1000 не одна ночь Соболева Ульяна

– Пощади, Кадир, пощади. Меня пристрелят, за товар деньги уплачены. Я в жизни столько не насобираю.

– А сказал – товар порченый. Мы проверим – порченый он или нет, и обратно отдадим.

– Так они после вас… вас же много.

– Ничего, пусть привыкают. У Нагаси и больше в сутки бывает. Неси свои сигареты и мне белую давай. Где она?

– Какую белую?

– Шлюха белая. Волосы белые у нее. Где она? Ее хочу.

Глава 3

Я, кажется, перестала дышать совсем, у меня желудок сжался в камень. Я услышала, как он сказал обо мне. Тот жуткий человек с глазами степного шакала и его сворой. Он меня заметил. Все эти проклятые волосы. Это они светились даже под слоем пыли и песка. Надо было, как все, измазаться сажей, вываляться, выкататься в ней всем телом. Но я никогда не умела реагировать на что-то быстро. Мама говорила, что я летаю в облаках и думаю о чем угодно, только не о том, что надо. Лизка была менее деликатна и говорила, что я тормоз. И да, они обе были правы… теперь я, наверное, из-за этого умру. Мамочка, разбуди меня, я сплю, да? Разбуди и забери меня отсюда.

– Это и все девки, Кадир. Больше нет. Все перед тобой – выбирай любую. Вот эти три целки.

– Лжешь! Ненавижу, когда мне лгут! Я хочу другую. У нее волосы белые, как снег у вас зимой. Я видел. Пусть твой плебей найдет мне ее, иначе я выпущу вам всем кишки и оставлю на съедение шакалам. Они по весне злые и голодные. Живьем до костей обглодают.

Он сказал, а у меня желудок сжался спазмом боли, и захотелось исторгнуть из него все содержимое. Даже то, чего там совершенно нет. Я никогда не слышала о такой жестокости. Я не могла смотреть даже фильмы ужасов, триллеры не могла. Когда кому-то причиняли боль, меня начинало мутить. Родители мечтали, чтоб я стала врачом, а я Тошке коленку зеленкой помазать не могла, мне становилось плохо от мысли, что ему будет больно. Когда мама сломала руку, и я об этом услышала, то потеряла сознание.

– Слон, поищи в здании. Может, кто спрятался?

– Да кто от нас спрячется? Это и все девки. Не было больше. Одна в дороге сдохла. Некого искать. Не видел я среди них никакой белой бл*ди, я б запомнил.

Раздался хохот жуткий до мороза по коже. Никогда не думала, что человеческий смех может пугать до такой степени.

– Ты, падаль лживая. Не знаешь, сколько у тебя шлюх? Их что – сотня, что тебе не заметно, когда одной нет? Делаешь из меня идиота? Я видел своими глазами на одну больше! Мне привиделось?

– Нет, что ты. Он просто напуган и растерян. И совершенно не то имел в виду. Конечно, есть еще одна. Она, наверное, спряталась, сука такая, хоть я и приказал стоять и не дергаться.

– Какой из тебя мужик, если тебя даже шлюхи не слушаются и не боятся твои люди? Лгут при тебе и не краснеют. Сделаем для Асада еще одну шлюху. Я слышал, он и мальчиков берет. Рифат, куууус оммак*1, ялла*2, отрежь этому псу, который посмел мне лгать, яйца и член. Они ему не нужны.

– Нееет… ты же не серьезно? Аднан. Неет… нееееет. Не трогай моих людей. Слон не в себе. Перегрелся на вашем солнце. Он найдет и приведет белобрысую.

– Имей достоинство и смелость наказывать своих людей за провинности. Иначе я накажу вместо них тебя. Хочешь, можешь выбирать – твои яйца или его.

Послышалась какая-то возня снаружи.

– Ясно. Водка у тебя есть? Не будет орать, как баба, твой Слон, мы ему дырку прижжём, и заживет как на собаке.

– Аднан! Нет! Слон найдет ее. Приведет к тебе. Пошутили, и хватит.

– Я похож на шутника?

– Аааа-аааа, Пашка! Скажи им. Я не при чем здесь! Что за херняяя. Пашкааааааа.

– Заткнись!

И добавил на арабском.

– Сними с этой русской, наглой свиньи штаны и оскопи его. Падаль. Смотрит в глаза и лжет мне. Думает, он мне равный! Халас!*3 С меня достаточно этих тварей на моей земле. Прихвостней Асада.

– Да, мой Господин!

Крики раздавались все сильнее. Я не видела, что там происходит, и мне казалось, что я сойду с ума от этих воплей и от понимания, что собрались сделать с главарем бедуины. Не знаю, как я вышла туда сама. Я вообще смутно понимала, что делаю и что надо делать. Мне просто было невыносимо слышать крики ужаса или боли. Я сходила от них с ума… тем более я знала, что все это из-за меня. Мне было жаль Слона. Он хотел меня спасти…

Меня никто не заметил, так же как и не заметили, когда я сбежала обратно в здание. От увиденной картины я начала задыхаться – Слона привязали к столбу и раздели наголо. Один из шакалов Кадира кружил вокруг него, как коршун, поигрывая косым кинжалом, и каждый раз, когда делал выпад в его сторону, тот истошно кричал от ужаса.

