Между Азией и Европой. История Российского государства. От Ивана III до Бориса Годунова Акунин Борис
В 1512 году в Москве решили, что пора. У Сигизмунда начался конфликт с обоими немецкими орденами, Тевтонским и Ливонским, и испортились отношения с германским императором; к тому же стало известно, что недавний крымский набег на Русь был спровоцирован литовскими интригами.
Целью новой войны было присоединение старинного русского города Смоленска с прилегающими к нему областями. Это был крепкий орешек – с прочными укреплениями и сильным гарнизоном.
Подступались к нему трижды.
Сначала зимой 1512–1513 годов сам Василий с братьями Юрием и Дмитрием полтора месяца простоял под стенами Смоленска, но взять его не сумел.
Летом 1513 года пришли снова и даже нанесли смоленской рати поражение в открытом поле, но занять город не вышло. Попробовали взять приступом, но штурмовать большие крепости русские войска в ту пору умели плохо. Василий придумал, как ему показалось, удачное средство повысить боевой дух воинов. «Для ободрения людей выкатили несколько бочек крепкого меду: пил, кто и сколько хотел, – рассказывает Карамзин. – Сие средство оказалось весьма неудачным. Шум и крик пьяных возвестил городу нечто чрезвычайное: там удвоили осторожность. Они [русские] бросились смело на укрепления; но хмель не устоял против ужасов смерти. Встреченные ядрами и мечами, Россияне бежали, и Великий Князь чрез два месяца возвратился в Москву, не взяв Смоленска, разорив только села и пленив их жителей».
На следующее лето Василий появился под Смоленском уже с мощными пушками. Осажденные несли тяжелые потери, но еще действеннее оказались переговоры, которые вел Михаил Глинский с наместником Юрием Сологубом, православным владыкой Варсонофием и городской знатью. Он сулил им всяческие милости от государя, и в конце концов руководители обороны капитулировали – ведь за все три осадные кампании подмоги от своего короля они так и не получили.
Василий сдержал слово. Он не только пощадил город, но и наградил видных смолян кого шубой, кого серебряным кубком. Всех желающих отпустил к Сигизмунду, велев остаться лишь тем, кто готов служить Москве по доброй воле. Жителей привели к присяге, которая предписывала «быть за великим князем и добра ему хотеть, за короля не думать и добра ему не хотеть». Юрий Сологуб служить Василию отказался и уехал к Сигизмунду, который предал наместника казни, расценив сдачу города как измену.
Взятие твердыни, которая так долго не доставалась Москве, стала главным военным достижением и самой большой удачей Василия в Литве.
Дальше дела пошли хуже.
Михаил Глинский в награду за свои заслуги рассчитывал по меньшей мере стать князем Смоленским, что полностью противоречило государственной политике самодержавной Руси, не для того избавлявшейся от старых удельных княжеств, чтобы заводить новые. Поняв, что его планам не суждено осуществиться, Глинский обиделся на Василия и вступил в тайные сношения с Сигизмундом, который, конечно, был очень этому рад. Михаил Львович тайно покинул расположение русских войск и бежал, однако его настигли и схватили.
От казни изменника спасло только то, что он отрекся от католичества и вернулся в православие. Однако больше чем на десять лет Михаил Глинский исчезает со сцены: князя держали в заточении. Вновь его звезда взошла только в 1526 году, когда Василий, женившись на Елене Глинской, простил ее дядю и вновь сделал его одним из первых бояр державы.
В 1514 году, вскоре после неприятного инцидента с Глинским, произошло событие во сто крат худшее.
Навстречу русской армии наконец выступило с большим трудом набранное литовское войско. Оно было меньше московского, но командовал им князь Константин Острожский, человек русский и православный, очень хорошо знавший все сильные и слабые стороны неприятельской армии. Напомню, что в 1500 году в битве на реке Ведроше Острожский был взят в плен и перешел на службу к Ивану III, однако Василий этого опытного полководца чем-то обидел, и тот убежал назад, на родину.
Довольно подробное описание сражения, произошедшего 8 сентября 1514 года под Оршей, оставил Герберштейн, собравший информацию с обеих сторон (он даже расспросил пленных русских воевод).
Литовская армия, насчитывавшая около 35 тысяч воинов, шла возвращать Смоленск. Московский воевода Иван Челяднин вел навстречу 80-тысячную рать и был совершенно уверен в победе, уповая на численное превосходство. Он даже нарочно отошел от Днепра, чтобы литовцы могли спокойно переправиться, и не захотел начинать битвы, пока к Острожскому не подойдут подкрепления – собирался разом уничтожить всю вражескую армию.
У стен Смоленска. И. Сакуров
Русские использовали обычную тактику – предприняли обходной маневр, чтобы обойти неприятеля с обоих флангов. Острожский ожидал этого и построил войска так, чтобы не дать себя окружить.
Некоторое время с переменным успехом продолжался рукопашный бой, причем с русской стороны постоянно прибывали подкрепления, так что масса войск все время увеличивалась. И тут Острожский применил новаторский тактический прием. Он имитировал отступление, чтобы выманить неприятеля на заранее пристрелянное пушками место, а потом его артиллерия открыла навесной огонь по задним рядам русских, поверх голов сражающихся. Не видя того, что происходит впереди, и решив, что бой проигран, замыкающие отряды обратились в бегство, а за ними побежала и вся армия.
Литовская конница преследовала и рубила бегущих. На их пути оказалась река Кропивна с крутым берегом, и там утонуло так много народу, что поток был запружен.
Убитых никто не сосчитал, но в плен, по разному счету, попало то ли шестнадцать, то ли даже тридцать тысяч. Точно известно, что из одиннадцати русских «больших воевод» двое погибли и шестеро, включая командующего, сдались, а уйти сумели только трое. В плену оказались более шестисот детей боярских.
После такого разгрома Острожский взял несколько городов и беспрепятственно подошел к Смоленску, где немедленно подняли голову литовские сторонники, в том числе и горожане, недавно присягнувшие Василию и получившие от него за это награды. К их числу относился даже епископ Варсонофий. Они обещали впустить королевское войско в город. Но наместник Василий Шуйский раскрыл этот замысел, и, когда Острожский приблизился к стенам, там были развешаны все заговорщики: кто в подаренной Василием шубе, кто с наградным кубком на шее. Пощадили только владыку, но лишили сана и сослали в дальний монастырь.
У Острожского не было тяжелой артиллерии, и ему пришлось отступить. Таким образом, несмотря на Оршинское поражение, Смоленск остался у русских.
Война после этого длилась еще долго, но ничего значительного на театре боевых действий больше не происходило.
Дипломатическая война
Главные события теперь разворачивались на дипломатическом фронте. С 1517 года, при посредстве германского императора, которого представлял Сигизмунд фон Герберштейн, начались долгие, неоднократно прерывавшиеся переговоры о мире или хотя бы перемирии.
Василий, взяв Смоленск, на большее пока не претендовал; у короля не хватало сил, чтобы отобрать эту твердыню. При этом обе стороны не оставляли надежду взять верх с помощью привлечения внешних сил, поэтому торговля велась неспешно.
Первоначальные требования и русских, и литовцев были заведомо невыполнимы. Москва требовала отдать ей все исконно русские земли, включая Киев, Полоцк и Витебск (то есть бльшую часть литовской территории), потому что король «держит их неправдою»; Сигизмунд с таким же упорством добивался возвращения Смоленска. Главным козырем литовцев были захваченные под Оршей пленные. Простолюдины Василия, кажется, мало интересовали, но у знатных людей в Москве имелись родственники, и с ними нельзя было не считаться.
Время от времени то русские, то литовцы (но чаще русские, у которых было больше войск) предпринимали военные демонстрации – исключительно чтобы понудить противную сторону к уступчивости.
Судьба войны тем временем решалась не на русско-литовских переговорах и не в мелких стычках, а далеко на юге и на севере. Дипломаты обеих сторон пытались перекупить крымского хана и тевтонского магистра. На обоих направлениях Москва потерпела поражение, причиной чему была злосчастная скупость Василия.
Мы уже знаем, чем закончилась его попытка натравить на литовцев магистра Альбрехта Гогенцоллерна: ему дали денег всего на две тысячи солдат, и в результате тевтонцы перешли в польское подданство.
Альбрехт Гогенцоллерн. Лукас Кранах Старший
Крымский хан тоже, как было рассказано, склонился на сторону Сигизмунда, и в 1521 году едва не взял Москву, оставив Русь разоренной и обезлюдевшей. Эта катастрофа наконец побудила Василия к большей сговорчивости. Сигизмунд тоже устал от нескончаемой войны, дорого обходившейся его казне.
В сентябре 1522 года подписали не мир, а перемирие сроком на пять лет. Смоленск остался за Русью, но пленных бросили на произвол судьбы (выжившие вернутся домой только тридцать лет спустя). Еще болезненнее для Василия была политическая уступка: он официально отказывался от прав на Киев, Полоцк и Витебск, то есть от претензий на «всю Русь».
Такое решение, конечно, являлось временным компромиссом, и всем было ясно, что впереди будут новые войны.
Все прочие европейские дипломатические контакты Москвы были так или иначе связаны с русско-литовским противостоянием.
