился в весь наш воздушно-десантный батальон, не замечая вспышек вокруг себя. Возможно, даже сделал пару выстрелов перед тем, как его разорвало на куски.

Результат всего вылета? Пара вьетконговцев. Такое ощущение, что группа разведки изучала карты вверх ногами. Коннорс предположил, что разведчики черпали свои сведения из контрабандных китайских печений с предсказаниями.

В письме к Пейшнс от 15 октября я рассказал о том, как Нэйта подбили во второй раз. Они с Кайзером летели вдоль Трассы-19, занимаясь развозкой задниц-и-хлама, как вдруг случайная пуля, попавшая в двигатель, двинула их к земле. Райкер с Готлером сразу проследовали за ними и подобрали их у трассы. Перед тем как вылететь обратно, они сняли с подбитого «Хьюи» радиостанции и пулеметы, чтобы не дать вьетконговцам пополнить растущую коллекцию американского снаряжения. Нэйт гордо пыхтел трубкой, рассказывая про свое приключение. Ему снова удалось обмануть смерть. Все сошлись в одном: история могла закончиться плачевно, если бы не вторая машина, шедшая позади. Я решил держаться как можно выше даже в безопасных зонах.

Я также упомянул (или горько поплакался) о том, что меня выкинули из запланированного отпуска в Сайгон. План был прост: когда вертолеты нуждались в дополнительном обслуживании, пилотам выпадал шанс заглянуть в Сайгон хотя бы на денек. Перегоняя вертолеты по очереди на большую техническую авиабазу Тон Сон Нхут в Сайгоне, каждый пилот в определенный момент имел возможность съездить в город. Эти поездки длились от одного до трех дней.

Мое имя внесли в списки участников следующей поездки. Однодневный отпуск. На радостях я успел за несколько часов собрать вещи, заставить Марстона подровнять мой ежик и собрать список покупок со всех желающих из палатки. Я был счастлив убраться прочь из Кавалерии, хотя бы на день.

Но план изменился. Поездку продлили до трех дней. Кто-то посчитал, что новоиспеченный уорент-офицер не заслуживает подарка в виде трехдневного отпуска, поэтому управлять вертолетом поставили двух капитанов. Фэррис был крайне недоволен внезапной сменой экипажа. Вероятно, к этому решению был причастен Уильямс, командир, которого я впечатлил своей стрельбой по приборной доске вертолета.

Пока два капитана поднимались в небо, я схватился за топор и присоединился к рабочей бригаде в зоне «Гольф». Мое мнение о командире нашей роты сильно ухудшилось.

* * *

17 октября Уильямс допустил меня до правого кресла. Допуск к правому креслу означал, что я набрался достаточно опыта в полетах на «Хьюи» и воздушно-десантных операциях, чтобы стать командиром экипажа. Без пяти минут старый вояка. Остаток дня я не обращал внимания на грязь и пыль, вкалывая на участке роты.

Пришло время очередной поездки в отпуск в Сайгон, и на этот раз отправили нас с Райкером. Трехдневная поездка.

Вместо того чтобы лететь напрямую двести пятьдесят миль над территорией вьетконговцев на неисправном «Хьюи», мы сперва отправились в Куинён и повернули там на юг, намереваясь пробраться вдоль берега к Вунг Тау. Оттуда до крупного города было всего двадцать миль.

Мы шли на высоте пять тысяч футов, где был прохладный воздух и куда уже не долетали пули, – идеальный двухчасовой полет. Мы оба предвкушали прогулку по Сайгону, все-таки простым парням иногда улыбается удача. Бортмеханик и пулеметчик тоже были счастливы. Мы перебрасывались шутками по внутренней связи и обсуждали, чем займемся в городе. В такие моменты даже Кавалерия переставала напрягать.

Пока мы шли на малой высоте над городом по направлению к Тон Сон Нхут, Сайгон казался морем жестяных крыш, простирающихся на мили вперед. Пока мы парили в ста футах над их лачугами и садами, люди снизу махали нам руками.

– Видишь? – спросил я. – Видишь, это нам машут!

– И что? – отозвался Райкер.

– Они явно рады нас видеть. Они наверняка слышали о том, как мы лезем из кожи вон, подставляя задницы под огонь. Эти счастливые и благодарные люди окажут нам теплый прием, когда мы приземлимся.

– Уж наверняка, – закивал Райкер.