– Не надо. Это я виновата… я спряталась.

Мой голос прозвучал, как писк котенка в этой вакханалии громких голосов и мычания несчастного у столба. Но меня услышали. Более того, воцарилась гробовая тишина. Это потом я узнаю, что права не имела ни смотреть на Кадира, ни разговаривать, не спросив разрешения. Араб медленно повернулся ко мне. Или мне показалось, что он сделал это медленно. Его больше не закрывал платок, и я задержала дыхание, когда посмотрела в его темное лицо, настолько загорелое, что кожа отливала бронзой. Никогда раньше я не видела никого похожего на него. Ровный нос, правильные идеальные черты лица, словно высеченные из коричневого камня, полные губы. И глаза, поблескивающие в наступающих сумерках зеленоватыми молниями. Страшные, злые глаза на красивом лице. Мне вдруг показалось, что за наглость меня убьют прямо сейчас. Я такая маленькая против него. Такая крошечная, что кажется, он может лишь одним движением пальцев свернуть мне шею, а потом просто пройтись по мне своими пыльными сапогами, дробя мои кости.

Все молчали и смотрели на нас. Я все еще боялась выдохнуть, как парализованная смотрела в лицо бедуинского главаря и не могла опустить взгляд. Понимала, что надо… и не могла. Он вдруг протянул руку и тронул мои волосы. Потер между пальцами и посмотрел на них. Потом сказал на арабском одному из своих.

– Они настоящие, Рифат. Я думал, это краска.

Он продолжал смотреть мне в глаза и трогать волосы, тянуть вниз и наматывать на темные сильные пальцы. Мне хотелось дернуть головой, оттолкнуть его руку, но я не могла даже пошевелиться.

Я увидела краем глаза, как главарь поднялся на четвереньки и встал на ноги. Он сделал шаг в сторону араба, но его сбили с ног, и тогда он пополз к нему, протягивая руки.

– Вот видишь? Это она, сука. Сбежала, шалава такая неблагодарная. Накажи ее, Кадир. Отдай своим людям. Я дарю ее тебе. Можешь ее убить, если хочешь. Она у меня самая ценная из всех, смотри – волосы какие у нее, а глаза? Она на рынке б стоила целое состояние. Только людей моих из-за нее не трогай.

Кадир расхохотался снова, и я вздрогнула теперь уже не только от того, как ужасающе звучал его смех, а от того, как он красив, и в то же время какой первобытный страх внушает одним своим взглядом. Самая жуткая красота из всего, что я видела в своей жизни. Смертельная, ядовитая. И этот черный цвет, только подчеркивающий неестественную зелень его глаз.

– Я бы и сам взял твой подарок… но ты мне угодил. Обычно мне всё продают, обменивают, дают взятку. А вот подарки мне делают довольно редко. Я принимаю твой дар. В обмен на это я не трону остальных шлюх и позволю вам проехать через мои территории. Но твой воин лишится своего достоинства, как я и решил. Я своих приговоров не отменяю.

И зычно добавил.

– Ялла, Рифат!

Раздался оглушительный вой, и я, закрыв уши руками, задрожала всем телом, по щекам покатились слезы. Но вопли и скулеж я продолжала слышать даже сквозь шум в ушах.

– По нашим обычаям оскопленного закапывают в землю. На обратной дороге, если шакалы не обглодают его голову, заберете его с собой.

Его люди засуетились, вскакивая на лошадей, я слышала стоны Слона, тихий плач девушек. Я еще не понимала, что именно только что произошло. Не осознавала, что в этот момент моя жизнь целиком изменилась и уже никогда не станет прежней. Меня больше нет. И шанса вернуться домой у меня тоже больше нет.

Только что меня просто отдали бедуинскому главарю. Как вещь. Так легко, словно я никогда раньше не была человеком. Я так и стояла с закрытыми ушами и зажмурившись, пока вдруг ни почувствовала, как меня подхватили за шкирку и перекинули поперек седла.

Нет, я больше не испытывала ужас… я впала в состояние шока.

У меня отнимались ноги и руки, и казалось, я вся превратилась в сплошной синяк. Каждую кость разламывало на куски, и кожа, где она соприкасалась с седлом, растерлась даже через материю платья. От холода и боли я стонала, но меня никто не слышал. Арабы громко перекрикивались, и топот лошадей заглушал для меня другие звуки. Я не знала, куда меня везут и зачем. Да, я имела представление – кто такие бедуины, но даже подумать не могла, что они такие жуткие. От той жесткости, с которой они изувечили Слона, у меня до сих пор все выворачивалось наизнанку. Я думала – это мирный народ, который сопровождает туристов, поит их чаем и катает на верблюдах. Но не эти звери в черной одежде и с глазами маньяков-психопатов.

Боже, что они со мной сделают? Неужели меня изнасилуют и убьют, а потом бросят в песках? Невыносимо хотелось пить, жажда сводила с ума и заставляла пытаться облизать совершенно сухие губы. Мне казалось, что, если я еще немного провишу вот так, я не выдержу и умру. И я всеми фибрами своей души ненавидела руку, которая меня цепко держала за шкирку и давила к шее коня.

Словно в ответ на мои мысли мы остановились. Но облегчения это не принесло. Я лишь тихо заскулила от боли в ребрах и во всем теле.