Со Швецией старались не ссориться, трижды продлевая мирный договор. Удерживались от прямых столкновений с вечно враждебным Ливонским орденом. Помирились с Ганзой, которую Иван III изгнал из Новгорода, чтобы торговать с Европой без посредников. Дружили с Данией, предоставляли всякого рода льготы датским купцам.
Оживились связи с германским императором, но опять-таки исключительно в связи с польско-литовской проблемой. Габсбургская империя, в зависимости от своих отношений с польским королем, то поддерживала Москву в ее борьбе, то начинала уговаривать помириться.
Римский папа вновь пытался подбить московитов к союзу против турок, взамен предлагая великому князю королевское звание, но Василий, как и его отец, от этой сомнительной чести отказался.
Любопытным эпизодом русской внешней политики было предпринятое в 1525 году посольство ко двору испанского Карла V, куда московский посол князь Иван Ярославский-Засекин добирался целых восемь месяцев. Путешествие было затеяно, потому что король был еще и германским императором, и Василий рассчитывал на его поддержку в отношениях с Литвой, однако Карла мало интересовали восточно-европейские дела, и проку из поездки не вышло.
В целом же контакты Москвы с Западной Европой при Василии III были эпизодическими, на постоянной основе они не велись. В восприятии западноевропейцев «Московия» по-прежнему оставалась страной далекой, малопонятной и еще более дикой, чем Литва, где, по крайней мере, жили не «схизматики», а «настоящие христиане».
1505–1533 Оценка и итоги
Большинство историков отзываются о правлении Василия Ивановича положительно, считая, что он был верным, хоть и не всегда эффективным продолжателем политики великого отца. В сущности, этот распространенный взгляд совпадает с оценкой, которую Василию III в свое время дал еще Герберштейн: «Он во многом подражал своему отцу, сохранил в целости доставшееся ему и присоединил к своим владениям многие области не столько войною, в которой был весьма несчастлив, сколько хитростью». Карамзин и вовсе провожает Василия III прочувствованным панегириком: «Василий стоит с честию в памятниках нашей Истории между двумя великими характерами, Иоаннами III и IV, и не затмевается их сиянием для глаз наблюдателя; …он шел путем, указанным ему мудростию отца, не устранился, двигался вперед шагами, размеренными благоразумием, без порывов страсти, и приближился к цели, к величию России, не оставив преемникам ни обязанности, ни славы исправлять его ошибки; был не Гением, но добрым Правителем; любил Государство более собственного великого имени и в сем отношении достоин истинной, вечной хвалы, которую не многие Венценосцы заслуживают. Иоанны III творят, Иоанны IV прославляют и нередко губят; Василии сохраняют, утверждают Державы и даются тем народам, коих долговременное бытие и целость угодны Провидению».
При этом создается ощущение, что авторы так благожелательны к этому государю, потому что его эпоха предстает истинным золотым веком по сравнению с ужасами следующего царствования. Если бы мрачная тень Ивана IV не затмевала фигуру его отца, то пришлось бы сравнивать Василия с Иваном III. Сияние предшествующего правления выставило бы период 1505–1533 годов совсем в ином свете: как потерянное время.
Страна продолжала расти и богатеть, население увеличивалось, росли города и развивались ремесла, но все эти позитивные явления были инерционным продолжением импульса, порожденного мощной энергией национального объединения и централизации.
Иван III достиг очень многого. Он заложил фундамент государства, но само здание еще нужно было построить. Василий ничего для этого не сделал. Он правил по старинке, не провел ни одной важной реформы: ни административной, ни судебной, ни местной. Государь заседал с ближними боярами, ездил на богомолья, охотился, устраивал свою семейную жизнь, а между тем в эту эпоху движение истории невероятно ускорилось, в Европе происходили огромные перемены. Это было время великих географических открытий, невиданного рывка науки, техники, культуры. Происходила настоящая революция в мореплавании, военном деле, мировой торговле. Запад эволюционировал все быстрее, Москва же, наоборот, замедлила темп, взятый Иваном III. Русь и прежде сильно отставала от Европы, теперь этот разрыв сделался еще заметнее.
Результаты не замедлили сказаться. Если в начале правления Василия баланс сил в конфликте с Литвой был явно не в пользу последней, то во второй половине периода ситуация начинает меняться. К моменту смерти Василия III положение Московской Руси заметно ухудшилось по сравнению со временем его восшествия на престол – а только по этому критерию, наверное, и следует давать оценку деятельности правителя.
В обмен на Смоленск пришлось пойти на формальный отказ от присоединения малороссийских и белорусских территорий; конфликты с татарскими ханствами истощали ресурсы страны, причем усилившийся Крым стал представлять для Руси нешуточную опасность.
Выход на балтийские берега, произошедший при Иване III, естественным образом вводил Русь в сферу большой европейской политики и торговли, но Василий, всецело занятый литовскими и татарскими проблемами, кажется, совершенно не заимался этим стратегическим направлением. Однако без твердого положения на Балтике страна была обречена оставаться европейским захолустьем, доступ которого к торговле и новым технологиям контролировали враждебные страны: Ливонский орден и польско-литовское королевство.
Все эти колоссальные проблемы – внутриполитическую, татарскую, литовскую, балтийскую – Василий III оставил своему наследнику, трехлетнему Ивану.
Время Ивана Грозного (1533–1584)
Пожалуй, никто в русской истории кроме разве что Сталина не вызывал столько ожесточенных споров, как Иван IV Васильевич. Оно и неудивительно, поскольку это царствование, очень долгое и изобиловавшее драматическими событиями, сопровождалось грандиозными победами и катастрофическими поражениями, великими свершениями и ужасающими злодеяниями. Государственная модель, заложенная Иваном III, предполагала абсолютную, бесконтрольную власть самодержца над всеми сферами общественно-политической жизни, и в правление внука великого объединителя все плюсы и минусы этой системы проявились в полной мере.
Иван Грозный, казалось, совмещал в себе не одну личность, а две, притом несовместимые. Этот русский Джекилл-Хайд был, с одной стороны, реформатором и строителем, с другой – разрушителем государства и разорителем отечества; блестящим триумфатором – и жалким неудачником; истовым христианином – и сатанинским отродьем. А кроме того, он был еще книжником, красноречивым оратором, ярким писателем и музыкантом. Как всё это уживалось в одном человеке – загадка.
Царствование Ивана IV – проявление самодержавия в самой крайней его форме. Московское государство словно превратилось в огромное тело при крошечной и не всегда здоровой голове. Когда эта голова хорошо соображала и не болела, тело было здоровым и крепким; когда же у головы случалось помутнение или начиналась жестокая мигрень, всю Русь корчило в конвульсиях.
Я уже писал о том, чем отличаются друг от друга выдающийся, средний и скверный правители: первый сам вырабатывает программу действий и успешно ее осуществляет; второй просто плывет по течению; третий начинает плыть против течения, барахтается, захлебывается (часто – кровью) и становится камнем, который тянет государство ко дну.
Иван IV начинал как лучший из правителей, а затем, обойдясь без промежуточной стадии, переместился в разряд правителей третьей категории. В середине жизни с монархом случился некий надлом, о природе которого историки и литераторы выдвинули множество версий и предположений – в своем месте мы их, разумеется, рассмотрим. Этот явный, отмечаемый всеми авторами роковой рубеж определяет структуру данной части тома. Она разделена на две половины: «Время собирать камни» и «Время разбрасывать камни».
Есть и еще одна композиционная особенность. Поскольку запоздалый наследник Василия III взошел на престол трехлетним ребенком, государство пережило кризис высшей власти. Случился парадокс, совершенно не предусмотренный моделью Ивана III: довольно долгое время самодержавие должно было обходиться без самодержца.
Первая глава посвящена событиям странного и смутного периода, когда российский корабль плыл словно сам по себе, то бросаемый из стороны в сторону, то описывающий круги на одном месте. Именно в это хаотичное время сформировалась личность мальчика, а затем юноши, которому предстояло встать у кормила государственной власти.
Без государя
Целых полтора десятилетия, с 1533 до 1547 года, Русь существовала в условиях не то чтобы безвластия, но беспрестанной политической чехарды и нестабильности, сотрясаемая всё новыми и новыми правительственными переворотами.
В этой опасной ситуации страну спасали два обстоятельства.
Правящая верхушка, внутри которой шла непрекращающаяся борьба за первенство, была слишком поглощена раздорами и потому не слишком вмешивалась в естественные хозяйственно-экономические процессы, двигавшиеся своим чередом. Русь продолжала жить собственной жизнью. Самое лучшее, что может сделать слабая власть, когда страна развивается – не мешать; это и происходило. Осваивались новые пахотные земли, росли и богатели города. В эти годы политического безвременья, кажется, впервые проявилось замечательное качество русского народа: если его не тиранить и не слишком притеснять, он отлично управляется без мелочной опеки сверху.
Вторым благоприятным фактором было отсутствие внешней угрозы – с этим молодому государству в период неустроенности и дезорганизованности очень повезло.
Польско-литовский король Сигизмунд Старый теперь был совсем старым, воевать не хотел и всё надеялся, что Московия погрязнет в междоусобице и сама распадется на куски. Перемирие закончилось, летом 1534 года возобновились боевые действия, но обе стороны вели себя вяло: поляки скупились собирать большую армию, русским вообще было не до войны. Три года длились стычки, сводившиеся к мелким походам за трофеями, а в 1537 году сговорились о еще одном пятилетнем перемирии.