Мы оставили «Хьюи» на технической базе, прыгнули в такси и стали вожделенно разглядывать пейзажи по пути в город. Водитель явно раньше летал в рядах камикадзе. Его техника обгона была проста: он ложился грудью на гудок, скакал из полосы в полосу и шел до последнего. Кодекс камикадзе не позволял отступать ни при каких обстоятельствах.

Нас поселили в гостиничном номере с облупленной краской на стенах, без окон, зато с унитазом в душевой. По сравнению с запрелыми палатками и земляными полами нашего лагеря все выглядело просто роскошно.

Мы приняли душ и облачились в мятую гражданскую одежду. Никакой формы вне службы! У меня была пара коричневых хлопковых брюк и зеленая клетчатая рубаха. Свободная мятая белая футболка подчеркивала веснушки Лена, как и всю его нескладную фигуру. Впервые за два месяца мы надели хоть что-то кроме полевой формы. Да и увидели тоже.

– Осмотримся? – предложил я.

– Пойдем.

Я открыл дверь ровно в тот момент, когда мимо проходил молодой второй лейтенант. Он остановился, молча прислонился к дверному косяку и заглянул внутрь.

– Так себе номерок, – сказал он.

– Тебе не нравится гостиница? – спросил я.

– Не, я не о том, – улыбнулся он. – Я живу здесь. Просто ни разу не видел этот номер. Он довольно паршивый.

– Лично меня устраивает, – вступился Райкер.

– Для перепихона на ночь сойдет, ну или для рядовых. Но обычно я такие местечки стараюсь не покупать.

– Покупать? – переспросил я.

– Ага. Я покупаю и сдаю в аренду гостиницы и квартиры для армии. Я офицер по недвижимости.

– Офицер по недвижимости?! – я был поражен.

– Ну, – подтвердил он. – Кто-то же должен этим заниматься… Парни, вы же из Кавалерии?

Я подумал, что он заметил нашивки с лошадьми на нашей форме, пока мы заселялись.

– Да, как ты угадал? – спросил Райкер.

– Подглядел на стойке, – он ухмыльнулся. – Сдается мне, у вас там в горах жаркая обстановочка. Мы только и слышим здесь о Кавалерии. У нас здесь скучно. Никаких боев.

На нем была накрахмаленная форма для джунглей, на ногах красовались начищенные сапоги. Из-за нехватки ни того ни другого у нас не было. Мои армейские сапоги начали гнить прямо на ногах, поэтому я искал себе новую пару.

– Ты сможешь купить форму и сапоги в Сайгоне? – спросил я.

– Купить? – он удивленно посмотрел на меня. – Думаю, да. Но мне мои выдали. Вам разве не выдали форму для джунглей в Кавалерии?

Он помолчал.

– Спускайтесь-ка в мой номер, я вам покажу кое-что. Вы же все равно собирались выходить?

В его номере мы увидели двенадцать комплектов формы для джунглей, которые были аккуратно развешаны на одинаковом расстоянии друг от друга по стойке для одежды, аккуратнее, чем в шкафу курсанта офицерского училища. Под комплектами формы на полу стояли две пары сапог для джунглей.

– Вам все это выдали? – я не скрывал своих чувств.

– Конечно. Насколько я знаю, нам досталось больше, чем надо. Не пойму, почему вам ничего не выдали в Кавалерии. Уверен, скоро все получите, – он улыбнулся, но никто из нас не улыбнулся в ответ. – Ладно, а что скажете про этот номер, он же лучше вашего? В вашем унитаз или очко?

– В душевой комнате стоит унитаз, – ответил я.

– Уже хоть что-то. Ненавижу сидеть над очком. А вы? – спросил он.

Мне не приходилось пользоваться очком, поэтому я не мог ему ответить.

– Ну, – начал я. – Мы привыкли к сортирам снаружи.

– Ага, – перебил меня Райкер. – Срем в распиленные пятидесятипятигаллоновые бочки. Когда они переполняются, поливаем дерьмо керосином и сжигаем. Пахнет отвратно.

– Мать твою, – он был впечатлен. – Да вы, парни, и вправду не пальцем деланные. Я вам жутко завидую. Самый центр событий! Не сидите сложа руки, – он остановился. – Впрочем, – продолжил он, – кому-то же нужно торчать здесь и заниматься хренью.

– Советую этим уродам прекращать посылать нас в Сайгон! – воскликнул Лен, когда мы вышли из гостиницы. – Если они не прекратят, то слухи про гребаную выдуманную нехватку формы сыграют с кретинами злую шутку!

– Согласен! – поддержал я. – Начнется общий бунт, и все дезертируют.

Я засмеялся.