– Делаем привал. Пыльная буря начнется через час.

– Мы бы успели доскакать до Тургада и там встретить закат.

Голос того, кто истязал Слона, я бы узнала из тысячи так же, как и голос того, кому меня подарили.

– Она не выдержит.

– Кто?

– Моя вещь.

– Не выдержит, значит, такова воля Аллаха, брат. Но терять время…

– Я не помню, чтоб интересовался твоим мнением, Рифат. Я отдал приказ сделать привал. С каких пор мы обсуждаем мои приказы?

– Ты это серьезно? На хрен она тебе сдалась? В любой деревне найдется с десяток умопомрачительных шармут*4, готовых ублажить тебя самыми мыслимыми и немыслимыми способами. Это обуза в дороге. Проклятый русский ублюдок специально отдал ее тебе. По сравнению с остальными она какая-то немощная.

– Я еще раз спрашиваю, мой дорогой Рифат – я интересовался твоим мнением о своей вещи? Я просил тебя ее похвалить или раскритиковать? Или ты заделался свахой и выбираешь мне женщин? Отдай приказ разжигать костры и ставить палатки. Ночевать будем здесь, в Тургад поедем утром.

Превозмогая боль, я пыталась правильно понять, о чем они говорят… но разбиралась не сразу, потому что тело ныло настолько нестерпимо, что казалось, я уже полуживая. Бедуин соскочил с седла и стащил меня, как какой-то мешок, подняв за одежду и швырнув на песок. Я на ногах не удержалась и тут же рухнула на четвереньки, стараясь не выть от боли и попытаться встать. Стоять перед ублюдком на коленях мне не хотелось. Но занемевшие ноги меня не слушались, и я падала обратно в песок, а они хохотали – Кадир и этот его прихвостень.

– Извивается, как червяк. У меня б на нее не встал.

– Если у тебя когда-нибудь встанет на мою вещь, я закопаю тебя, как ту русскую свинью, в пустыне с отрезанным членом в зубах.

Кадир продолжил смеяться, а вот его товарищ перестал. Он крикнул другим бедуинам разбивать лагерь.

– Эй… эй ты!

Я замерла и, задрав голову, посмотрела на возвышающегося надо мной бедуина. Он протягивал мне руку, чтобы помочь подняться. Но я не хотела к нему прикасаться. Не хотела никакой помощи, чтобы потом эти же руки резали меня на части? Я бы скорее дотронулась до паука или скорпиона, чем до него. Я все же встала сама, упрямо глядя ему в глаза, которые сузились, и улыбка пропала с очень полных чувственных губ. Он вдруг сделал резкий выпад рукой и стиснул мою шею ладонью.

– Ты будешь жрать с моих рук и облизывать мои пальцы, а потом целовать мне ноги, чтоб получить добавки.

– Никогда.

Рот скривился в усмешке, от которой у меня по коже поползли мурашки ужаса.

– Слово «никогда» здесь говорю только я. А ты можешь повторять лишь две последние буквы в конце него. Запомни – ты вещь. Моя. Если я решу, что ты мне не нужна – я тебя убью. И это лучшее, что может с тобой произойти, если ты меня разозлишь.

Его слова могли показаться пафосной шуткой или цитатой из какого-то фильма, но в эту секунду его низкий голос звучал более чем реально особенно в сочетании с сухим блеском очень светлых глаз, которые казались нарисованными на темном лице каким-то гениальным или дьявольским художником.

Вернулся Рифат с лепешкой и куском вяленого мяса, надетого на палку.

– Слишком много чести вещи солдатское мясо давать. И лепешки хватило бы.

Кадир ничего не ответил, только глянул исподлобья так, что даже у меня душа ушла в пятки. Он повернулся ко мне и швырнул мне под ноги лепешку и мясо. Прямо в песок. И я знала за что – за то, что не взялась за его протянутую руку. Унизила. Теперь он растопчет меня при малейшем удобном случае.

– Ешь. В следующий раз кормить буду утром.

Несколько секунд, в которые мне хотелось, чтоб разверзлось небо и его поразила молния, разрезала пополам, раздробила на куски. Но этого, естественно, не случилось, а есть хотелось до такой степени, что в животе урчало и сводило судорогой.

– Я не животное… я не буду есть с земли.

Он пожал плечами и швырнул мне флягу с водой. Ее я поймала на лету и сделала несколько жадных глотков. Сразу стало намного легче, но в пустом желудке вода вызвала болезненное и голодное посасывание с урчанием. В эту секунду он выбил у меня флягу и сдавил мое лицо пятерней с такой силой, что я, не успев проглотить воду, захлебнулась и закашлялась, но он не давал даже отдышаться.

– А теперь слушай меня внимательно, маленькая русская шармута. Мои приказы не обсуждаются, мои слова и есть истина в первой инстанции, они закон для тебя с этой секунды и до последнего твоего вздоха, разумеется, только я решу, когда он наступит. Ты поняла меня?

Я быстро кивала. Не открывая крепко закрытых глаз и чувствуя, как от боли на глаза навернулись слезы. Еще одно движение, и у меня треснет челюсть.

– Я спрашиваю – поняла?

– Да, – едва шевеля губами.

– Да, Мой Хозяин! Повторяй!