Поначалу везло и с Крымом. Там шла гражданская война между родственниками-Гиреями. В конце концов победил Сахиб-Гирей, но его больше занимали татарские проблемы – в первую очередь контроль над Казанским царством. У Москвы в ее теперешнем состоянии не хватало политической воли на поддержку русской партии в Казани, и крымским агентам в 1535 году удалось устранить московского ставленника Еналея, посадив вместо него Сафа-Гирея, представителя крымской династии. С этой неприятностью пришлось смириться – в отсутствие самодержавного правителя мобилизовать силы для большой войны на Руси было некому. Хуже то, что с 1540 года крымцы, подкупаемые польским королем, возобновили почти ежегодные грабительские походы. Приходилось терпеть и это, благо нападения были локальными.
На Балтике сохранялось спокойствие. Ливония и Швеция тоже переживали трудные времена и русских владений не трогали. С обеими странами были заключены торговые договоры.
Конечно, настоящий сильный правитель, каким был Иван III, в столь выигрышной международной обстановке не сидел бы сложа руки, а воспользовался бы слабостью соседей, чтобы захватить новые земли и расширить свое влияние – именно так была устроена геополитическая жизнь той эпохи, построенная на праве сильного. Однако боярская, то есть аристократическая система правления, хорошо себя проявившая в XIV и в первой половине XV века, к середине XVI века стала архаичной и неэффективной: когда не было монарха, способного принимать стратегические решения, решения и не принимались. Каждый временщик заботился не о государственном интересе, а о своей личной корысти и безопасности. Через несколько десятилетий в письме к князю Курбскому царь Иван описывает это время так: «Все расхитили лукавым умыслом, будто детям боярским на жалование, а между тем все себе взяли; из казны отца нашего и деда наковали себе сосудов золотых и серебряных, написали на них имена своих родителей, как будто бы это было наследованное добро… Потом на города и села наскочили и без милости пограбили жителей, а какие пакости от них были соседям и исчислить нельзя; подчиненных всех сделали себе рабами, а рабов своих сделали вельможами; думали, что правят и строят, а вместо этого везде были только неправды и нестроения, мзду безмерную отовсюду брали, всё говорили и делали по мзде».
За время, пока подрастал новый самодержец, политическая власть в стране менялась шесть раз.
Хоть Василий III умирал долго и очень беспокоился за жену и сыновей, его посмертные распоряжения были плохо продуманы. Он просто взял трех самых авторитетных и опытных сановников да повелел им «ходить» к великой княгине Елене, то есть осуществлять управление от ее имени. Это были три старика: дядя государыни князь Михаил Глинский, заслуженный боярин Михаил Захарьин-Юрьев и Иван Шигона-Поджогин, главный советник Василия. Вероятно, умирающий рассчитывал, что таким образом будет сохранен баланс сил между кланом Глинских, старой московской аристократией и служилой бюрократией. Однако пресловутая система «сдержек и противовесов» работает только при наличии верховного арбитра – правителя, а в его отсутствие немедленно рассыпается, сменяясь борьбой за власть.
Это и произошло, но не сразу. Главную опасность для московской верхушки представляли братья покойного – Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий. Поэтому первым делом, прямо от гроба, митрополит и бояре повели обоих князей присягать маленькому племяннику, причем дядья обязались «государства не хотеть» и сидеть в своих уделах. Но этого москвичам показалось мало. Несколько дней спустя честолюбивого Юрия обвинили в заговоре и взяли под стражу. Посадили в ту же темницу, где в свое время угас несчастный Дмитрий Иванович, и уже не выпустили до самой смерти – три года спустя князь умер «гладкою нужею», то есть голодной смертью. Тихого Андрея пока оставили на свободе, но вдалеке от столицы, куда тот, впрочем, и сам боялся показываться («трепетал за себя и колебался в нерешимости», пишет Карамзин).
Устранив общую опасность, московские сильные люди начали враждовать между собой.
Оставленный покойным «триумвират» продержался всего несколько месяцев и был разгромлен стороной, которая, по-видимому, никем всерьез не принималась – вдовствующей великой княгиней. И сам Василий, и его бояре относились к молодой Елене Глинской просто как к матери будущего государя. По представлениям тогдашних русских людей женщина должна была сидеть в тереме и не покушаться на управление чем бы то ни было, тем более государством. Однако Елена была воспитана в иных традициях и к тому же оказалась человеком решительным, до безжалостности твердым.
Овдовев, она поступила не по-русски, а по-европейски: обзавелась фаворитом. Князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский, имевший важный придворный чин конюшего и тесно связанный с членами Боярской думы, которых «триумвиры» отодвинули от власти, не только завоевал сердце великой княгини, но и не побоялся вступить в конфликт с ее дядей, прославленным Михаилом Глинским. В этом противостоянии Елена взяла сторону не дяди, главы ее рода, а любовника. Удар был нанесен в августе 1534 года, когда Михаила Глинского по приказу государыни арестовали. Сделать это оказалось не так уж трудно, поскольку, в отличие от Захарьина-Юрьева и Шигоны-Поджогина, у князя Глинского, человека иноземного и к тому же много лет просидевшего в заточении, не было своей партии. Племянница посадила дядю обратно в ту же тюрьму, где старик вскоре умер. Тем самым Елена избавилась не только от непрошеного опекуна, но и от самого опасного члена «триумвирата». Двое остальных были менее активны и без дальнейшей борьбы отошли в тень.
Так свершился первый переворот. В стране установилась власть великой княгини Елены и князя Овчины-Оболенского.
Во всей старомосковской истории есть только еще один случай официального «женского» владычества: правление царевны Софьи в конце XVII века, но о Глинской мы знаем гораздо меньше, чем о старшей сестре Петра Первого. Елена несомненно была женщиной умной и волевой, если сумела переиграть многоопытных интриганов и не побоялась, в нарушение всех московских обычаев, вывести на первый план своего возлюбленного.
Зато мы знаем, как она выглядела.
Этот скульптурный портрет был сделан по результатам вскрытия гробницы Елены в 1998 году. Она была красивой, пропорционально сложенной, довольно высокого по тем временам роста (165 см) и рыжеволосой – впрочем, последнее обстоятельство вряд ли было известно современникам, поскольку женщины столь высокого положения всегда тщательно прикрывали волосы.
Елена Глинская. Реконструкция С. Никитина
Все сколько-нибудь значительные деяния этого скудного свершениями периода русской истории были осуществлены в короткий период Елениного правления.
Была проведена давно уже необходимая денежная реформа. Наследие былой раздробленности – хождение множества разновесных монет – очень затрудняло и торговлю, и сбор всевозможных пошлин. При Елене наконец стали чеканить стандартную серебряную «копейку», названную так по изображению всадника с копьем.
Столица обзавелась еще одним поясом обороны – Китайгородской стеной, защитившей часть московских посадов, которые прежде в случае угрозы вражеского нападения нужно было предавать огню.
Кроме того, в 1537 году Елена провела жестокую, но необходимую для государственного единства операцию по устранению последнего потенциального претендента на престол – князя Андрея Старицкого. Как бы смирно тот ни сидел в своем уделе, но пока он был на свободе, положение маленького Ивана оставалось непрочным.
Когда великая княгиня стала требовать, чтобы князь явился в Москву, стало ясно, что это не к добру. Андрей Иванович долго тянул время, сказываясь больным. Наконец, желая продемонстрировать свою кротость и лояльность, отправил в столицу всю свою немалую дружину – то есть добровольно разоружился. Этого-то безжалостная правительница, по-видимому, и ждала. На беззащитную Старицу пошли московские полки. Перепуганный Андрей кинулся в бега, но ни на мятеж, ни на эмиграцию решимости у него не хватило. В конце концов он поддался на обещания милости, явился к Елене, но милости не дождался. Приближенных Старицкого повесили, а самого его посадили в заточение, почему-то заковав ему голову в «железную шляпу». Андрей Иванович, человек уже пожилой, в положении «железной маски» продержался недолго и скоро умер. (Нельзя не отметить, что все враги Елены Глинской умирали очень быстро и удобно – вероятно, не без посторонней помощи.)
Наверное, из этой суровой, сильной женщины получилась бы неплохая регентша, которая благополучно «додержала» бы государство до совершеннолетия сына, но в апреле 1538 года Елена Глинская, едва дожив до тридцати лет, скончалась. Герберштейн, повторяя ходившие в Москве слухи, утверждает, что правительницу отравили, и это вполне возможно. Однако смерть могла произойти и по естественным причинам. Известно, что в последний год жизни великая княгиня много хворала и ездила по монастырям молиться об исцелении.
Лишившись покровительницы, князь Овчина-Оболенский не продержался и недели. На седьмой день по кончине Елены произошел переворот: временщика схватили, посадили в заточение и, чтобы не обагрять рук кровью, «умориша гладом и тягостию железною».