Все внутри воспротивилось до такой степени, что меня затошнило. И я отрицательно качнула головой, пальцы сжались сильнее, и слезы уже покатились по щекам.

– Я могу заставить сказать это слово по-другому. Тебе не понравится. Говори!

– Нет!

И выплюнула воду ему в лицо. Удар по щеке наотмашь, и я чуть не упала, а он удержал за шиворот.

– Я свободный человек. Меня выкрали. Меня притащили сюда насильно. Мама с папой ищут меня. Я не такая… я нянечкой шла работать, а меня… меня обманули!

– Какая мне разница, как ты сюда попала? Если ты здесь по ошибке – значит, ты просто идиотка, а если по своей воле, то шлюха. А мне нет разницы, что ты. Ты понимаешь? Что, а не кто? Теперь твои папа и мама – я и Всевышний. Только мы решаем, как ты будешь жить дальше и будешь ли.

Ему было наплевать. Я видела в изумрудных льдинах полнейшее презрительное равнодушие. Ни одно мое слово его не тронуло. От этого льда можно было замерзнуть, и я даже почувствовала, как покрываюсь изнутри инеем. Как он меня замораживает.

– У тебя нет имени, нет прошлого и нет будущего. У тебя нет ничего, кроме настоящего, в котором только я решаю будешь ты есть, пить, дышать или нет. Захочу – я тебя раздеру на куски, захочу – оттрахаю во все твои дырки, захочу – отдам своим солдатам, а может, просто отрежу тебе голову и повезу, как трофей, в свою деревню, чтоб из твоих волос сплели веревки или сделали украшения. Ты понимаешь, насколько ты никто?

Нет, я не понимала… я ничего не хотела понимать, мне стало опять до дикости страшно. Все, что он говорил, звучало, как кошмар наяву. Ведь сейчас такого уже не случается с людьми, их ведь нельзя вот так… А дальше произошло то, чего я не могла себе представить даже в самой жуткой фантазии, мне на шею накинули веревку и потянули за собой, как на поводке. Я не могла сопротивляться, я могла только впиваться в нее сломанными ногтями, чтоб она меня не задушила, пока монстр, идущий впереди меня и дергающий «за поводок», не затянул меня в палатку и не швырнул на матрас. Конец веревки он обвязал вокруг одного из деревянных кольев, удерживающих палатку. Как суку, посадил на привязь.

Лучше бы он меня убил. Лучше было сдохнуть там при переправе, чем оказаться в руках этого монстра и садиста. Зачем я нужна этому шакалу? Чтобы мучить? Чтобы забавляться самому, а потом отдать своим людям?

Сильно болели скулы, и я была уверена, что на них остались синяки от его пальцев. Откуда он знает русский язык?… Значит, он не просто необразованное чудовище, выросшее вдалеке от цивилизации. Нет, он циничный ублюдок, который наверняка живет двумя жизнями.

_____________________________________________________

куууус оммак*1 – твою мать. Арабский разговорный, прим. автора

ялла*2 – давай, быстро, двигайся, побуждение к действию. Арабский разговорный, прим. автора

халас*3 – хватит, довольно. Арабский разговорный, прим. автора

шармут*4 мн. число (шармута) – шлюха. Арабский разговорный, прим. автора

Глава 4

Я настолько вымоталась и устала, что, несмотря на ужас, засыпала сидя, прислонившись головой к тому самому столбу, к которому меня привязал ибн Кадир. Перегонщики называли его на русский манер именно так. Его имени я не запомнила. Да и зачем оно мне, если я обязана называть его Хозяин. Я все еще не могла поверить, что это происходит на самом деле. Что у меня теперь есть хозяин, как в жутких фильмах про рабство или книгах про средневековье. Мысли о том, что меня ищут, были самыми упоительными и сладкими. Только они давали утешение и помогали не сойти с ума. Я цеплялась за них, как за спасательный круг, чтобы не утонуть в панике и отчаянии. Иногда мне хотелось, обезумев, орать и рвать на себе волосы, требовать, чтоб меня отпустили… но я понимала, что тогда со мной никто церемониться не станет. Меня действительно убьют.

Все тело превратилось в сплошной пульсирующий синяк. Я ужасно замерзла, зуб на зуб не попадал, и от холода впала в ступор. В пустыне так всегда – обжигающая жара днем и холод ночью. Когда-то меня восхищали пески и ярко-синее небо над оранжевыми валунами и барханами. А сейчас пустыня казалась мне ненавистным и отвратительным местом. Песок забился везде, где только можно. Я казалась себе грязной, липкой и шершавой. Он хрустел у меня на зубах и забрался в складки на коже. Наверное, я бы готова была на что угодно за душ и за чистую одежду. А еще за кусок хлеба… маленький кусочек. От голода желудок уже не урчал, он болел и сжимался спазмами. Но все еще не до такой степени, чтобы есть с земли. Животным я не стану. Тогда уже действительно лучше смерть.

Сквозь полудрему, больше похожую на какое-то беспамятство, вдруг ощутила, как меня накрыли чем-то очень мягким и горячим. По коже прошла волна расслабления, и, согреваясь, я вздрогнула от удовольствия. Господи, все познается в сравнении, сейчас я была счастлива просто теплу, разливающемуся даже изнутри, и кратковременному отдыху. Наверно, бедуины хранят свои вещи, пока они им нужны. И я пока нужна. Как долго продлится это «пока», я не хотела думать, потому что от паники все скручивалось внутри. Если я ей поддамся, то долго не протяну. А я хотела жить. Я хотела вернуться домой к своей семье.

В палатке развели костер, запахло кофе и чем-то пряным, фруктовым, но у меня не было сил открыть глаза. Мне казалось, что у меня синяки даже на веках и болят кончики ресниц. Смертельная усталость настолько сильная, что нет желания даже шевелиться.

– Зачем ты оставил в живых этого русского недоноска, брат Аднан? Отпустил шлюх Асаду везти! Надо было похоронить и его, и шармут грязных там в песках. Не пойму я тебя иногда.

– Развязать сейчас разборки с Асадом? Пусть этот шакал считает, что мы его пока не трогаем, и расслабится. Он ждет партию стволов. Мы тоже подождем вместе с ним.

– А эта нам обузой в дороге будет! Из-за нее на сутки задерживаемся. Сдалась она тебе. В каждой деревне шармут хватает. На хер тебе эта русская дура, которая слова по-нашему не знает? Строптивая, упрямая. Отдай ее воинам, потом бросим в песках, пару дней – от нее шакалы и солнце даже пепла не оставят.

– Думаешь, дура?

Я слышала их разговор, но глаза не открывала и даже не шевелилась, иногда вырубалась и видела море или цветущие сады, слышала голос мамы, а потом снова проклятые голоса этих зверей. Я не заметила, как он подошел ко мне очень близко, но, когда склонился прямо к моему лицу, ощутила его запах, не похожий ни на один из всех, что я ощущала раньше, и жар дыхания. Сон тут же испарился, и все тело напряглось до боли в суставах. Но я продолжала делать вид, что сплю, и молиться, чтоб он не трогал меня.

– Интересно, когда она ехала сюда с другими шалавами, мечтающими раздвигать ноги перед богатыми египтянами или иудеями, она понимала, что на самом деле ее могут продать таким зверям, как мы? Представляла, что с нее снимут кожу, насадят на вертел и поджарят на костре, чтоб потом скормить мясо моим хищникам. Как думаешь, Анмар захочет сырого мяса или жареного? Что если я скормлю ему ногу, а ее оставлю в живых, чтоб и дальше кормила моего монстра по куску в неделю?

Его голос был насмешливо тихим, но меня каждое слово привело в неописуемый ужас, и я широко распахнула глаза на последних его словах. Спазмом дикого приступа тошноты свело горло, и я с позывом скрутилась над полом, а изверг расхохотался оглушительно громко, так громко, что у меня заложило уши и грудь сдавило, как стальными обручами. А ведь он это сказал на арабском…

– Ну что, Рифат, как считаешь, все ли идиотки знают так хорошо арабский? Кажется, мне не зря подарили эту маленькую сучку.

Он вдруг схватил меня за ошейник и дернул наверх так сильно, что я стала на носочки, а овечья шкура спала на пол, и теперь я от холода и от ужаса вся покрылась мелкими мурашками. Господи, какой же он огромный, даже на носочках я едва достаю ему до плеча. И эти глаза, они словно клеймят меня, пробивают насквозь, как иголками. Мне кажется, ему не нужно даже разговаривать, достаточно этого убийственного взгляда из-под густых черных бровей.

– Может быть, она работает на Асада. Вот мы это сейчас и узнаем. Зачем вдруг мне подарили именно ее. Я не люблю и не верю в совпадения.

Я смотрела ему в лицо расширенными от страха глазами. Сейчас происходило нечто плохое. Нечто такое, от чего взгляд этого зверя стал злым и полосовал меня по оголенным от страха нервам.

– Понимаешь меня, да? Хорошо понимаешь. И тогда все понимала. Зачем вышла? Кто надоумил спектакль сыграть?

Я отрицательно качнула головой и тихо ответила по-русски:

– Никто. Мне Слона было жалко.

И снова хохот. Как же хочется плюнуть ему в лицо, когда он вот так смеется надо мной, как смеются над собачонками или забавными зверьками, но готовы пнуть ногой в любой момент.

– Жалко? Того ублюдка, который вас, как скотину, в фургоне перевозил? Голодом морил? Своих женщин чужакам продал? Эту мразь жалко?

– А вы чем лучше его?

Он вздернул подбородок, покрытый легкой щетиной. Было в этом ублюдке что-то надменное, высокомерное. Словно он какая-то высшая раса, а все остальные жалкие насекомые.

– Мы своих женщин не продаем.

– Вы их убиваете сами?

Приподнял за петлю выше, почти оторвав от пола и приблизив глаза вплотную к моим, и у меня дух захватило от этой близости. Какие же они жутко красивые – его глаза.

– Верно – мы их убиваем сами.

Прозвучало, как угроза или обещание, и мне стало еще страшнее.

– Поэтому ты сейчас все расскажешь мне сама. Зачем тебя мне подсунули? Что ты должна была у меня выведать?

– Меня не подсунули. Я вышла сама. Меня выкрали. Я уже говорила. Я хотела устроиться на работу няней… я знаю язык, и мне пообещали место в Париже…. А потом сделали укол в шею и… и все. Я не такая, как те девушки. Я не…

– Ты не шлюха? – глаза перестали, кажется, сверкать презрением. – Ты хорошая и воспитанная девочка, которой наврали.