Во главе третьего по счету правительства оказался могущественный клан Шуйских – Рюриковичей из рода суздальских князей. Их предводителем был знаменитый Василий Васильевич – тот самый воевода, что после Оршинского разгрома (1514) сумел удержать Смоленск, повесив на стенах изменников. Не ограничившись устранением Овчины-Оболенского, этот крутого нрава боярин, за молчаливость прозванный Немым, изгнал из думы своих врагов, а злейшего из них, «великого дьяка» Федора Мишурина предал бессудной казни. Затем Василий Шуйский женился на казанской царевне Анастасии (дочери крещеного татарского царевича Петра и Евдокии, сестры Василия III), чем еще больше закрепил свое первенство, взяв титул «наместника на Москве». Однако новый правитель провластвовал недолго. Через несколько месяцев он тяжело заболел и умер.
Партию Шуйских возглавил его брат Иван Васильевич, не отличавшийся государственными талантами. Он испортил отношения со многими влиятельными боярами, а затем и с высшим духовенством, изгнав митрополита Даниила и поставив на его место троице-сергиевского игумена Иоасафа, который скоро переметнулся в противоположный стан. К лету 1540 года Иван Шуйский оказался практически в изоляции. Митрополит Иоасаф и его союзник князь Иван Бельский, неважный полководец (тот самый, кто бездарно воевал под Казанью), но весьма ловкий интриган, без особенного труда оттерли чванливого и неумного Ивана Шуйского от власти.
Этот тандем тоже продержался наверху недолго, около полутора лет. Ошибкой Бельского и митрополита Иоасафа было то, что они не расправились с Шуйскими. В январе 1542 года произошел новый переворот. Люди Ивана Шуйского ночью ворвались во дворец к Бельскому, бросили его в сани и отправили в ссылку, на север, и там, вдали от столицы, через несколько месяцев потихоньку умертвили. Митрополит, за которым тоже пришли, кинулся спасаться в покои великого князя, но заговорщиков это не остановило. Иоасафа чуть не прикончили на месте, однако удовлетворились тем, что сослали в монастырь. Его место занял новгородский архиепископ Макарий – как мы увидим, личность во многих отношениях выдающаяся.
Неудачный опыт предшествующего правления, кажется, ничему не научил Шуйских. Повторно захватив власть, они стали держаться еще надменней, чем прежде. В 1542 году наместник Иван Шуйский умер, и его место занял Андрей Михайлович Шуйский, личность уже совершенно ничтожная.
С великим князем он не считался и не церемонился, что было большой ошибкой, ибо Иван уже выходил из детского возраста и вел счет своим обидам.
Он не забыл, как в его присутствии Шуйские волокли из дворца митрополита Иоасафа. Новым оскорблением стала расправа над полюбившимся мальчику боярином Федором Воронцовым. Прямо при тринадцатилетнем Иване люди Шуйских набросились на Воронцова и стали его избивать, а затем, невзирая на просьбы юного монарха, отправили прочь из Москвы, в ссылку.
Три месяца спустя подросший Иван впервые показал зубы: 29 декабря 1543 года он приказал своим псарям схватить Андрея Шуйского. Застигнутый врасплох, временщик был забит до смерти. Великокняжеские слуги раздели труп донага и оставили валяться на земле, в воротах его собственного дворца – в устрашение всем государевым обидчикам. Этой демонстрации оказалось достаточно, чтобы власть Шуйских пала. Все видные деятели их партии были отправлены в ссылку. В Москве свершился новый переворот, на сей раз осуществленный самим великим князем. «И от тех мест начали бояре от государя страх имети и послушание», говорится в летописи.
Псари убивают Андрея Шуйского. И. Сакуров
Однако монарх был еще слишком юн, чтобы править самостоятельно. Во главе государства оказалась очередная аристократическая клика, только теперь она состояла не из чужих Ивану бояр, а из его ближайших родственников, дядьев Юрия и Михаила Глинских. Большим влиянием пользовалась и их мать сербчанка Анна Стефановна, приходившаяся великому князю бабушкой.
От очередной смены режима жизнь страны не улучшилась. Молодые Глинские не только были никудышными правителями, но еще и предавались всевозможным бесчинствам, так что вскоре заслужили ненависть столичного населения. Однако, в отличие от Шуйских, они во всем потакали подростку Ивану, и государево покровительство делало их положение прочным.
В ту эпоху совершеннолетие наступало в пятнадцать лет – именно до этого возраста Василий III завещал опекунам «беречь» его сына, однако Иван пока не выказывал желания взять на себя государственные заботы. Он превращался в жестокого и вздорного юношу, который карал без вины и жаловал без заслуг, а Глинские лишь поощряли этот произвол.
В 1545 году великий князь разгневался на боярина Афанасия Бутурлина «за невежливые слова» и велел отрезать виновному язык. Когда Боярская дума возмутилась, Иван всю ее подверг опале, так что митрополиту Макарию пришлось долго утрясать этот конфликт.
В следующем 1546 году бесчинства юного государя привели к настоящему политическому кризису.
В ожидании очередного набега крымцев было решено устроить военную демонстрацию – вывести полки на южный рубеж. Подросший Иван возглавил войска сам и встал лагерем у Голутвина, однако татары не появились, и великий князь со скуки начал тешиться всяческими озорствами. Сначала они были безобидны: юноша попробовал сам пахать и заставил заниматься тем же вельмож; потом затеял разгуливать на ходулях. Однако игра в похороны, когда живого человека наряжали в саван и срамословно «отпевали», показалась боярам кощунством, и они зароптали.
Игривое настроение Ивана моментально сменилось яростью. Возможно, все голутвинские безобразия были устроены не просто так, а специально для провоцирования боярского возмущения – дабы проверить пределы своей власти.
Прямо перед великокняжеским шатром были обезглавлены трое старших бояр: дворецкий Иван Кубенский, приходившийся Ивану родственником, недавний любимец Федор Воронцов (тот самый, обиженный Шуйскими и впоследствии вернувшийся ко двору) и брат последнего Иван Воронцов. Еще один боярин, Иван Федоров-Челяднин спасся лишь тем, что униженно молил о пощаде. Этого немолодого уже сановника, который занимал высокий пост конюшего, «ободрали нага» и отправили в ссылку. Молодого Федора Овчину-Оболенского (сына фаворита Елены Глинской) посадили на кол. Князю Ивану Дрогобужскому отрубили голову. Это было предвестием мучительств, которым Иван будет подвергать боярство в позднейшие годы.
К этому же времени относятся два серьезных государственных события, совершенных по инициативе молодого государя: его венчание на царство (январь 1547) и женитьба (февраль 1547), о чем будет подробно рассказано в следующих главах, но эти проявления политической воли пока еще были эпизодическими. Вплоть до лета 1547 года фактическая власть находилась в руках Глинских.
Конец правлению временщиков положили события драматические.
С середины весны в Москве один за другим произошли сильные пожары. Неизвестно, были ли эти несчастья случайными или же действовали поджигатели, недовольные засилием Глинских и хотевшие вызвать мятеж. Скорее всего, поначалу пожары происходили сами собой, а затем, чувствуя воспаленные настроения в народе, кто-то решил этим воспользоваться и довести дело до взрыва.
21 июня 1547 года запылал Кремль, так что выгорели соборы и дворцы, а вслед за тем и городские посады. В огне погибли 1700 человек.
Был пущен слух, что виной всему Глинские. Бабка государя Анна-де летала по небу сорокой, вырывала у людей сердца и ворожила, а сыновья ей в колдовстве помогали. Иррациональность обвинений (зачем бы Глинские стали сжигать город и так им принадлежавший?) никогда не служит препятствием для бунта, если народ находится в истерическом состоянии. Толпа, состоявшая не только из черни, но и многочисленных детей боярских (что косвенным образом подтверждает теорию заговора), разгромила терема Глинских и перебила их слуг. Князя Юрия схватили прямо в Успенском соборе, на глазах у юного Ивана, и забили камнями.
Царь в ужасе скрылся в помосковную резиденцию Воробьево, однако толпа явилась и туда – требовать выдачи княгини Анны и ее сына Михаила. Уцелевших Глинских не сыскали, однако их власть на этом закончилась.
С лета 1547 года эпоха боярского управления завершается. Потрясенный страшными пожарами и народным мятежом, семнадцатилетний Иван перестает быть лишь символом государственной власти и становится ее фактическим предержателем.
А это означает, что пришло время ближе познакомиться с человеком, личные особенности которого на протяжении нескольких десятилетий будут существенным образом влиять на ход русской истории.
Иван Васильевич IV в жизни
Личное и семейное
Конечно, когда речь идет о самодержце, отделить государственное от приватного очень непросто. То, что обычно относится к сфере сугубо частной – браки, разводы, рождение детей, болезни – у монархов становится событием политическим. И все же русский царь с пугающим прозвищем «Грозный» точно так же, как все люди, был ребенком, вырос, прошел через все естественные этапы человеческого бытия, и каждая из происходивших с ним перемен немедленно сказывалась на внутренней и внешней жизни страны. Это был человек непоследовательный, импульсивный, странный, и без понимания внутренней механики его поступков вряд ли возможно разобраться в истории этого важного и трудного периода.