– Дааа. Все было именно так.

– Конечно, именно так. Все было, как ты говоришь. Кто эту басню сочинил – ты или твой бывший хозяин?

Как же страшно смотреть ему в глаза, они у него такие холодные, такие колючие, как лезвия бритвы. Он ими режет меня, препарирует, словно вскрывает мне мозги и видит там даже то, чего не вижу я сама.

– Просто скажи правду, и я прирежу тебя очень быстро, ты даже не почувствуешь, а солжешь – о смерти мечтать будешь. Я с тебя кусочки кожи срезать буду и псов своих кормить, или тебя сожрать заставлю.

Вот, и правда, не нужна я ему, меня все равно убьют рано или поздно. Может, так даже лучше. Не тронет никто. Ни он, ни звери его лютые, которые там за палаткой ржут, как и их кони.

– Давай рассказывай, чему тебя научили? Зачем ты должна была выйти ко мне?

– Я понятия не имею – кто ты. Никто меня ничему не учил. Какую правду?

Чуть не плача и пытаясь ослабить натяжение петли на шее, просовывая под веревку руки.

– Рифат, а ну подержи ее, может, без одного пальца она заговорит быстрее.

Тот сразу же схватил меня за волосы и швырнул на пол, придавил всем весом, стал на одно колено и сдавил мне запястье, вытягивая руку насильно вперед. В ладони Кадира сверкнуло лезвие кривого ножа, он склонился над моей рукой… распрямляя мне пальцы, царапая лезвием мизинец. От ужаса я не кричала, я не могла издать ни звука, я, широко раскрыв рот, зашлась в немом вопле, и по щекам градом потекли слезы. И вдруг Кадир убрал нож, схватил мою руку и перевернул тыльной стороной запястья вверх, потрогал большим пальцем красные вздутые пятна.

– Смотри… ты это видишь, Рифат?

– Что именно?

– Волдыри. Ожоги от солнца. Она обгорела до мяса, пока мы ее везли.

В ту же секунду меня отпустили, и я, захлебываясь слезами и задыхаясь, отползла к столбу. Прижалась к нему, дрожа всем телом и жмурясь от слепящих меня слез. Меня все еще колотило крупной дрожью.

– И что? – спросил Рифат.

– А то, что у девчонки кожа чувствительная, как папиросная бумага. Те, кто ее сюда тащили, не знали об этом. Значит, не Асадовская. Не подставная. Черт ее знает, как вообще сюда попала. Не от мира сего.

Наклонился и швырнул мне шкуру.

– Укройся и спи. Завтра вставать рано.

Аднан вышел из палатки и подошел к костру, разожженному Рифатом еще несколько минут назад после того, как оставил Аднана и его подарок наедине. После сильного испуга девчонка забилась в угол и тряслась там, как паршивая собачонка. Он сам не знал, отчего ему вдруг захотелось ее оставить. Спрашивал себя и не находил ответа. Рифат прав – она не просто обуза, а мешок с парой камней на ногах у его лошади. Проще выкинуть, чем тащить за собой. Но он помнил ее глаза там, у полуразрушенной заправки. Не волосы зацепили его взгляд, а именно эти глаза. Чернильно-синие. Как паста шариковой ручки на закрашенном рисунке. Все смотрели вниз, трусливо, по-плебейски, как он привык, а эта прямо на него… и взгляд не такой, как у других. Не раболепский, не как у животного. Ему ее глаза сумеречное небо напомнили. Он потом постоянно в них смотрел, искал подвох, может быть, линзы или преломление света. В сочетании с ее белоснежной кожей и волосами эти глаза были чем-то нереальным, за гранью понимания Аднана ибн Кадира, повидавшего на своем недолгом для бедуинов веку то, что другие не видели за десять жизней. И он оскопил Слона не за ложь… а за то, что она его пожалела. За то, что вышла просить за него и тут же подписала ему приговор. То, что младший сын шейха решил сделать своим, не могло принадлежать, смотреть и даже жалеть кого-то другого. Даже если через секунду он решил бы оторвать ей голову.

Но ему не хотелось. Пока. Он еще не знал, чего именно от нее хочет. Но точно не смерти. Ему действительно давно ничего не дарили. Это был первый подарок со дня его совершеннолетия.

Посмотрел вдаль – пыльная буря двигалась на запад, и небо словно разделилось напополам – одна половина усыпана звездами, а другая затянута серо-бурым смогом, клубящимся, как тысячи змей.

– Буря обойдет нас стороной.

– Я и говорил – можно было идти в деревню и не делать привал. Только время зря потеряли.

Ибн Кадир повернулся к другу и протянул руки к костру. Не потому что замерз, а просто потому что нравилось, как огонь слегка обжигает ладони. Темные глаза Рифата отражали языки пламени, а сам зрачок – их блики. Обычно Аднан прислушивался к его мнению, но не сейчас. Не тогда, когда тот лез в святая святых – желания ибн Кадира.

– А я сказал – почему мы его сделали, и не считаю нужным еще раз называть причины.

– Много чести для этой русской. Все они одинаковые. Тупые продажные шлюхи.

– Прикуси язык, Рифат. Моя мать тоже была русской, если ты не забыл.

Быстрый взгляд на Господина и тут же опустил веки.

– Прости, брат. Твоя мать чтила наши законы и родила твоему отцу троих сыновей. Она перестала быть русской, едва приняла Ислам. Она уважаемая женщина и умерла смертью святых мучениц.

Аднан не смотрел на Рифата, он смотрел на это небо, разделенное пополам. Именно таким он казался и сам себе. Половина его открыта и понятна, а вторая половина затянута вот таким же смогом, и никто не знает, даже он сам, что там прячется под ним, и кто он такой на самом деле. Бастард шейха Кадира ибн Фарука от русской рабыни, которая даже не стала тому женой, потому что Кадир имел уже четырех жен и еще пять рабынь разных национальностей. Он называл их любовницами, потому что времена изменились. Но суть оставалась той же: Аднан – незаконный сын шейха и никогда не унаследует его состояние и его положение в племени. Еще два его единоутробных брата были убиты один за другим из-за войны с Асадом. А три законных сына Кадира поделили между собой территорию, через которую шла торговля теневыми товарами, и каждый день проезжали груженые обозы, неконтролируемые ни одной из окружающих пустыню стран. Каждый из братьев имел свой жирный кусок и все равно метил – как бы урвать у другого. Аднану было положено лишь имя отца и то, что тот сочтет нужным оставить младшему сыну от русской наложницы. После смерти самой первой жены – Нариман, прошел год положенного траура, и мать готовилась к Никаху*1, но этого не случилось. Ее дом, купленный отцом специально для его любимой Джавы на окраине Каира, сгорел вместе с ней и ее слугами дотла. Аднан был еще маленьким, ему едва исполнилось восемь, и он гостил в эту ночь вместе с братьями у своего отца в деревне, приобщался к традициям, как говорил Кадир ибн Фарук. По сей день Аднан ненавидит себя за то, что не был с матерью и предпочел ей общество Кадира, которого обожал всем сердцем и мечтал заслужить его уважение и любовь.

Отец горевал ровно три месяца и женился на новой любовнице. Маленький бастард ему этого простить так и не смог, как и принять его новую жену, и постоянно сбегал из дома, пока ибн Фарук не отправил «своевольного ублюдка» учиться уму разуму в пустыню и расти среди бедуинских детей. Научиться чтить отца и традиции народа. Мальчик в Каир не вернулся – предпочел суровый образ жизни бедуинов ненавистной цивилизации, в которой не смогли спасти обожаемую им мать.

Мамочку. Так он называл ее по-русски. Мамочка моя родненькая. А она целовала его лицо и шептала ему также по-русски:

«Солнышко мое ясное, глазки мамины, как листва на березках на Родине моей. Нет никого дороже тебя на свете, малыш мой. Никого. Ради тебя живу и дышу. Слышишь? Ради тебя, чудо ты мое зеленоглазое».

Она учила его грамоте, учила читать и писать по-русски, пела им с братьями колыбельные и рассказывала сказки… но никогда не рассказывала, как попала к отцу и как с ним познакомилась. Иногда маленький Аднан спрашивал у нее – где ее мама, где ее семья, а она отвечала, что одна семья у нее – это он, его братья и ее любимый Господин.

«– Но ведь у тебя была мама?

– Конечно, была. Самая лучшая мамочка на свете. Я была плохой дочкой, и мы больше не можем с ней увидеться.

– Почему?

– Так угодно Аллаху».

А после ее смерти учить Аднана продолжил Абдулла – их дальний родственник, которого Кадир приставил к сыну наставником и учителем. Тот в свое время получил несколько высших образований, но по какой-то причине избрал жизнь в пустыне. Причину Аднан узнал, когда старый наставник умирал у него на руках после нападения на деревню.

«Ни знания, ни ум, ни богатства не подарили бессмертия мой жене и моим дочерям. А без них все это перестало иметь значение. Я пал так низко, что подняться уже не представлялось возможным… Твой отец протянул мне руку, и я за нее взялся, ожил и обрел иной смысл жизни. Запомни, Аднан, ни одно золото мира не стоит смысла жизни и им не является».

Но это было потом, спустя много лет, а тогда молодой ибн Кадир учился, учился так, как никто другой на его месте. Потому что хотел доказать, что несмотря на то что бастард – достоин стать приемником своего отца, достоин его во всем и даже превосходит в образовании и знании языков. В восемнадцать Аднан уехал учиться в Россию вопреки воле Кадира, а когда закончил учебу с отличием и вернулся, тот лишил его любого права на наследство, и младшему сыну шейха не оставалось ничего, кроме как уйти в пустыню, чтобы охранять границы территории клана Кадира.

«Ты больше ни на что не годен. Как твои русские предки, ты можешь только махать оружием, прыгать по кочкам и пить водку. Головой работать ты так и не научился. Твой диплом куплен на мои деньги, а твои знания никогда не пригодятся тебе в нашем мире, потому что самостоятельным ты станешь – только когда я так решу».

С тех пор прошло несколько лет, и Аднан уже вел за собой целую армию безупречно обученных воинов-бедуинов, охраняющую территорию отца и старших братьев, а также принес немалые деньги в семейную казну, заставляя платить дань каждого, кто хотел пересечь земли Серых Шакалов (так их племя называли другие арабы и бедуины, да и все, кто хоть раз столкнулся с Аднаном и его армией).