Частная биография Ивана IV известна гораздо хуже, чем может показаться по количеству посвященных ей художественных и исторически-полемических сочинений. С. Платонов пишет: «Материалы для истории Грозного далеко не полны, и люди, не имевшие с ним прямого знакомства, могут удивиться, если узнают, что в биографии Грозного есть годы, даже целые ряды лет без малейших сведений о его личной жизни и делах». Добавлю: многие факты, считающиеся общеизвестными, при ближайшем рассмотрении оказываются недостоверными или сомнительными. И при жизни, и после смерти Иван был окружен слухами и сплетнями, что и неудивительно – в истории нечасто встречаются венценосцы, до такой степени (выражаясь сдержанно) колоритные.
Что же нам доподлинно известно о жизни этого человека?
Он родился 25 августа 1533 года, когда великий князь Василий был уже очень немолод и почти отчаялся обзавестись наследником, поэтому мальчику дали имя «Иоанн», что означает «божья благодать» – в честь Иоанна Крестителя и великого деда Ивана III Васильевича. Почти все авторы повторяют легенду о том, что в минуту рождения ребенка началась ужасная гроза: «Земля и небо потряслися от неслыханных громовых ударов, которые следовали один за другим с ужасною, непрерывною молниею» (Карамзин). При этом, пока Иван IV был жив, «грозным» его не называли. Этот эпитет прирос к нему посмертно – очень возможно, что как раз из-за этого красочного мифа.
Иван Грозный. Реконструкция М. Герасимова
Написанных с натуры царских портретов, разумеется, не существует (набожный Иван не позволил бы писать с него «икону»), но сохранилось несколько описаний внешности государя, в том числе одно – большая редкость – составленное не иностранцем, а русским. Князь Иван Катырев-Ростовский, который, возможно, видел Ивана в раннем детстве, но скорее всего пересказывает с чьих-то слов, в своей «Летописной книге» пишет: «Царь Иван, образом нелепым, очи имея серы, нос протягновен и покляп, возрастом велик бяше, сухо тело имея, плещи имея высоки, груди широки, мышцы толсты». Этот не слишком привлекательный образ совпадает с наблюдениями императорского посла Даниила Принца, который видел Ивана сорокашестилетним. Австриец пишет: «Царь очень высок, тело имеет полное силы и довольно толстое, большие глаза, которые у него постоянно бегают и все наблюдают самым тщательным образом. Борода у него рыжая [вспомним, что того же цвета были волосы у Елены Глинской. – Г. Ч.], с небольшим оттенком черноты, довольно длинная и густая, но волосы на голове, как большая часть русских, он бреет бритвой».
В 1963 году после вскрытии гробницы с царскими останками историки получили более точное представление о физических данных Ивана IV. Он действительно был для своего времени очень высоким – почти 1 метр 80 сантиметров, тучным, преждевременно состарившимся вследствие всевозможных излишеств и малоподвижного образа жизни, однако в молодости, вероятно, обладал крепким здоровьем и недюжинной силой.
Тогда же, по черепу и сохранившимся описаниям современников, антрополог М. Герасимов воссоздал облик Ивана Васильевича.
Известно, что Иван от природы был наделен живым, острым умом и обладал разнообразными талантами. Например, как это бывает с нервными и впечатлительными натурами, он отличался музыкальностью: пел в церковном хоре и даже сочинял стихиры, которые, будучи записаны «крюками» (древнерусскими нотами), сохранились до нашего времени.
Это был человек начитанный, хорошо знавший Библию и историю, любивший блеснуть своей эрудицией. У царя скопилось большое собрание книг, что впоследствии породило легенду об уникальной «библиотеке Ивана Грозного», якобы вывезенной его бабкой Софьей Палеолог из Византии.
Иван IV уже в юности проявил себя прекрасным оратором, что для русских монархов редкость – самодержцы почитали излишним тратить красноречие на подданных.
Еще одним талантом этого незаурядного властителя было литературное дарование. Переписка царя с князем Андреем Курбским является замечательным образцом отечественной словесности, причем письма Ивана несомненно составлены им самим, поскольку в тексте слышен неповторимый голос живого человека, натуры страстной и противоречивой. Чтение этого пространного и эмоционального произведения позволяет реконструировать внутренний мир Ивана Грозного с гораздо большей степенью достоверности, чем изучение осторожных русских летописей или записок современников-иностранцев, наблюдавших царя с дистанции и многое домысливавших.
Еще более богатый материал для понимания личности царя дает история его семейно-интимной жизни, в которую, впрочем, вплетено немало домыслов и мифов.
Ивана Грозного иногда называют «русским Генрихом VIII», но у английского короля, как известно, было только шесть жен, а в количестве браков русского царя историки путаются (как мы увидим, это немудрено).
Матримониальная эпопея Ивана Грозного интересна тем, что отражает и человеческую эволюцию, и перемены в жизни страны. Упрощенно говоря, Русь 1547 года от Руси 1584 года отличалась так же сильно, как супруг Анастасии Юрьевой-Захарьиной (первой жены Ивана) отличался от супруга Марии Нагой (последней жены – по разному счету то ли пятой, то ли шестой, то ли восьмой).
Об Анастасии Романовне известно много больше, чем о последующих царицах.
На исходе 1546 года шестнадцатилетний Иван, тогда еще не царь, а великий князь, в присутствии митрополита и бояр произнес речь, поразившую всех внезапной разумностью (как мы помним, совсем незадолго перед тем, во время недоброй памяти Голутвинского похода, да и после него юный государь вел себя бесчинно и безрассудно). Иван сказал, что ему пора жениться и что вначале он подумывал взять в супруги иноземную принцессу, однако боится не сойтись с нею в обычаях и нравах, а потому хочет найти невесту среди своих подданных. Летопись сообщает, что бояре расплакались от радости – видимо, никак не ожидали от непутевого юноши такого здравомыслия.
Царица Анастасия. Лицевой летописный свод
По уже сложившемуся обычаю свезли кандидаток, девушек из лучших родов, устроили смотрины, и в феврале 1547 года царь (как раз за месяц перед тем принявший этот титул) остановил свой выбор на дочери покойного окольничьего Романа Захарьина-Кошкина. (Не нужно удивляться тому, что фамилии у родителей и детей той эпохи не всегда полностью совпадают: к родовому имени прибавляли то личное прозвище, то «отечество»; впоследствии за родом Анастасии закрепилась фамилия «Романовы» – те самые, которые впоследствии создали династию).
Традиция приписывает первой жене Ивана IV всевозможные добродетели: скромность, набожность, кротость, доброту. Трудно сказать, была ли Анастасия в действительности таким уж ангелом (известно, что она враждовала с ближайшим царским советником Алексеем Адашевым), но при ее жизни Иван совершил почти все лучшие свои деяния, и жили супруги, кажется, в мире и согласии.
Анастасия Романовна чуть было не сыграла в русской истории гораздо бльшую роль. В 1553 году царь заболел «тяжким огненным недугом», то есть какой-то лихорадкой, едва не сведшей его в могилу. Наследник был младенцем, и верные Ивану придворные сплотились вокруг царицы, готовясь провозгласить ее регентшей. Но царь выздоровел, и Анастасии не пришлось повторить судьбу Елены Глинской.
Летом 1560 года молодая царица захворала и вскоре умерла. Ходили слухи (впрочем, обычные в подобных случаях), что ее отравили. Пишут, что Иван вроде бы очень тяжело перенес эту потерю, однако не прошло и десяти дней после ее кончины, как царь объявил о намерении жениться вновь, и теперь непременно на дочери или сестре иноземного государя.
У польского короля было две незамужние сестры, и царь затеял сватовство к младшей, Екатерине, но препятствием стало различие в вероисповедании – вечная проблема брачных переговоров Москвы с европейскими дворами. Тогда Иван удовольствовался дочерью малозначительного, но все же чужестранного властителя – князя «пятигорских черкас» Темрюка. Зато не возникло трудностей с религией: пятнадцатилетняя княжна Кученей ради столь выгодного союза охотно приняла православие и стала называться на Руси царицей Марией Темрюковной.
Эту женщину русские летописи и историки не жалуют, рисуя ее исключительно в черных красках и приписывая ей дурное влияние на венценосного упруга. Брак по времени совпал с введением Опричнины и другими страшными событиями, а на Руси всегда любили объяснять злодейства монархов чьим-нибудь дурным воздействием. «Сия Княжна Черкесская, дикая нравом, жестокая душою, еще более утверждала Иоанна в злых склонностях», – пишет Карамзин, но довольно трудно поверить, что очень молодая, вряд ли хорошо владевшая русским языком женщина могла манипулировать царем, который в то время был уже на четвертом десятке.
Мария Темрюковна умерла после восьми лет замужества, в 1569 году.
После этого Иван IV еще несколько раз, вплоть до конца жизни, пытался найти себе жену равного статуса – из какого-нибудь правящего дома.
Царю очень хотелось заполучить польскую принцессу Екатерину, в руке которой ему отказали. У Ивана, привыкшего получать всё, чего он добивался, это желание стало чем-то вроде навязчивой идеи, так что дело со временем приняло скандальный оборот. Екатерина была выдана за шведского принца Юхана (Иоганна), правившего Финляндией. Юхан был братом короля Эрика XIV и постоянно враждовал с ним, за что угодил в темницу. Тогда Иван IV сделал Эрику выгодное предложение: отдай за меня Екатерину, а я за это уступлю тебе часть Прибалтики. То, что муж Екатерины был жив, да и сам царь женат (на Марии Темрюковне) препятствием Ивану не казалось. От супруги он всегда мог избавиться, а шведский король, по его представлению, так же легко мог прикончить брата. Это предложение, при всей его чудовищности, по крайней мере не выходило за рамки здравого смысла. Однако три года спустя, когда Юхан сверг сумасшедшего Эрика и занял престол, Иван посмел обратиться с тем же требованием уже к новому королю, то есть к мужу Екатерины! В письме из Москвы говорилось: «Если Яган-король и теперь польского короля сестру, Екатерину-королевну, к царскому величеству пришлет, то государь и с ним заключит мир по тому приговору, как делалось с Ериком-королем». Нечего и говорить, что шведско-русским отношениям такая инициатива на пользу не пошла.
Екатерина Ягеллонка. Лукас Кранах Младший
Другой, не менее сумасбродной затеей уже последних лет правления Грозного была попытка сватовства к английской королеве Елизавете, про которую Иван узнал, что она, оказывается, «пошлая девица», то есть старая дева. Но жених в то время и сам был уже немолод, а между Англией и Русью как раз завязалась выгодная торговля через Белое море – по мнению царя, такой брак сулил обеим сторонам выгоды. (Был тут у Ивана и еще один интерес, о котором речь пойдет ниже.)
В Лондоне очень хотели торговать, но к предложению далекого и, с британской точки зрения, полудикого властителя, к тому времени уже обладавшего скверной репутацией, всерьез не отнеслись – ответили вежливым отказом. Тогда Иван велел своему послу узнать, нет ли какой-нибудь свободной английской княжны, королевской родственницы. Оказалось, есть – Мария Гастингс, Елизаветина племянница. Царя устраивала и племянница. Англичане отговорились тем, что невеста не достойна столь блестящей партии: и родство-де с королевой дальнее, и «рожей не самое красна». Иван Васильевич сказал послу Джерому Боусу, что будет тогда искать какую-нибудь другую подходящую англичанку и наверняка сделал бы это, если бы вскоре не умер.
Таким образом, усилия царя найти иностранную невесту были тщетными. После черкешенки Марии Темрюковны государь женился только на соотечественницах.
Даже те авторы, кто приписывает Анастасии Романовне благотворное влияние на Ивана, а Марии Темрюковне – зловредное, согласны в том, что все последующие жены на царя вообще никакого влияния не имели. Выбирая очередную супругу, государь, видимо, интересовался только ее внешностью.
У нас есть некоторое представление о вкусах Ивана Васильевича по наказам, которые он давал своим послам, отправлявшимся за границу сватать новую невесту. Так, дипломату Федору Сукину, который ехал в Польшу выбирать одну из сестер короля Сигизмунда Августа, было велено отдать предпочтение той, что окажется «тельна» и не слишком «суха».
Такое же задание – выяснить, дородна ли Мария Гастингс, – получил двадцать лет спустя и Федор Писемский, посол в Англии. Он сумел разглядеть девицу вблизи и после доложил, что она «тонка» – то есть, англичане насчет ее «некрасности» не солгали.
Следующие после Марии Темрюковны царские браки (иные из них таковыми назвать трудно) никакого политического значения не имели. Перечислю их лишь в качестве иллюстрации личностных изменений, происходивших с самодержцем в зрелые годы.
Овдовев во второй раз и не сумев найти жену за рубежом, царь вновь, как в 1546 году, затеял смотрины, которые, однако, теперь выглядели иначе. Во-первых, они были много масштабней. Рассказывают, что в 1571 году, в разгар Опричнины, к царю свезли две тысячи девушек со всей страны. Во-вторых, многомесячный «процесс отбора» якобы сопровождался всяческими непотребствами, о чем рассказывают немецкие очевидцы Таубе и Крузе (впрочем, враждебные по отношению к царю и пристрастные). В конце концов царь отобрал двенадцать «финалисток», которых тщательно осмотрели лекаря и повивальные бабки. Избранницей стала некая Марфа Собакина, девица невеликой знатности. Однако медицинский осмотр, которому подверглась царская невеста, оказался неквалифицированным: Марфа – возможно, от нервного потрясения – сразу после обручения начала чахнуть. Царь все равно на ней, уже полуживой, женился, но через несколько дней она умерла. Впоследствии церковь объявила этот брак несостоявшимся, что уже вносит путаницу в нумерацию Ивановых жен, впоследствии еще усугубившуюся.
Менее чем через полгода царь женился на некоей Анне Колтовской, про которую известно немногое. Есть предположение, что она, как и Марфа Собакина, приглянулась царю во время смотрин 1571 года. В ту пору Иван еще пытается соблюдать приличия и просит церковь о разрешении на новый брак, с точки зрения церковных правил четвертый и, стало быть, незаконный. Проблема решается тем, что митрополит накладывает на царя нетяжелую епитимью, а женитьбу на Собакиной, как уже было сказано, задним числом «аннулируют». Анна Колтовская продержалась во дворце недолго. Уже через полгода Иван от нее избавился – слава богу, бескровным образом: отправил в монастырь, где экс-царица тихо просидела более полувека, пережив всех современников.
Еще существует миф о Марии Долгорукой, на которой Иван якобы женился в ноябре 1573 года, а на следующее утро после свадьбы велел посадить в карету и утопить в пруду.
Следующей женой (шестой, пятой, четвертой?) стала Анна Васильчикова, обычная дворянка. Известно, что свадьбу, с церковной точки зрения совсем уже неприличную, справили «не по царскому чину», безо всякой пышности. Васильчикова вышла из царского фавора через несколько месяцев и была сослана в монастырь.
Особняком стоит история, связанная с Василисой Мелентьевой, которую Иван приблизил около 1575 года. Это была замужняя женщина необычайной красоты (то есть «дородностью» и «тельностью» она, по-видимому, царю угодила). Сведения об этом странном союзе смутны. В «Хронографе о браках царя Ивана Васильевича», источнике, достоверность которого подвергается сомнениям, говорится, что мужа Василисы «заклали» опричники; саму же Василису называют не женой, а «женищей» – чем-то вроде официальной сожительницы. Царь с ней «имал молитву», то есть сочетался каким-то редуцированным церковным обрядом. В любом случае, этот союз тоже длился очень недолго.
Царь Иван Васильевич Грозный любуется на Василису Мелентьеву. Г. Седов
Последний брак Ивана IV (1580), на Марии Федоровне Нагой, племяннице тогдашнего царского фаворита Афанасия Нагого, заслуживает большего внимания, но не из-за личности невесты и не потому, что это считалось важным государственным событием, – как раз в те годы царь вел переговоры с Лондоном о женитьбе на Марии Гастингс, извещая королеву Елизавету, что взял жену «не по себе» и легко может ее «оставить». Никакого политического влияния при жизни супруга Мария Нагая не имела, и положение ее было двусмысленным: то ли царица, то ли не царица; то ли законная жена, то ли нет. Но этой вполне заурядной женщине – не по ее воле, а по стечению обстоятельств – была уготована удивительная и драматическая судьба. Имя Марии Нагой, несчастной матери несчастного царевича Дмитрия, нам встретится еще не раз – и в этом томе, и в следующем.
Пришло время рассказать об Иване Васильевиче как об отце. Законных детей у царя, кажется, было восемь: три рано умершие дочери и пятеро сыновей. (Ходили слухи, что были и внебрачные, но государь-де лично умерщвлял их в колыбели как порождение плотского греха. Вероятно, это выдумки, хотя от Ивана IV с его весьма специфической набожностью, о которой мы еще поговорим, можно ожидать чего угодно.)
Старший сын от первого брака, Дмитрий (не путать с Дмитрием-младшим, который появился тридцать лет спустя), родился в 1552 году, сразу после взятия Казани, и был назван в честь победителя Куликовской битвы, став полным тезкой Дмитрия Ивановича Донского. В возрасте нескольких месяцев царевич чуть не был провозглашен государем – когда отец болел и был совсем плох. А еще два месяца спустя, во время паломничества царской семьи в Кириллов монастырь, младенца уронили с лодки в реку, и он утонул. Трагедию описывают по-разному, но судя по тому, что за столь ужасную небрежность никто не был наказан, возникает предположение, что виноват был сам царь.
В 1554 году появился новый наследник, царевич Иван. Он получил хорошее образование, вырос сильным, здоровым и, кажется, обладал твердым характером, что при таком родителе удивительно. Иван ходил с войском в походы, принимал участие в заседаниях Боярской думы и приеме послов, но к управлению его не допускали. Деспотичный отец постоянно вмешивался в личную жизнь сына: то своей волей женил, то разводил – если брак немедленно не давал потомства. Третья жена Ивана Ивановича, происходившая из боярского рода Шереметевых, наконец понесла. Но грозный царь, в пожилом возрасте сделавшийся болезненно вспыльчивым, и тут нашел, к чему придраться. Ему не понравилось, что беременная Елена лежит на лавке, сняв тяжелое и тесное верхнее платье. Иван Васильевич накинулся на сноху с побоями, в результате чего случился выкидыш. Дальнейший ход событий разные источники излагают неодинаково. То ли царевич попробовал заступиться за жену, то ли выразил возмущение потерей ребенка уже позднее, но царь впал в неконтролируемый гнев, начал избивать сына посохом и нанес рану в височную область. Наследник одиннадцать дней пролежал в горячке и умер. Это произошло в ноябре 1581 года. Иван IV был в отчаянии – династия оказалась перед угрозой угасания.