А затем, после затишья, времена опять изменились, и через Долину Смерти снова покатили обозы с оружием, живым товаром и дурью. Обозы Асада – кровного врага Кадира и члена одной из самых крупных террористических организаций в мире. Когда-то Асад был дружен с отцом и вхож в их дом. Когда-то именно он, Асад бен Фадх, забирал Аднана к себе на закрытый полигон и учил стрелять и драться. Когда-то… в прошлой жизни, пока не забрал к себе двух братьев и не сделал из них марионеток-самоубийц.

– Но у нее русские корни, и твои слова оскорбляют ее память.

– Я бы отрезал себе язык прежде, чем даже подумал оскорбить тебя, брат.

Аднан посмотрел Рифату в глаза и усмехнулся уголком рта – отрезал бы. Он даже в этом не сомневался. Преданность Рифата была доказана бессчётное количество раз, и он доверял ему как себе.

Из палатки вдруг послышался сдавленный женский стон, и Аднан тут же нырнул под полог. Русская дрожала под шкурами и стучала зубами, казалось, ее просто подбрасывало вверх. Ее губы побелели, и тихо отбивали дробь зубы. Он склонился над ней и приложил ладонь к ее сухому и горячему как кипяток лбу.

«Кусооомммак… только этого не хватало!».

Через минуту вышел из шатра.

– У нее жар. Пустыня отметила ее. Найди Икрама немедленно. Сию же секунду подними на ноги, пусть тащит сюда свой тощий зад и займется девчонкой.

– Отмеченных пустыней не лечат, брат. Их кладут на холодный песок и оставляют до рассвета…

– Мне насрать – кто и что делает. Я сказал – найти знахаря и притащить сюда, а ты все еще сидишь на своей заднице у костра.

– Всего лишь вещь, Аднан!

Сказал с упреком, но младший сын Кадира резко склонился к Рифату и прорычал.

– МОЯ вещь! И это должно быть самое важное для тебя.

__________________________________________________________________

Никах*1 – бракосочетание. Арабский, прим. автора

Глава 5

Аднан слушал, как завывает ветер в пустыне. Глухой звук, страшный для чужака. Вдалеке сверкают сухие молнии в клубке облака. Повернулся к шатру – раскачивается лампада от колебания ветра, и видно, как скрючилась фигура Икрама над тюфяком, на который ибн Кадир уложил русскую. Пока лекарь у больного, всем остальным заходить запрещено. Они ожидают снаружи. Так принято.

Аднан знал, что у нее обезвоживание, солнечный удар и ожоги, но в пустыне нет скорой помощи и врачей, никто не поставит капельницу, не даст сильные лекарства. Только знахарь знает, как вытащить больного с того света именно в этих условиях, только у него есть необходимые снадобья и зелья. На знахаря обычно все молились и дарили ему разные подарки, считая, что в момент болезни или смерти тот сможет облегчить страдания. Аднан давно уже относился к смерти не так, как привыкли в цивилизованном мире. Он ее не боялся. Ведь люди на самом деле трясутся не от страха умереть, а от страха потерять или предстать перед неизвестностью. Ибн Кадир знал, что его ждет при переходе в мир иной, а после смерти матери ни одна утрата больше не трогала его настолько, чтобы он боялся потерять. Самое дорогое ушло с ней, кусок его сердца, души и человечности. Именно тогда он перестал быть ребенком. А еще поклялся, что найдет того, кто спалил дом русской наложницы Кадира, и люто отомстит. Он был уверен, что его мать убили, и чем больше времени проходило, тем сильнее росла эта уверенность.

Знахарь вышел из палатки довольно быстро, долго смотрел на костер, потом перевел взгляд на своего Господина.

– Она – девушка Зима. Ей здесь не место. Солнечные лучи для нее смерть, отсутствие воды – смерть, долгий путь в седле – смерть. Ее надо либо отпустить, либо бросить в песках.

Аднан наклонился к Икраму и очень тихо, с расстановкой произнес:

– С каких пор ты указываешь мне, как надо поступить? Ты забыл, зачем ты ездишь с моим отрядом? Прошли те времена, когда тебя ценили и уважали в деревнях. Я подобрал тебя после избиения камнями и не бросил умирать в пустыне, несмотря на то что тебе сломали почти все кости. Я повез тебя в Каир в больницу, где тебя собрали по частям. И сейчас ты говоришь, что мне надо делать?

Знахарь опустил огромные глаза навыкате и теперь смотрел на свои запылившиеся ботинки.

– Я хочу, чтоб она выжила. И я знаю – что у нее, также как и ты знаешь. Поэтому дашь мне мазей для ее ожогов и сделаешь сыворотку, которой надо ее отпаивать, а еще изготовишь для нее крем, чтоб она могла быть на солнце. Все остальное – не твоя забота, Икрам.

– Я хочу сказать, мой Господин, что все в руках Аллаха. Я, конечно, сделаю то, о чем ты просишь, но не мне решать – выжить ей или умереть.

Лекарь протянул банку с мазью сыну шейха и поклонился.

– Я смазал все ожоги, сыворотку оставил на полу. Надо давать по столовой ложке раз в полчаса. Крем будет готов к рассвету.

– Вот и молодец, Икрам. Иди.