Иван у тела сына. В. Шварц
Дело в том, что третий сын (тоже от Анастасии) 24-летний Федор был хил и малоумен.
Был у Ивана IV еще ребенок от Марии Темрюковны, царевич Василий, родившийся в 1563 году, но он умер в младенчестве.
Большой и нежданной радостью для царя должно было стать рождение осенью 1582 года еще одного сына – Дмитрия. Но этот поздний ребенок оказался эпилептиком и к тому же из-за сомнительной законности брака Ивана с Марией Нагой не мог считаться полноправным наследником после бездетного Федора.
Таким образом, к концу своей долгой и бурной семейной жизни Иван Грозный остался с двумя сыновьями, физическое и психическое здоровье которых оставляли желать лучшего.
Изучая биографию Ивана IV, нельзя обойти стороной вопрос и о его собственной психической нормальности. На эту тему историками и медиками сломано немало копий, и кто в этой давней дискуссии прав, сказать трудно.
В XVI веке династия московских Рюриковичей, потомков Ивана Калиты, стала проявлять признаки вырождения или, во всяком случае, наследственной предрасположенности к психическим аномалиям. Оба сына Василия III в этом смысле были неблагополучны, и если о нормальности старшего, Ивана, еще можно спорить, то младший, Юрий, был явно нездоров. Князь Курбский пишет о нем: «был без ума и без памяти и бессловесен: тако же, аки див якой, родился». Р. Скрынников прямо называет Юрия Васильевича «глухонемым идиотом». Царского брата держали в почете и даже женили, но ни к каким делам не допускали; он умер тридцатилетним.
Из переживших младенческий возраст детей Ивана Грозного, как мы видели, здоров был только один.
Версия о безумии Ивана IV появилась еще при его жизни (разумеется, за пределами Руси) под воздействием известий и слухов о странном, иногда необъяснимом поведении русского монарха. Высказывали подобное предположение и некоторые историки, ссылаясь на патологическую, иррациональную жестокость Ивана Васильевича, на резкие перепады его настроений и состояний, на рассказы современников о припадках исступления, когда на губах у царя выступала пена. Однако всерьез занялись изучением «медицинской гипотезы» лишь с конца XIX века, когда появилось несколько аналитических исследований личности царя, составленных профессиональными психиатрами.
Первым с этой точки зрения Ивана Грозного оценил профессор Я. Чистович, объявивший, что царь был «не извергом, а больным».
Автор «Психиатрических эскизов по истории» профессор П. Ковалевский поставил диагноз: «Иоанн Грозный был душевнобольной человек, причем его душевная болезнь выражалась в форме однопредметного помешательства (мономания, или паранойя), позволявшего ему одновременно и управлять государством, и совершать деяния, которым могут быть найдены объяснения только в его болезненном душевном состоянии… В период ослабления бредовых идей параноик покоен, тих, исполнителен, более или менее общителен и легко подчиняется требованиям общественной жизни; в период ожесточения бредовых идей параноик выходит из своей тихой жизни и пытается проявить в жизни тяготеющее над ним влияние своих бредовых идей».
К такому же выводу пришел психиатр Д. Глаголев, нашедший у Ивана Грозного паранойю, в которой отсутствие систематизированного бреда сочеталось с «образованием ложных идей».
На это можно возразить, что в таком случае очень многих тоталитарных правителей следует диагностировать как законченных параноиков. Характерная для этой аномалии «моноидея» у таких людей принимает один и тот же вид мании преследования, мучительной недоверчивости и подозрительности – и нельзя сказать, чтобы эти навязчивые идеи не имели под собой оснований. Самодержавным властителям всегда есть чего опасаться, просто наиболее мнительные из них иногда утрачивают адекватность. Парайноя – профессиональное заболевание диктаторов, как коронованных, так и некоронованных.
Иван IV несомненно был от природы натурой нервической и легко возбудимой; специфические условия, в которых он находился с раннего детства, должны были привести его к ментальной изоляции от всех остальных людей, что, конечно, не способствует психологической нормальности. Чуть позже я попытаюсь обосновать отвратительную (и безусловно, патологическую) жестокость царя именно психологическими, а не психиатрическими причинами.
Во всяком случае царь не был сумасшедшим – как его современник шведский король Эрик XIV, страдавший клинической шизофренией с раздвоением личности, что в конце концов привело к потере престола. Иван IV за власть держался крепко, обладал железной волей и в самих его зверствах, по-видимому, всегда присутствовал какой-то пусть низменный или ошибочный, но рациональный мотив.
Иное дело, что нервная возбудимость и акцентуированность психики подрывали физическое здоровье царя, который на шестом десятке, в особенности после несчастного происшествия с наследником, начал быстро сдавать. В пятидесятитрехлетнем возрасте у Ивана обнаружилась какая-то тяжелая болезнь, которую невнятно называют «внутренним гниением». Он выглядел дряхлым стариком. В последние дни царь не мог ходить, его носили в кресле. В кресле его и хватил удар – во время игры в шахматы. Это случилось 18 марта 1584 года. Государя постригли в монахи то ли потерявшим сознание, то ли уже мертвым.
Страшное царствование закончилось. Горсей пишет, что, проходя мимо Архангельского собора, где погребли грозного царя, либо даже просто помянув его имя в разговоре, русские люди крестились и молились, чтобы он вновь не воскрес.
Митрополит перед кончиной Иоана Грозного посвящает его в схиму. П. Геллер
Реконструкция характера
Факты и обстоятельства частной жизни Ивана IV описать нетрудно – они худо-бедно задокументированы. Куда труднее восстановить психологический портрет человека, чья воля управляла – или пыталась управлять – ходом восточноевропейской истории в течение нескольких десятилетий. Здесь не удастся обойтись без допущений и предположений. Нужно лишь, чтобы они были аргументированными и в достаточной мере вероятными.
Как мы знаем, основные черты характера формируются в раннем детстве, а детство Ивана нормальным никак не назовешь. В трехлетнем возрасте он лишился отца, в семилетнем – матери. Поначалу окруженный заботой и лаской, мальчик вдруг оказался заброшенным, полностью одиноким. Моменты показной благоговейности по отношению к номинальному государю (во время официальных церемоний) сменялись бесприютностью и полным пренебрежением. Временщики не церемонились с ребенком – эти ранние обиды Иван запомнит на всю жизнь и много лет спустя будет жаловаться, как бесчинствовали при нем бояре, как Иван Шуйский «седя на лавке, лохтем опершися о отца нашего постелю, ногу положа на стул, к нам же не прикланяяся», как великого князя и его убогого брата плохо кормили и скверно одевали «яко убожейшую чадь».
С тринадцати лет, после того как Иван велел слугам умертвить Андрея Шуйского и к власти пришли «свои» временщики Глинские, жизнь подростка резко переменилась. Раньше им пренебрегали – теперь его стали баловать, поощрять в каких угодно безобразиях, и происходило это в самом опасном возрасте, когда юный человек начинает усваивать правила и ограничения взрослой жизни. Подросток Иван узнал, что для него ни правил, ни ограничений нет. Всё, что он ни пожелает, должно быть исполнено. Всё, что бы он ни натворил, похвально. «Бунт переходного возраста» у самодержцев происходит не так, как у обычных тинейджеров. Сначала мальчик бросал с дворцовой крыши кошек и собак, потом начал на улицах топтать конями людей – придворные «ласкатели» лишь восхищались и называли это удалью. Первые расправы Ивана над боярами вызвали не ропот, а раболепный страх; юноша, конечно, запомнил и этот урок. Наблюдения за вельможами, которые окружали государя в ранние годы, должны были составить у него весьма невысокое представление о человеческой природе.
Юный Иван на прогулке. М. Авилов
К счастью, именно в те годы, когда великий князь выходил из отрочества, то есть в самое правильное время, около Ивана оказалось несколько личностей совсем иного калибра: митрополит Макарий, священник Сильвестр, дворянин Алексей Адашев, под влиянием которых юноша сильно изменился, чему способствовали и московские события лета 1547 года, глубоко потрясшие царя и заставившие его взяться за ум.
Резкая переменчивость, метания из стороны в сторону были чуть ли не главной чертой характера Ивана IV. Он от природы был неуравновешен и вспыльчив; с возрастом неуравновешенность переросла в тяжелое сумасбродство, вспыльчивость – в приступообразную гневливость. Переходы от благодушия к ярости, от самовосхвалений к самобичеванию, от щедрости к мелочности происходили очень легко. Эта непредсказуемость вселяла в окружающих еще бльший ужас, чем пресловутая жестокость. Никогда нельзя было предугадать, куда повернет настроение мнительного, капризного властелина.
Еще в ранней юности, летом 1547 года, Иван ни с того ни с сего осерчал на псковских челобитчиков, явившихся к нему с какими-то своими печалями. Кажется, вина жалобщиков состояла лишь в том, что они потревожили царя не вовремя. Он велел подвергнуть бедняг всяческим издевательствам и истязаниям, постепенно распаляясь. Псковичей обливали горячим вином, поджигали им волосы и, вероятно, в конце концов замучили бы до смерти, но тут прискакал гонец с сообщением, что в Москве с колокольни свалился колокол, и государь, моментально забыв о челобитчиках, поскакал смотреть на такую невидаль. Лишь тем псковичи и спаслись.
Точно так же два десятилетия спустя, в самый разгар опричных казней, на царя что-то нашло, и он вдруг не только прекратил кровопийствовать, но простил тех, кто угодил в опалу.
Горсей рассказывает, что в 1575 году на Руси случился великий голод, и множество нищих устремились в города, где можно было получить подаяние. В Москве, которую заполонили бродяги, было объявлено, чтобы все они шли за милостыней в Александровскую слободу, где тогда находилась царская резиденция. На зов явились несколько тысяч обездоленных, но их стали не кормить, а убивать, бросая трупы в озеро. Так истребили семьсот человек. Затем настроение царя внезапно изменилось. Бойня прекратилась, и всех уцелевших отправили на прокорм и излечение по монастырям.
От зверств, безобразного разврата, упоения кощунствами Иван мог без какого-либо промежутка перейти к покаянию, посту и утрированному благочестию. Очень возможно, что все поздние «незаконные» женитьбы царя объяснялись тем, что после беспорядочного блуда ему хотелось благочиния и брачного союза, хоть как-то, пускай не по полному обряду, но освященного церковью. Благого порыва обычно хватало ненадолго.
В. Ключевский обратил внимание на еще одно свойство Грозного: симптомы мании преследования и болезненная подозрительность странным образом уживались в нем с доверчивостью. Когда царь приближал к себе очередного любимца, то привязывался к нему всем сердцем, осыпал незаслуженными милостями и не хотел с ним расставаться. Затем проявлялась переменчивость нрава, и конец недавнего фаворита оказывался печален, а то и ужасен. Вся вторая половина правления Ивана IV устлана костями таких кратковременных наперсников.
Ключ к внутренней логике поступков Ивана Грозного, вероятно, следует искать в религиозности государя – весьма причудливой и очень далекой от канона. Мне кажется ошибкой представлять Ивана IV человеком аморальным (как это делает, например, С. Платонов, утверждая, что «душа Грозного была ниже его ума»). По-видимому, у этого монарха имелись свои представления о добре и зле, просто они очень отличались от общечеловеческих. В некотором смысле Иван IV Васильевич стал закономерным результатом эволюции, которую запустил Иван III Васильевич: это был самодержец в самом беспримесном виде, вознесенный над другими людьми на недосягаемую высоту. Выше был только Бог. С Ним-то Иван Грозный, кажется, всю жизнь и вел диалог, признавая над собой только Его суд и Его власть. Человек, по воле случайности (с его точки зрения – Высшей Воли) родившийся государем, должен был обладать острым чувством своей богоизбранности. Многие деяния Ивана, смысл которых был непонятен современникам и не всегда понятен потомкам, видимо адресовались Богу.
При этом в ранней юности государь религиозным не был. В декабре 1546 года он вдруг отправился в Новгород, сопровождаемый большим воинским отрядом. Цель похода была грабительская: Ивану донесли, что где-то в храме Святой Софии спрятана архиепископская казна, копившаяся долгие годы и утаенная от великого князя во время покорения республики. Схватили главного ключаря Софийского дома (так называлось архиепископское управление) и соборного ключника, подвергли их пыткам, и несчастные выдали место, где хранились сокровища. Летопись рассказывает, что в Москву из Новгорода увезли несколько возов серебра. Захват церковного имущества был поступком не только разбойничьим, но и кощунственным.
Перемена в сторону истовой набожности с Иваном произошла полгода спустя, во время московских пожаров. Обращаясь к церковному собору 1551 года, Иван так описывает произошедший в нем духовный переворот: «Господь наказывал меня за грехи то потопом, то мором, и все я не каялся, наконец бог наслал великие пожары, и вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, сирился дух мой, умилился я и познал свои согрешения». Вскоре после пожаров, в сентябре 1547 года доверенный советник царя Алексей Адашев сделал Троице-Сергиевой обители колоссальное пожертвование – семь тысяч рублей (для сравнения: самое большое монастырское дарение благочестивого Василия III составляло 60 рублей). Р. Скрынников высказывает весьма правдоподобное предположение, что это и была новгородская добыча, которую царь таким образом «возвращал Богу».
Периодически царь впадал в покаянное настроение, униженно моля Господа о прощении за грехи и злодеяния. В разгар опричных казней он обратился к братии Кирилло-Белозерского монастыря с посланием, в котором называл себя «псом смердящим» и признавался: «Сам всегда в пиянстве, в блуде, в прелюбодействе, во скверне, во убийстве, в граблении, в хищении, в ненависти, во всяком злодействе».
Иван Грозный выпрашивает у Кирилло-Белозерского игумена благословения на монашество. К. Лебедев
Его постоянно посещала мысль об «уходе из мира», принятии монашества, однако мешали властолюбие и страх, поэтому Иван пытался совместить царствование с иночеством. Он устроил в Александровской слободе подобие рыцарско-монашеского ордена, членами которого сделал триста самых доверенных опричников. Себя он именовал «игуменом», главного своего палача Малюту Скуратова-Бельского – «пономарем». Когда на царя нападал очередной приступ набожности – а это происходило часто, – все должны были обряжаться в черные рясы и ночь напролет молиться. Пишут, что царь набивал себе шишки на лбу усердными земными поклонами. Он пел в церкви, звонил в колокола, во время трапез читал «братии» божественные книги, истощал себя постом. Затем истерический припадок заканчивался, и в слободе опять начиналась вакханалия – до следующего покаяния.
Одним из главных источников сведений об опричном терроре является уникальный исторический документ: Синодик, то есть поминальный список казненных и убитых, составленный незадолго до Ивановой кончины. На исходе жизни царь распределяет по монастырям суммы на поминовение своих жертв, пытается их все припомнить, но это уже невозможно, и Синодик заканчивается словами: «Помяни, господи, и прочих, в опритчину избиенных всякого возраста, мужеска полу и женьска, их же имена Сам веси, Владыко».
Покаяние содержится и в духовной Ивана IV, причем не формальное, какого требовал жанр завещания, а эмоциональное и, похоже, искреннее. Царь сравнивает себя с худшими ветхозаветными грешниками и пишет, что он «Богу скаредными своими делы паче мертвеца смраднейший и гнуснейший» и «сего ради всеми ненавидим есмь» – вполне адекватная самооценка.
Набожность сочеталась в молельщике и начетчике Иване с крайним суеверием. Он верил в приметы, в колдовство, в сглаз, в дурные предзнаменования – до такой степени, что иногда это влияло на важные решения (правда, не всегда в дурную сторону, как мы увидим в эпизоде с псковской карательной экспедицией).
Побывавшие в Москве иностранцы рассказывают несколько примечательных историй о суеверных обычаях русского царя.
Живший при дворе в 1560-е годы Альберт Шлихтинг сообщает, что царь приказывал убивать всякого, кто случайно оказывался на его дороге в начале какого-нибудь важного пути, считая это зловещим предзнаменованием. Однажды слуга царского любимца Афанасия Вяземского не удержал на поводу породистого скакуна, и тот, порвав уздечку, пронесся мимо вышедшего из дворца Ивана. Тот приказал и коня, и слугу рассечь надвое и кинуть в болото.
Была и вовсе поразительная история с репрессированным слоном, которую рассказывает немец-опричник Генрих фон Штаден. Это экзотическое животное государю прислали в дар откуда-то с Востока вместе с дрессировщиком-арабом. Вскоре в Москве случился мор, и царь решил, что виноват в этом невиданный зверь. Слона и араба сначала отправили в ссылку, но затем Ивану этого показалось мало и он повелел обоих казнить. На счастье дрессировщика, тот успел умереть своей смертью. Слон горевал, лежа на могиле своего единственного друга. Там животное и убили, а клыки доставили государю в доказательство исполнения приказа.
Если уж Иван был способен заподозрить в злом умышлении слона, то от людей измены и коварства он ожидал постоянно. И современники, и историки единодушно называют главной чертой характера Грозного крайнюю, параноидальную подозрительность, которая еще и всячески поощрялась опричным окружением, заинтересованным в усилении своего влияния. Царь доходил до того, что посылал первым сановникам государства, своим ближним боярам, фальшивые послания от польского короля – для проверки. Хорошо зная обыкновения повелителя, бояре исправно сдавали подложные грамоты «куда следует», но само испытание, конечно, было недобрым знаком.
Сохранилось множество историй о маниакальной подозрительности Ивана IV. Приведу лишь одну из них, страшную своей нелепостью, в изложении итальянца Алессандро Гваньини.
«Некий секретарь великого князя, его кровный родственник, однажды пригласил на пир нескольких придворных, своих приятелей, и принял их, конечно, весьма пышно. Однако, веселясь с друзьями, он забыл посетить государя великого князя. И он послал одного из своих слуг во дворец государя, чтобы тот посмотрел, что делается в церкви у великого князя. Слуга, не дойдя нескольких шагов до дворца, увидел великого князя, разговаривающего с каким-то советником; заметив его, слуга поворачивает домой, чтобы доложить это хозяину. Но потом, когда великий князь отослал того советника, с которым разговаривал, он спросил, чей это слуга приходил ко двору и по какой причине.
Читать бесплатно другие книги:
