Между Азией и Европой. История Российского государства. От Ивана III до Бориса Годунова Акунин Борис
В 1572 году судьба Руси висела на волоске. Истощение сил нации привело к тому, что разбойничье ханство, мелкий вассал Турецкой империи, собралось не просто обложить Русь данью, а завоевать ее. Несмотря на то что нападение не было неожиданным, огромное государство даже не сумело обеспечить себе численного преимущества в сражении. Благодаря стойкости русских воинов удалось отбиться, но сама ситуация свидетельствовала о том, что за годы Опричнины страна очень ослабела.
В последующие годы Девлет-Гирей уже не пытался покорить Русь, очевидно, поняв, что эта задача ему не по зубам, но грабительские набеги не прекращались. Чем хуже у Москвы шли дела в Ливонской войне, тем наглее вели себя степные хищники. Особенно разорительными были нападения 1580 и 1581 годов, когда обстановка на западе стала совсем скверной.
Вагенбург – европейский аналог русского «гуляй-города»
Война на западе
Победы закончились
Легко справившись со слабым Орденом, Русь оказалась в состоянии конфликта с другими претендентами на ливонское наследство: Польшей и Швецией. Ивану IV эти противники не казались опасными, поскольку оба королевства пребывали в незавидном состоянии. К тому же со Швецией, которая в это время втянулась в затяжную войну с Данией, можно было и подождать.
Иван решил начать с Польши, к ней у Москвы имелся старинный счет. Царь по-прежнему являлся «государем всея Руси» лишь по названию, поскольку значительная часть бывших русских земель все еще принадлежала Великому княжеству Литовскому. Очень возможно, что уверенный в своей силе Иван был даже рад предлогу начать с соседом-врагом войну, надеясь на скорую победу.
Взятие Полоцка (1563) подтвердило радужные ожидания; казалось, мечты о воссоединении Руси в древних «киевских» пределах скоро осуществятся. Но в начале следующего 1564 года ход войны переменился.
После неудачных переговоров с королевскими послами, от которых царь требовал невозможного (например, отдать Киев), московская армия в январе возобновила наступление, двигаясь на Литву двумя колоннами – от Полоцка и от Смоленска.
Литовский гетман Николай Радзивилл был вынужден действовать быстро, чтобы не дать противнику соединиться. 26 января он атаковал полоцкий корпус князя Петра Шуйского у местечка Чашники на реке Ула. Судя по цифрам литовских потерь, которые приведены в сохранившемся письме Радзивилла (всего двадцать убитых), настоящего сражения даже не произошло – русские были застигнуты врасплох на марше, их погубили беспечность и недооценка противника. Разгром был ошеломляющим. Князь Шуйский и еще несколько воевод погибли при отступлении, другие военачальники угодили в плен.
Второй русской рати, шедшей из Смоленска, пришлось поспешно отступить. Кампания была проиграна, едва начавшись.
Опять начались переговоры. Даже еще и теперь было не поздно заключить мир на выгодных условиях: король соглашался зафиксировать фактическое положение дел, при котором и порт Нарва, и Дерпт, и большой кусок Ливонии остались бы у Москвы.
Но Ивану хотелось воевать дальше. Предвидя, что это может вызвать в стране недовольство, он «укрепил дисциплину», установив с 1565 года опричную диктатуру, а для имитации всенародной поддержки созвал в 1566 году земский собор – как при «Избранной раде», да только времена теперь были совсем иные, страшные. Когда царь спросил у народных представителей, воевать ему дальше или нет, те, конечно, дали ответ, который от них требовался: «Стоять крепко».
Однако воевать обеим сторонам было нечем и не на что. Еще несколько лет попеременно велись то переговоры, то вялые боевые действия, и в конце концов в 1570 году Русь и польско-литовское государство заключили трехлетнее перемирие, оставшись каждый при своем.
Война со Швецией
Иван пошел на временное замирение с Польшей, потому что стал готовиться к войне со Швецией, должно быть, показавшейся ему более легким противником.
Во времена короля Густава, добившегося независимости от Дании, шведское королевство стало играть важную роль в Балтийском регионе, однако Эрик XIV (1560–1568), во многом похожий на Ивана IV, привел свою страну к упадку.
Это был человек незаурядный и яркий, подававший большие надежды, но психически неуравновешенный, и с годами его состояние становилось все более болезненным. Если безумства Ивана всегда преследовали какую-то, пускай ошибочную, но изначально практическую цель, то Эрик при обострениях недуга вел себя совершенно неадекватно. В 1567 году, во время очередного приступа, он убежал в леса и скитался там в одиночестве, а когда один из приближенных нашел беглеца, король его убил. При этом Эрик правил железной рукой, расправляясь с оппозиционерами почти так же безжалостно, как его русский современник. Родного брата Юхана, герцога финляндского, король заточил в тюрьму и собирался предать смерти, однако, опять впав в помрачение рассудка, вообразил себя Юханом и дал приказ об освобождении узника. Это короля и погубило. Уставшая от Эриковых выходок знать в 1569 году взбунтовалась и посадила на престол Юхана.
Трудно сказать, какие соображения сыграли бльшую роль в рискованном решении Грозного затеять войну с новым противником, не победив старого, – политические или личные. С одной стороны, царь видел, что Швеция ослаблена; с другой – был возмущен свержением законного монарха, с которым произошло то самое, чего Иван всегда боялся. Кроме того, у него имелась и частная причина ненавидеть нового короля. Десятью годами ранее Юхан женился на польской принцессе Екатерине Ягеллон, к которой тогда сватался овдовевший Иван. Я уже рассказывал, что он никак не желал смириться с этой обидой и продолжал упорно добиваться руки уже замужней женщины, под конец потребовав ее даже у самого Юхана, которому царь писал оскорбительные письма. Это вряд ли улучшило русско-шведские отношения.
Эрик XIV. Стефен ван дер Мейлен
Однако не следует считать, что Иван IV действовал необдуманно, в запальчивости. Во-первых, шведское войско было занято войной с Данией, а кроме того у Грозного возник интересный стратегический план, который при успехе мог бы изменить всю ситуацию на Балтике.
Ливонцы упорно не желали состоять в московском подданстве, поскольку русские были для них чужими по вере и культуре, поэтому Иван решил использовать на западе прием, который его предки успешно применяли на востоке: назначить инородцам инородного же царька, целиком зависящего от Москвы. Царь решил сделать Ливонию новым «касимовским ханством». Эту мысль ему подали двое ливонских дворян, Иоганн Таубе и Элерт Крузе. Сначала они предложили на роль марионеточного короля бывшего орденского ландмейстера Иоганна фон Фюрстенберга, находившегося в русском плену, но тот был стар и вскоре умер. Отправили предложение последнему ландмейстеру Готхарду Кетлеру, тоже уже бывшему и превратившемуся в герцога Курляндского, – Кетлер ненавидел русских и ответил отказом. Тогда возникла кандидатура еще более перспективная – брат датского короля принц Магнус.
Магнус (род. в 1540 г.) владел островом Эзель, перешедшим к Дании от Ордена. Местная знать к чужаку относилась неприязненно, отношения с братом, Фредериком Датским, у принца тоже были неважными, и предложение Москвы оказалось кстати. Должно быть, Магнус рассудил, что лучше быть вассалом любезного Ивана и владеть целым королевством, чем служить враждебному брату и оставаться жалким герцогом Эзельским.
Летом 1570 года датчанина торжественно приняли в Москве, он присягнул Ивану IV на верность, получил титул короля ливонского и должен был обвенчаться с «принцессой» Евфимией, дочерью недавно убитого Владимира Старицкого. Девушка, правда, внезапно скончалась, но дело скоро поправили – у Евфимии имелась младшая сестра Мария, которую по достижении тринадцати лет выдали за «короля».
При всем своем истовом православии Иван не стал понуждать Магнуса к перемене конфессии, отлично понимая, что это отвратит ливонцев от нового монарха. В этом царь тоже последовал примеру прежних московских государей, не заставлявших татарских царевичей отказываться от Ислама.
Сразу же после визита в Москву новоиспеченный король повел войско на шведский Ревель. Почти вся армия состояла из русских воинов, собственный отряд Магнуса был невелик.
Простояли у стен крепости всю зиму, но взять ее не смогли, потому что шведы подвозили морем припасы и подкрепления.
Тем временем Юхан III поспешно, на невыгодных для себя условиях, заключил мир с Данией и смог повернуть против Магнуса и русских все свои силы. Быстрой, победоносной войны опять не получилось.
Магнус Ливонский. Печать
Боясь русского царя, на обычаи которого он нагляделся во время московской поездки, Магнус бросил войско и скрылся к себе на Эзель. Но Иван, когда нужно, умел быть сдержанным. Он успокоил вассала, со шведами заключил перемирие и стал готовиться к новому наступлению.
Оно началось в 1572 году взятием крепости Пайда (где пал Малюта Скуратов) и в дальнейшем тоже состояло главным образом из осады многочисленных ливонских замков. Некоторые из них сдавались доброволно, признавая власть Магнуса. Самым большим приобретением для русских стал морской город Пернов (Пярну), занятый в 1575 году.
Затем опять последовало перемирие – Ивану нужно было найти средства для продолжения войны (тогда-то в Москве, кажется, и произошла конфискация церковного имущества, ответственность за которую возложили на декоративного Симеона Бекбулатовича).
На собранные деньги царь снарядил новую армию – это было последнее масштабное военное усилие Москвы в Ливонской войне, и далось оно очень нелегко. Трудности были не только с казной, но и с сильно истощившимися людскими ресурсами. Дворяне обнищали, многие не могли экипироваться в поход, другие предпочли вовсе не явиться по призыву или дезертировать. Известны цифры: в кампании 1577 года участвовали 7 279 детей боярских, 7 905 стрельцов и казаков, 4 227 татар. Всего, вместе с боевыми холопами, набралось вряд ли более 30 000 воинов. В кампании принимал участие король Магнус, но у него войск было совсем мало.
В начале 1577 года русская рать вторглась на шведскую территорию и подошла к Ревелю, однако взять город не хватило сил. Иван Шереметев-Меньшой, руководивший осадой, был смертельно ранен шведским ядром. Пришлось отступить.
Тогда русские отряды разделились, двигаясь в разных направлениях, и заняли много крепостей, самой значительной из которых был Венден (современный латвийский Цесис). Здесь между царем и ливонским королем произошел конфликт. Иван, видимо, пребывавший в раздражении из-за незначительности военных успехов, разозлился на Магнуса за то, что тот забрал себе слишком много замков. Марионеточный монарх был схвачен, помещен под стражу и пять дней трепетал в ожидании казни. Затем царь, остыв, отпустил арестованного, но Магнус решил, что с него хватит. Вскоре после этого инцидента он порвал с Москвой и в дальнейшем участвовал в войне на стороне Польши. Так бездарно – из-за вспыльчивости Грозного – закончился эксперимент с учреждением в Ливонии русского протектората.
В это же время Иван совершил еще одну тяжелую ошибку, имевшую роковые последствия. Не добившись победы над шведами, он решил занять южную Ливонию, оккупированную поляками. Там стояли слабые гарнизоны, не способные оказать сопротивление, и в военном отношении дело оказалось нетрудным.
Однако в результате этого демарша возобновился русско-польский конфликт, и теперь Москве пришлось иметь дело с двумя противниками. Царь совершил невозможное: заставил вечно враждовавших друг с другом Польшу и Швецию объединиться.
Осенью 1578 года союзное польско-шведское войско под Венденом нанесло русским тяжелое поражение, после чего наступательные действия Грозного окончательно прекратились.
В дальнейшем приходилось только обороняться.
Польша усиливается
Пока Русь изнуряла себя Опричниной, борьбой с Крымским ханством и шведскими походами, в соседнем польско-литовском государстве произошла очень опасная для Москвы метаморфоза – оно стало государством не только по названию, но и фактически.
До сих пор Польша и Литва были объединены лишь монархом, во всем остальном, включая финансовые и военные дела, сохраняя полную автономность. В войнах с Русью участвовало главным образом великое княжество Литовское, Польша же – в очень малой степени.
Но летом 1569 года состоялось историческое событие: обе части королевства соединились, образовав Речь Посполитую (буквально «Общее Дело») – своего рода аристократическую республику, суверен которой избирался польской и литовской шляхтой, лишаясь права передавать корону по наследству. Отныне государство вело единую внешнюю политику и командовало вооруженными силами как Короны (собственно Польши), так и Великого Княжества (то есть Литвы). Это последнее обстоятельство было особенно важно для военных действий в Ливонии, которая отныне объявлялась совместным владением Унии.
Люблинская уния. Я. Матейко
Последствия этого акта, не сулившего Москве ничего хорошего, проявились не сразу, поскольку еще несколько лет в Речи Посполитой фактически не было монарха.
Сигизмунд Август, слабовольный и рано состарившийся, в 1572 году умер. С ним пресеклась династия Ягеллонов, но по новой конституции короля все равно следовало избирать.
Начались склоки и интриги, столкновения интересов и борьба политических фракций. Двумя основными претендентами считались брат французского короля Генрих Анжуйский и эрцгерцог Эрнст Габсбург, сын германского императора Максимилиана. В этой ситуации неожиданно возникла и кандидатура русского короля, каким мог бы стать царевич Федор, младший сын Ивана Грозного. Авторы этой на первый взгляд странной идеи, литовские дворяне, надеялись таким способом прекратить разорительную войну и вернуть в состав Литвы утраченные Смоленск с Псковом.
В Москву отправились послы. Однако Иван заявил, что хочет быть польским королем сам, притом на своих условиях: с правом наследования, да еще заберет в состав Руси всю Ливонию и Киев. Подобная позиция лишала переговоры всякого смысла, и затея не получила дальнейшего развития.
В 1573 году королем стал Генрих Анжуйский, но выбор оказался неудачным. Как только освободился французский престол (бездетный Карл IX умер в мае 1574 года), Генрих сбежал из Польши в Париж, бросив свою краковскую резиденцию.
Опять началась эпопея с выборами нового короля, растянувшаяся на полтора года. Соперничали две партии: германского императора и трансильванского князя Стефана Батория. Первого в основном поддерживали магнаты, второго – средняя и мелкая шляхта.
У Ивана Грозного, как двумя годами ранее, тоже нашлись сторонники, и на этот раз царь был покладистее, даже соглашался на выборность. Однако похоже, что кандидатуру русского царя все же рассматривали не всерьез, а использовали для отвлекающего маневра или для раскола в литовском лагере. Во всяком случае, на решающем этапе выборов об Иване все забыли. Одна часть сейма провозгласила королем Максимилиана, другая – Батория. Антиавстрийская партия, которую возглавлял выдающийся политический деятель Ян Замойский (1542–1605) оказалась решительнее и активнее. Весной 1576 года Стефан Баторий стал польским королем, а через несколько месяцев, преодолев сопротивление литовской шляхты, и великим князем.
У объединенного польско-литовского государства наконец появился сильный правитель.
Стефан Баторий (Батори Иштван) родился в 1533 году в знатной, но не венценосной венгерской семье. Польские паны признали его королем лишь после того, как претендент сочетался браком со старой девой Анной Ягеллонкой, сестрой покойного Сигизмунда Августа. Надменному и обиженному тем, что его обошли на выборах, Ивану Грозному этого показалось недостаточно. Он держался с новым польским монархом презрительно, считая его себе не ровней и даже отказывался называть «братом», чего требовал дипломатический этикет.
В юности Баторий много путешествовал по Европе, даже поучился в Падуанском университете, то есть был для солдата человеком образованным. Молодость Батория прошла в сражениях. Военную карьеру он начинал в войсках германского императора Фердинанда I и бился с турками. Попал к ним в плен и, когда император отказался заплатить выкуп, перешел на другую сторону – под знамена османского вассала, трансильванского князя. В конце концов Баторий стал государем этого восточно-венгерского княжества. Он был искусным дипломатом, опытным администратором и выдающимся полководцем.
Стефан Баторий. В. Стефанович
Накануне выборов Стефан пообещал будущим подданным, что вернет все земли, захваченные у Литвы, и для этой цели приведет из Трансильвании свое закаленное в боях войско.
В первое время королю было не до войны с Москвой, требовалось укрепиться на престоле и решать более насущные политические задачи. Баторий начал с того, что осадил и взял торговый город Гданьск, отложившийся от польской короны. Благодаря этой победе поддержка короля среди шляхетства возросла, и в начале 1578 года на Варшавском сейме он заручился согласием панов на русский поход. Как раз перед тем Иван Грозный предпринял наступление против Речи Посполитой, оккупировав южную Ливонию. Царь полагал, что этой демонстрацией он побудит Батория наконец заключить прочный мир на выгодных для Руси условиях. Грозный снисходительно писал польскому королю, чтобы тот «досаду отложил и с нами нежитья не хотел, занеже то не при тебе делалось» – то есть Баторию не должно быть дела до проблем, возникших при его предшественниках.
Расчет Ивана был ошибочен. Вторжение русских войск лишь усилило в Польше партию войны и оказалось на руку Баторию.
Новая война с Польшей
Соотношение сил перед последним этапом долгого противостояния складывалось совсем не в пользу Москвы. Казна Ивана IV была пуста, войско немногочисленно, все лучшие военачальники казнены. Фон Штаден, хорошо знавший ситуацию изнутри, в 1578 году писал: «Великий князь не может теперь устоять в открытом поле ни перед кем из государей, и как только он убеждается, что войско польского короля сильнее его войска, он приказывает тотчас же выжечь все на несколько миль пути, дабы королевское войско не могло получить ни провианта, ни фуража. То же делается и против войска шведского короля… Я твердо знаю, что кровопролитие будет излишне: войско великого князя не в состоянии более выдержать битву в открытом поле».
Кроме того, русские войска продолжали воевать по старинке, главной ударной силой у них оставалась дворянская конница, не обученная согласованным действиям.
Баторий же был полководцем новой европейской школы. Он использовал вымуштрованную наемную пехоту, немецкую и венгерскую, искусно маневрировал закованной в доспехи регулярной кавалерией и содержал в идеальном порядке артиллерию. Рейтарами командовал ливонец Георг фон Фаренсбах, до того служивший в русской армии и отлично изучивший все ее сильные и слабые стороны.
К лету 1579 года Баторий был готов к большой войне, в которой проявил не только полководческие, но стратегические таланты.
Первая кампания была направлена против Полоцка, уже шестнадцать лет находившегося в русских руках.
Польша давно не собирала такого войска – больше сорока тысяч воинов, почти треть которых были профессиональными солдатами. Царь недооценивал силу противника. Ивану докладывали, что у Батория людей немного и на войну они идут неохотно – должно быть, произошла история, обычная для страны, которой управляет страх: лазутчики боялись сообщать неприятные известия.
В результате Грозный повернул главные силы не против поляков, а против шведов, которые в это же время напали на важную для торговли Нарву. Сказывались пагубные последствия войны на два фронта.
Нарву от шведов спасли, зато Полоцк остался без поддержки.
В начале августа Баторий приступил к правильной осаде. Стены крепости были высокие, но не каменные, а бревенчатые. Поляки обстреливали город и укрепления калеными ядрами, надеясь вызвать пожар. Какое-то время спасали затяжные дожди, но, когда они закончились, Полоцк запылал. В последний день лета, несмотря на стойкое сопротивление, пехота Батория захватила все опорные пункты, и гарнизону пришлось капитулировать. Андрей Курбский, находившийся в польской армии, отправил своему врагу злорадное письмо, в котором назвал потерю Полоцка «срамотой срамотнейшей».
Затем поляки взяли еще несколько крепостей, не только полностью освободив литовскую территорию, потерянную в начале войны, но и опустошив близлежащие русские области.
На следующее лето Баторий мобилизовал еще более крупные силы – до пятидесяти тысяч воинов, приведя из Трансильвании дополнительные силы и обучив новую пехоту. Место сбора было выбрано так, чтобы русские ждали наступления на Смоленск, главный пункт всей русской пограничной обороны.
Но вместо этого, обманув противника, король нанес удар по крепости Великие Луки, не особенно мощной, но по своему расположению являвшейся ключом как к Ливонии, так и к внутрирусским областям.
В данном случае успех кампании был обеспечен самим стратегическим расчетом. Полки без труда заняли несколько крепостей, а за ними и город, взятый 5 сентября 1580 года. Затем пали Холм, Старая Русса и новгородская крепость Корела.
Военные успехи Батория, а более всего его обстоятельность и последовательность устрашили Грозного. Следовало ожидать, что третья кампания будет нацелена непосредственно на Русь и приведет к катастрофе.
Царь заговорил с королем уже по-другому. В Польшу один за другим помчались московские послы, прося мира и соглашаясь на всё большие уступки: сначала Иван отдавал часть Ливонии, потом уже всю Ливонию, прося оставить ему одну лишь Нарву. Грозный даже шел на особенно болезненную для него жертву – поступался своим царским титулом: «А если государь ваш не велел нашего государя царем писать, то и государь наш для покоя христианского не велит себя царем писать; все равно, как его ни напиши, во всех землях ведают, какой он государь». Однако Баторий, уверенный в своем превосходстве, не был склонен к компромиссам. Он требовал отдать и Нарву, да еще выплатить огромную контрибуцию в 400 тысяч золотых. Пойти на такие условия было невозможно. Оставалось только готовиться к отражению нашествия.
Последний этап Ливонской войны. С. Павловская
Его цель на сей раз была очевидна: Псков, исконно русский город, никогда не бывавший литовским. Взяв эту твердыню, Баторий не только отрезал бы Русь от Ливонии, но и одержал бы полную, окончательную победу в войне. Положение русского государства было воистину отчаянным.
Для псковского похода Баторий взял ссуду у нескольких иностранных государств и вновь вывел в поле без малого пятидесятитысячную армию. Перед выступлением он отправил Грозному оскорбительное письмо, вызывая царя на поединок и обвиняя в трусости.
Москве снаряжать войско было не на что и не из кого. Фактически Псков был брошен на произвол судьбы.
Правда, стены были каменные, крепкие, гарнизон силен (около 20 тысяч человек), а воеводы, двое князей Шуйских, Иван Петрович и Василий Федорович, полны решимости биться до последнего.
В конце августа, предварительно взяв крепость Остров, король подошел к Пскову и обложил его. Периметр обороны составлял около 10 километров, так что защищать его было непросто.
Стефан Баторий под Псковом. Я. Матейко
Тратить время на долгую осаду Баторий не собирался. Он действовал быстро и решительно. 1 сентября начались фортификационные работы, продлившиеся неделю. 7 сентября с насыпей была произведена мощная бомбардировка, проделавшая в стене проломы. На следующий день начался штурм.
Поляки ворвались в бреши и захватили две башни, но дальше продвинуться не смогли. Жестокий бой длился шесть часов, после чего защитникам удалось выбить поляков из одной башни и взорвать вторую. Приступ был отбит. Поляки потеряли до пяти тысяч солдат.
Тогда Баторий приступил к инженерной осаде. Но против подкопов русские рыли встречные подкопы, на артиллерийскую пальбу отвечали пушечным огнем. В городе то и дело возникали пожары, но их тушили.
2 ноября, после пятидневной канонады, поляки затеяли новый штурм, однако проявили меньше рвения, чем в прошлый раз, и под шквальным огнем попятились, даже не достигнув проломов.
Но Баторий не отступил и после второй неудачи – слишком дорого обошелся ему этот поход, слишком большие на него возлагались надежды. Поляки решили перезимовать под псковскими стенами и взять город измором.
К этому периоду войны относится удивительный эпизод с обороной Печерского монастыря, находившегося в 60 километрах от Пскова. Стараниями многолетнего игумена Корнилия, который, предвидя военные напасти, еще в 1568 году «содела около монастыря ограду камену велику», обитель превратилась в довольно сильную крепость. (Это тот самый Корнилий, которого Иван Грозный во время псковского грабежа 1570 года велел предать смерти.) В монастыре стоял гарнизон в триста стрельцов.
Баторий не захотел терпеть у себя в тылу эту занозу, тем более что стрельцы не сидели тихо, а делали вылазки против польских отрядов. В монастырь отправился отряд немецко-венгерской пехоты, который встретил неожиданно сильное сопротивление со стороны вооружившихся монахов и был вынужден в беспорядке отступить.
Тогда король послал уже нешуточное войско под командованием венгерского военачальника Яноша Борнемиссы, с сильной артиллерией. После обстрела осаждающие дважды ходили на приступ, но взять обители не смогли. «Но промыслитель Господь наш Иисус Христос не презрел молений Матери своей и святого Николы чудотворца за ослабевших людей, тогда и женам немедля дал храбрость, и малым детям, одни заряжали пищали и подавали их мужчинам, другие оружием со стен спихивали, иные же воду кипятили с нечистотами и лили ее за стену на воинов, лезущих по лестницам на крепостную стену. Так что и эти были побеждены и повержены. И тем и другим [немцам и венграм] не было числа, а остальные убежали, посрамленные», – говорится в «Повести о Псково-Печерском монастыре», и можно было бы счесть этот рассказ обычным для такого жанра преувеличением, но в записях ксендза Станислава Пиотровского, участника псковской осады, тоже сообщается об удивительном монастыре: «Борнемисса с венграми и Фаренсбек [Георг фон Фаренсбах] с немцами не могут никак совладать с Печерским монастырем; было два штурма и оба несчастны. Пробьют пролом в стене, пойдут на приступ, а там дальше и ни с места. Это удивляет всех: одни говорят, что это святое место, другие – что заколдованное, но во всяком случае подвиги монахов достойны уважения и удивления…» И ниже еще одно упоминание: «Венгерцы с Борнемиссой и немцы с Фаренсбеком не в состоянии справиться с Печерским монастырем. Печерцы удивительно стойко держатся, и разнеслась молва, что русские или чародействуют, или это место действительно святое, потому что едва подошли к пробитому в стене пролому, как стали все как вкопанные и далее идти не смели, а между тем русские стреляли в них, как в снопы».
Поляки осаждали монастырь больше двух месяцев, но так его и не взяли.
В кампании, которая казалась для русских заранее проигранной, наметился поворот. В самые тяжкие моменты отечественной истории иногда случались подобные чудеса – когда героизм и стойкость сравнительно небольшого количества людей исправляли вроде бы безнадежную ситуацию. Защитники Пскова и Печерской обители спасли Русь от неминуемого поражения.
Дальнейшее стояние под стенами Пскова хоть и сопровождалось стычками, но главным образом превратилось в состязание – у кого раньше иссякнет продовольствие. Псковитяне страдали от голода, но деваться им было некуда, а вот наемники и шляхтичи польского короля роптали и волновались, не желая терпеть лишения. К тому же на помощь русским пришла родная природа (тоже обычное в нашей истории явление): зима началась раньше обычного и была морозной.
Через некоторое время у Батория возникла еще одна проблема. При всех прекрасных боевых качествах профессиональная пехота имела один важный дефект: наемники сражались, только пока им платили, а из-за затянувшейся осады деньги у короля закончились.
В начале нового 1582 года Баторий был вынужден отказаться от осады и отступить.
Ресурсы Речи Посполитой иссякли, надежд на быструю победу не осталось. Обе стороны были истощены, а это означало, что долгая война подходит к концу.
Окончание Ливонской войны
Иван Грозный уже давно хотел мира – ему ведь приходилось еще и обороняться от шведов, которые вели себя всё активнее.
В 1580 году полководец Понс (Понтус) Делагарди занял русскую Карелию, а затем повернул оттуда в Ливонию, где в сентябре 1581 года взял драгоценную Нарву, единственный русский порт на Балтике. Вслед за тем пришлось оставить всю восточную Ливонию, но шведы не остановились на границе – они захватили исконные русские крепости Иван-город, Ям, Копорье.
В таких условиях Швеция становилась для Москвы опаснее Польши, и Грозный решил «помиряся с литовским с Стефаном королем, стати на Свейского».
Посредником в польско-русских переговорах стал папский легат Антонио Поссевино, впоследствии оставивший очень интересные записки о Московии. Римский понтифик был заинтересован в этом замирении – ему хотелось, чтобы Польша и Русь воевали не между собой, а с Турцией, главным врагом христианства.
Вопреки обычной практике договорились быстро. Переговоры начались в декабре 1581 года, а в январе 1582-го уже было подписано перемирие на десять лет.
Иван IV отказался от всяких претензий на Ливонию, уступая ее Польше, а Баторий вернул оккупированные русские территории, исключая Полоцк, – то есть Грозный был вынужден отказаться от своего главного завоевания в Литве.
Еще оставалась надежда, что теперь, избавившись от польской угрозы, удастся отбить назад Нарву.
Сразу же после заключения мира, в феврале, герой крымской войны 1572 года князь Дмитрий Хворостинин дал шведам бой у деревни Лямицы, близ крепости Ям, и даже одержал победу, но сил идти на Нарву не хватило.
Не решалась в одиночку воевать с русскими и Швеция. Осенью 1582 года Делагарди подступился к крепости Орешек, расположенной на острове посреди Невы, но справиться с ней не сумел.
На этом фронте боевые действия тоже прекратились из-за обоюдного истощения сил. В августе 1583 года подписали перемирие: каждой стороне досталось то, чем она на тот момент владела. Это означало, что и Нарва, и Иван-город, и Ям, и Копорье, и земли в Карелии достались Шведам. У Москвы остался только узенький коридор к Финскому заливу – символический выход к Балтике, не имевший ни торгового, ни стратегического значения.
Таким образом, главное предприятие царствования Ивана IV – Ливонская война, длившаяся четверть века, стоившая огромных людских жертв и приведшая Русь к полному разорению – на ливонском и литовском направлениях не дала ничего, а на шведском завершилась потерей русских земель.
Через полгода после конца войны Иван Грозный умер.
Иван Грозный: итоги правления
Первое столетие после восстановления национальной независимости в истории России – период роста и экспансии. Русский народ умножался, вступали в действие законы социальной и экономической эволюции, движения к единству.
Пока государство выполняло свою основную функцию: централизовать и организовывать усилия нации – страна росла, богатела и усиливалась. Процарствуй Иван IV на двадцать лет меньше, и его правление вошло бы в российскую историю как одна из самых выдающихся ее страниц.
Однако, начиная с 1560-х годов, вследствие некоторых объективных и субъективных причин (несоответствие архаичной боярской системы управления принципу самодержавия плюс личностные особенности правителя), стали проявляться «побочные эффекты» того государства, которое создал дед Ивана IV. Ордынское по своей сути, оно, по определению В. Ключевского, сочетало в себе три главные черты: военизированность, неправовой характер и неопределенность государственного порядка, то есть слабость управленческого механизма.
Реформа, которую попытался осуществить Грозный, должна была, по его представлению, сделать государство более эффективным. Для этого монарх попробовал заменить неповоротливую и устаревшую боярскую «инфраструктуру» прямым управлением через аппарат насилия, то есть ввести вместо аристократического строя «арестократический», держащийся на страхе наказания. Это был первый, но далеко не последний в российской истории эксперимент по учреждению тотальной власти спецслужб, к числу которых, безусловно, можно отнести Опричный корпус.
Подобная мера иногда, в период тяжелой войны и максимального напряжения национальных сил, бывала действенной, но лишь на коротком временном отрезке. Решить масштабные «гражданские» проблемы она не способна и всегда тормозит развитие страны, поскольку жесткое управление «сверху» не бывает гибким и парализует всякую низовую инициативность, от которой в конечном итоге и зависит рост страны. Если же «наверху» неблагополучно, последствия «арестократического» управления становятся катастрофическими.
В ситуации вседозволенности и фактической бесконтрольности процветали казнокрадство и всяческие злоупотребления, примеры которых приводит опричник фон Штаден.
Дьяк Василий Степанов, глава Поместного приказа, ведавшего распределением основного государственного богатства – поместий, требовал выплаты ему в карман половины стоимости, «а кто не имел что дать, тот ничего не получал».
Дьяк Шапкин из Разбойного приказа приторговывал освобождением от уголовных наказаний и вымогательствовал с помощью сфабрикованных обвинений.
Разрядный приказ, ведавший среди прочего мобилизацией, продавал освобождение от военной службы.
Челобитенный приказ, одно из обычных при «арестократии» и совершенно бесполезных, проформенных ведомств для «соблюдения справедливости», тоже кормился от своей сферы деятельности. Штаден пишет, что уже подписанное решение там можно было получить на руки лишь за взятку.
Даже обычные сторожа, поставленные перед «приказной избой», брали с посетителей плату за вход, а у кого не было денег, должны были униженно молить о допуске внутрь «Христа ради».
Ценой большой крови и ужасающих репрессий Иван Грозный поколебал аристократическую структуру, но не дал ей сколько-нибудь адекватной замены, что привело к ослабению и разорению государства.
Помимо огромных тягот, которыми сопровождалась бесконечная война, страну опустошала грабительская внутренняя политика Грозного. В Земщине вводились всё новые и новые подати, поборы, экстренные конфискации (каковыми можно считать опричные экспедиции). Флетчер приводит любимую присказку Ивана IV, который говорил, что «народ сходен с его бородой: чем чаще стричь ее, тем гуще она будет расти, или с овцами, которых необходимо стричь по крайней мере один раз в год, чтоб не дать им совершенно обрасти шерстью». В результате такой беспрестанной стрижки к 1580-м годам страна пришла в полный упадок и разруху. Легат Поссевино рассказывает: «Иногда на пути в 300 миль в его владениях не осталось уже ни одного жителя, хотя села и существуют, но они пусты… Что касается царской столицы, которой, как я говорил, является Москва, я сообщаю следующее: в настоящее время в ней не насчитывается и 30 тысяч населения, считая детей обоего пола… Сохранились следы более обширной территории в окружности, так что там, где было 8 или, может быть, 9 миль, теперь насчитывается уже едва 5 миль». Численность столичного населения к концу Иванова царствования сократилась втрое (сказались и последствия крымского нашествия); обезлюдели и многие другие города. Пашни стояли невозделанными, даже помещичьи поля обрабатывать было некому, отчего обнищало и дворянство.
Кажется, именно при Иване Грозном в российской жизни укоренилось одно очень цепкое зло: государственное спаивание народа. Как раз с начала XVI века русские знакомятся с новым алкогольным продуктом под названием «водка», пришедшим из Литвы.
Точно неизвестно, кто и когда додумался изымать у населения деньги через казенную торговлю крепкими спиртными напитками, однако Сигизмунд фон Герберштейн сообщает, что при отце Грозного «черни» разрешалось выпивать только по праздникам, в обычные же дни «горожане и ремесленники бывают у обедни, а после нее возвращаются к работе, думая, что честнее заниматься трудом, чем попусту терять достаток и время в пьянстве, игре и подобных вещах». Альберт Кампензе (1540-е) подтверждает эти сведения: «Мужчины вообще рослы, сильны и привычны ко всем трудам и переменам воздушным; но очень склонны к пьянству. Эта народная слабость принудила Государя запретить навсегда, под опасением строжайшего взыскания, употребление вина, пива и другого рода хмельных напитков, исключая одних только праздничных дней. Повеление сие, несмотря на всю тягость оного, исполняется Московитянами, как и все прочие, с необычайною покорностью». Литовский дипломат Михалон Литвин (1550) удивляется тому, что в Московии нигде нет кабаков: «Посему, если у какого-либо главы семьи найдут лишь каплю вина, то весь его дом разоряют, имущество изымают, семью и его соседей по деревне избивают, а его самого обрекают на пожизненное заключение». Однако уже Ричард Ченслер, житель не особенно трезвой Англии, в 1553 году пишет про Русь, что нигде в мире не видел такого пьянства, то есть, вероятно, казенная виноторговля была введена в самом начале 1550-х годов. В 1557 году англичанин Энтони Джексон передает слухи «о мужчинах и женщинах, пропивающих своих детей и все свое добро в царских кабаках. В каждом хорошем городе есть кабак, называемый Корчмой (Corsemay), который Царь иногда отдает в аренду, иногда же жалует на год или на два какому-нибудь боярину или дворянину, в вознаграждение за его службу».
Джильс Флетчер в конце столетия приводит цифры, дающие представление о доходах от винной монополии: «В каждом большом городе устроен кабак или питейный дом, где продается водка (называемая здесь «русским вином»), мед, пиво и проч. С них царь получает оброк, простирающийся на значительную сумму: одни платят 800, другие 900, третьи 1 000, а некоторые 2 000 или 3 000 рублей в год… Вы нередко увидите людей, которые пропили с себя все и ходят голые (их называют «нагими»). Пока они сидят в кабаке, никто и ни под каким предлогом не смеет вызвать их оттуда, потому что этим можно помешать приращению царского дохода».
В дальнейшем рассказы о пьянстве «московитян» становятся у иностранных путешественников общим местом.
Государев кабак. (Литография более позднего времени, но выглядел он, вероятно, точно так же)
Как мы уже знаем, все огромные жертвы, расходы и потери, принесенные во имя экспансии на запад, оказались тщетны. Ни закончить объединение русских земель, ни обзавестись собственной балтийской торговлей Ивану IV не удалось.
Однако справедливости ради нужно сказать, что при общей катастрофичности этого долгого царствования, не все его итоги были негативными.
Присоединение Поволжья и Приуралья открыло будущим поколениям простор для расширения страны. Собственно говоря, первый шаг к освоению Сибири, без которой современная Россия невообразима, был сделан при Иване IV, хоть помимо его воли и даже в нарушение прямого царского приказа. (О движении в сторону Сибири будет рассказано в следующей главе.)
При Грозном по южному рубежу страны выросли новые города-крепости, построенные для защиты от крымцев: Болхов, Орел, Лихвин, Ливны и многие другие. Вокруг этих городов на плодородных землях разместились крестьяне-переселенцы, закладывая основу будущего хлебного богатства России. Точно так же стало расти население и развиваться сельское хозяйство Среднего Поволжья – в областях, где раньше хозяйничали шайки речных грабителей.
Неожиданный комплимент Ивану IV делает в 1578 году его ненавистник фон Штаден: «Хотя всемогущий бог и наказал Русскую землю так тяжко и жестоко, что никто и описать не сумеет, все же нынешний великий князь достиг того, что по всей Русской земле, по всей его державе – одна вера, один вес, одна мера!» Важность реформы по унификации и стандартизации мер (а также, добавим, денежной системы) для развития государства была огромна.
Нельзя не упомянуть и еще об одном изменении, быть может, из всех самом важном.
Кажется, именно в страшные годы правления Ивана Грозного у русских начинает формироваться понятие отчизны и патриотизма. Раньше, во времена раздробленности, эта идея была просто непонятна. Хранили верность своему князю, а не Руси. Теперь же, с появлением единого национального государства, у людей стало возникать чувство принадлежности к чему-то более крупному и долговечному, чем интересы нынешнего властителя.
В этом смысле Андрей Курбский был не «изменником родины», каким его рисуют позднейшие авторы, а вельможей прежней эпохи, когда служили не родине, но сюзерену. Иное дело – герои псковской обороны Шуйские. Их род сильно пострадал от царя, они имели все основания ненавидеть тирана – точно так же, как псковитяне, в 1570 году ограбленные опричниками, или печерские монахи, чей игумен пал жертвой террора. Но обида на царя не помешала этим людям выполнить долг. Скоро, во времена Смуты, понятие «государь» обесценится, да и государства не останется, так что хранить верность станет вроде бы некому и нечему, однако вдруг обнаружится, что взамен появилось чувство отчизны, и его достаточно, чтобы объединить страну и спасти ее.
Время Бориса Годунова (1584–1605)
Как уже было объяснено во вступительной главе к данному тому, последний период истории «второго» русского государства, связанный с именем Бориса Годунова, отличается от предыдущих тем, что бльшую часть времени (1584–1598) номинальным властителем был другой человек – царь Федор Первый. Монарх был психически нездоров или, что называется, не от мира сего и в дела управления не вмешивался, оставляя их на попечение Годунова. Современник князь Иван Катырев-Ростовский пишет, что Федор Иванович жил «ни о чем попечения не имея, токмо о душевном спасении», за что и получил прозвание Блаженного, а впоследствии был канонизирован церковью.
Поэтому данный раздел построен иначе, чем остальные. Сначала всё же придется рассказать о личности «титульного» государя – не потому что она была яркой (личности, собственно, почти не было), а потому что при самодержавной системе отсутствие личности тоже сказывается на судьбе страны. Московскую династию создавали потомки Ивана Калиты, по большей части люди сильные, деятельные, оборотистые. Иван Грозный, предшественник Федора, был не просто самодержцем, а «гиперсамодержцем» – и вот ему на смену пришел монарх, вовсе отказавшийся от власти. По выражению Пушкина, этот царь «на все глядел очами Годунова, всему внимал ушами Годунова» – и всё же являлся царем.
Что же касается Бориса, то его характер и подробности частной жизни приобретают историческую важность лишь с того момента, когда этот политический деятель достиг вершины власти. Поэтому рассказ о Годунове начнется с описания его извилистого пути наверх, и лишь после этого мы попробуем воссоздать портрет живого человека, которому в силу природных дарований и удачного стечения обстоятельств довелось два десятилетия управлять «вторым» русским государством.
На царе Борисе оно и закончилось.
Федор Первый: царь-несамодержец
Умертвив в истерическом припадке старшего сына, Иван IV обрек династию на исчезновение. Правда, у царя оставалось еще двое сыновей: 26-летний Федор и полуторагодовалый Дмитрий, однако первый считался слабоумным и неспособным к управлению, а статус младенца, рожденного то ли в шестом, то ли в седьмом, то ли в восьмом браке (я уже писал, что сосчитать жен Грозного непросто), выглядел весьма сомнительно. Во всяком случае, у Ивана Васильевича, кажется, не было даже поползновений назначить Дмитрия наследником в обход Федора. Впрочем, Грозный относился к разряду монархов, которые не особенно заботились о том, что будет после них, – по выражению Людовика XV, «хоть потоп».
Что же представлял собой новый русский самодержец, которому после отца досталась разоренная, измученная, больная страна?
Федор Иванович родился 11 мая 1557 года и был сыном Анастасии Романовой. В три года он лишился матери, его детство и отрочество пришлись на самые страшные годы опричного террора. Болезненность и черты вырождения были вообще свойственны потомству Василия III. Тот же Катырев-Ростовский пишет, что Федор «благоюродив бысть от чрева матери своея», а кровавые ужасы и дикие забавы Александровской слободы, несомненно, изуродовали бы психику и здорового ребенка. Фактов явного помешательства и неадекватного поведения царевича, а впоследствии царя никто из хроникеров и мемуаристов не приводит, хотя многие иностранцы сообщают о его слабоумии как о чем-то общеизвестном. Шведский король Юхан даже в тронной речи объявил, что русский царь полоумен и что «русские на своем языке называют его durak». Римский посланник Поссевино называет царя «почти идиотом», английский посол Флетчер – «простым и слабоумным», а польский посол Сапега докладывает своему королю: «Рассудка у него мало, или, как другие говорят и как я сам заметил, вовсе нет. Когда он во время моего представления сидел на престоле во всех царских украшениях, то, смотря на скипетр и державу, все смеялся».
Возможно, Федор Иванович страдал какой-то формой аутизма, но, скорее всего, его личность просто не получила развития – это могло быть своего рода психической самозащитой против отцовского деспотизма и кошмаров окружающей реальности. Перед глазами у царевича был пример старшего брата: активный и волевой Иван Иванович должен был соучаствовать в кровавых игрищах родителя, иногда осмеливался ему перечить – и мы знаем, к чему привела эта твердость характера. Безопаснее было вовсе отказаться от характера.
Федор был медлителен в движениях и речах, в его облике и поведении не ощущалось ничего царского. «Теперешний царь, относительно своей наружности, росту малого, приземист и толстоват, телосложения слабого и склонен к водяной, – рассказывает Флетчер. – Нос у него ястребиный, поступь нетвердая от некоторой расслабленности в членах; он тяжел и недеятелен, но всегда улыбается, так что почти смеется».
Царь Федор Иванович. Реконструкция М. Герасимова
С ранних лет царевич находил утешение и прибежище только в религии. Он отличался глубокой и истовой набожностью, часами простаивал на церковных службах, подолгу молился, любил сам звонить в колокола и интересовался только духовными беседами (доказательство, что идиотом он все-таки не был). Эта чрезмерная богомольность раздражала даже святошу Ивана Васильевича, который обзывал юношу «пономарским сыном».
Федор был слаб не только умом, но и физически. Тщедушное тело не выдерживало тяжести парадного царского облачения; для непропорционально маленькой головы была велика шапка Мономаха. Во время коронации молодой царь был вынужден, не дождавшись конца долгой церемонии, снять венец и передать его первому боярину князю Мстиславскому, а золотую державу (царское «яблоко») сунул Годунову, что, конечно, потрясло суеверную публику и было воспринято ею как символический отказ от реальной власти.
Став самодержцем и избавившись от отцовского гнета, Федор Первый стал жить так, как ему нравилось.
Вставал царь до рассвета, чтобы помолиться святым, которые поминались в этот день. Затем посылал к государыне спросить, хорошо ли почивала. Через некоторое время являлся к ней сам, и они вместе отправлялись стоять заутреню. Потом разговаривал с придворными, которым особенно благоволил. К девяти пора было на обедню, которая продолжалась не меньше двух часов, а там уже подходило время обеда, после чего государь долго спал. Потом – если не пост – наступало время развлечений. Пробудившись далеко за полдень, Федор Иванович не спеша парился в бане или тешился зрелищем кулачного боя, который в те времена считался утехой несвирепой. После суетного следовало помолиться, и царь отстаивал вечерню. Далее уединялся с царицей – до неспешного ужина, за которым веселился шутовскими представлениями и медвежьими травлями.
Еженедельно царская чета обязательно отправлялась в неутомительные паломничества по ближним монастырям. Ну а всех, кто по пути пытался подступиться с государственными делами, «самодержец» отсылал к боярам (впоследствии – к одному Годунову).
Однако при всем своем безволии, при всей ласковости и покладистости Федор Первый иногда проявлял непреклонность, что приводило к серьезным государственным последствиям. Эти приступы упрямства случались, когда кто-то пытался покуситься на частную жизнь монарха, точнее – на его отношения с супругой, которую Федор очень любил.
Иван IV считал, что может по своему усмотрению устраивать матримониальную судьбу детей. Старшео сына он по собственной прихоти разводил дважды, и тот был вынужден повиноваться. Однако, когда Грозный решил разлучить вроде бы безвольного Федора с Ириной, которая никак не давала потомства, то столкнулся с непреклонным сопротивлением – и отступился. Единственный суровый поступок Федора за время его царствования – опала, которую он обрушил на бояр и митрополита, когда те тоже попытались развести государя с женой. (На этом важном эпизоде придворной борьбы за власть мы еще остановимся).
Ирина Федоровна Годунова, родная сестра Бориса, не стремилась к власти – наоборот, всячески от нее отстранялась, – но при этом сыграла важную роль в русской истории. Она была на пять или шесть лет младше Бориса и приходилась ровесницей Федору. Как и брат, выросла при дворе, на попечении у дяди Дмитрия Ивановича Годунова, который в период наибольшего фавора, в 1580 году, пристроил племянницу в невесты к младшему царевичу. Брак, впрочем, был сомнительной выгоды, поскольку болезненный Федор не имел при дворе совсем никакого значения. Скорее эта женитьба сулила большие неприятности в будущем. При восшествии на престол новый царь (а им должен был стать Иван Иванович) обычно безжалостно расправлялся с ближайшими родственниками, и слабоумие вряд ли спасло бы брата – как не спасло оно столь же безобидного Владимира Старицкого.
Царица Ирина Годунова. Реконструкция С. Никитина
Однако судьба сложилась так, что Ирина стала царицей – и не «теремной», то есть обреченной сидеть взаперти, а самой настоящей. Поскольку Федор был непредставителен и на официальных церемониях вел себя странно либо вовсе от них уклонялся, Ирине приходилось и заседать в Боярской думе, и принимать чужеземных послов, а в 1589 году, во время беспрецедентного события, визита константинопольского патриарха, она даже обратилась к высокому гостю с приветственной речью – такого в Москве не случалось со времен Елены Глинской и не повторится еще целый век, вплоть до правительницы Софьи Алексеевны.
В первый, «нецарский» период правления Борис Годунов держался за счет дружбы и родства с царицей, которая во всем слушалась его советов. В то время боярин вряд помышлял о том, чтобы самому занять престол, и связывал надежды на будущее с регентством при наследнике, рождения которого ждали долго и тщетно.
Дело в том, что Федор Иванович был хоть и немощен, но, как тогда говорили, не «бесчаден». Царица часто бывала беременна, однако дети появлялись на свет мертвыми. (Исследование останков Ирины, проведенное в советское время, обнаружило патологию в строении таза, затруднявшую деторождение.)
Английский коммерсант и дипломат Джером Горсей рассказывает историю, которая подтверждает, что в то время Годунов был очень заинтересован в продолжении династии. «Лорд-правитель», как называет Бориса англичанин, поручил ему проконсультироваться в Лондоне с кембриджскими и оксфордскими медиками «касательно некоторых затруднительных дел царицы Ирины». Королева Елизавета отправила кораблем опытного доктора, который был «своим разумом в дохторстве лутче и иных баб». Однако иностранный лекарь не мог быть допущен к телу царицы, поэтому с ним отрядили опытную акушерку, но и этой предосторожности оказалось недостаточно. Мысль о том, что иноземка и еретичка будет помогать родам государыни, вызвала такой ужас при дворе, что англичанку не пустили дальше Вологды, продержали там целый год и в конце концов отправили восвояси.
В 1592 году Ирина все же произвела на свет живого младенца – правда, девочку. Сложившаяся система власти не предполагала женское самодержавие, однако появилась надежда на спасение династии. Всем был памятен недавний пример Стефана Батория, который формально был мужем королевы, представительницы Ягеллонского дома. Поэтому для маленькой царевны Феодосии начали немедленно искать будущего жениха, о чем завели переговоры с самым авторитетным в Европе двором – императорским. Венского посла просили прислать в Москву какого-нибудь маленького принца, чтобы заранее обучить его русскому языку и обычаям. Однако девочка родилась слабой и умерла, не достигнув полутора лет.
Федор пережил своего единственного ребенка на четыре года. Он часто хворал, а 7 января 1598 года, проболев несколько дней, скончался.
Смертельная болезнь последнего государя из династии московских Рюриковичей вызвала переполох при дворе. Всем было не до церемоний – начиналась нешуточная борьба за власть, поэтому Федор умирал почти в одиночестве. Перед кончиной его даже не постригли в схиму. Вскрытие саркофага показало, что государь всея Руси был погребен в каком-то затрапезном кафтане, с простенькой, совсем не царской мирницей (сосудом для миро) в изголовье.
Борис Годунов: путь наверх
Происхождение будущего царя было столь скромным, что мы не знаем ни даты, ни даже точного года его рождения – в одних источниках предполагают 1551 год, в других 1552-й.
Род Годуновых вел свое происхождение от мурзы Чета, который якобы перешел на московскую службу еще при Калите. Если полумифический мурза и существовал на самом деле, особенно гордиться таким происхождением не приходилось, к тому же Годуновы были одной из младших ветвей Четова потомства.
В первой половине XVI века это были просто костромские вотчинники средней руки, провинциальные дворяне. Про Федора Ивановича, отца Бориса, известно лишь, что он имел прозвище «Кривой» (вероятно, был одноглаз) и владел поместьем совместно с братом Дмитрием. Когда в 1550 году по инициативе Адашева на Руси составлялся список «тысячи лучших слуг», братья Годуновы не удостоились в него попасть.
Федор рано умер, и его дети – Борис и Ирина – воспитывались у Дмитрия Ивановича.
Карьера рода Годуновых началась по случайности.
Первой ступенькой стало учреждение в 1565 году Опричнины, куда была отрезана Костромская земля, в результате чего многие ее дворяне попали в число опричников – среди них Дмитрий Годунов.
Последующие события и фантастическая судьба Бориса затмили фигуру его дяди, а между тем это был человек незаурядный; без него племянница не стала бы царицей, а племянник – царем. В те времена человек был ничто без поддержки родственников. Возвышались и терпели крах не отдельные люди, а целые роды. Семейство Годуновых было многочисленно и деятельно, они всегда выступали заедино и крепко держались друг друга. Достигнув высшей власти, Борис раздаст ключевые должности своим родичам – и они станут верной его опорой.
Долгое время главой рода Годуновых был Дмитрий Иванович, небыстро, но верно поднимавшийся по опричной должностной лестнице. После смерти царского постельничего, он занял этот не слишком видный пост, ценный своей близостью к государю. Постельничий занимался домашним обиходом царя: гардеробом, хозяйством, развлечениями. Важнее было то, что этот чин также обеспечивал «ночную» безопасность монарха, то есть ведал охраной внутренних покоев. При растущей параноидальности Ивана IV эта вроде бы невеликая функция стала большим государственным делом. Через некоторое время Дмитрий Годунов оказался во главе большого и влиятельного ведомства, а когда породнился с Малютой Скуратовым-Бельским, женив племянника Бориса на дочери фактического главаря опричников, все царские «спецслужбы» оказались в руках одного семейного клана. Примерно в это время в Опричнине происходит смена верхушки: после злосчастной Новгородской экспедиции царь расправляется с прежними любимцами Басмановыми, Вяземским и прочими. Скуратовы-Бельские и Годуновы становятся ближайшими подручными Ивана IV. Они устраивают брак царевича Ивана Ивановича на девице из рода Сабуровых, годуновских родственников, а самому царю подсовывают в жены Марфу Собакину, предположительную родственницу Малюты.
Нет сомнений, что Дмитрий Годунов был человеком поразительной гибкости и выживаемости. Он сумел продержаться на своей могущественной, но – при подозрительности Грозного – очень опасной должности до самого конца, избежав казни и опалы. Всё более ценным помощником для него становился племянник, обладавший еще более впечатляющим талантом царедворца. К концу царствования Ивана IV первое место среди Годуновых стало принадлежать молодому Борису.
Начинал он с низших придворных должностей – в 1570 году упоминается среди царских оруженосцев, хранителем государева саадака (лука со стрелами).
Борис несомненно носил черный кафтан опричника, но удивительным образом сумел не запятнать себя участием в казнях и пытках. Должно быть, вокруг Грозного хватало охотников отличиться в кровавых расправах, а Борис сумел добиться расположения капризного царя какими-то иными способами.
Марфа Собакина царицей так и не стала, Евдокию Сабурову скоро развели с царевичем Иваном, всемогущий Малюта погиб – а Борис оставался при царе и поднимался по карьерной лестнице всё выше. Во второй половине 1570-х годов он состоял в чине кравчего, то есть следил за государевым столом, а это означало высшую степень доверия, поскольку Грозный очень боялся отравы.
После того как сестра стала царской невесткой, Борис, еще не достигший тридцати лет, был сделан боярином, поднявшись на высшую ступень придворной иерархии. Это произошло в 1581 году.
Впрочем, в государстве насчитывалось несколько десятков бояр, и Борис Годунов среди них был самым младшим и неродовитым. Но за последние три года правления Грозного он сумел попасть в число первых сановников государства, так что по смерти царя оказался одним из опекунов при недееспособном Федоре. Согласно распространенной версии, царь проникся к Борису горячей симпатией в благодарность за то, что молодой боярин пытался заслонить собой царевича Ивана, когда Грозный 19 ноября 1581 г. в приступе бешенства бил сына посохом. Тогда досталось и Годунову, которого государь «лютыми ранами уязви», так что Борис потом долго болел. Сломленный горем и раскаянием царь не забыл этой самоотверженности.
Так или иначе, когда грозный самодержец скоропостижно скончался, Борис Федорович Годунов, молодой еще человек, выскочка, отпрыск незнатного рода, недавний опричник, благодаря свойству с новым царем и неспособности этого царя к самостоятельному правлению, оказался в числе нескольких вельмож, вступивших в борьбу за верховную власть.
Личность Бориса вызывала огромный интерес и у современников, и у историков, и у деятелей искусства. Все оценивали Годунова по-разному. Одни превозносили до небес, другие хулили последними словами, но никто не оспаривал очевидного: он вознесся не только за счет феноменальной удачливости, но и благодаря своим личным качествам.
О них теперь и поговорим, поскольку, начиная с 1584 года, достоинства и недостатки этого человека становятся очень важны.
Два Годунова
Большинство авторов, писавших об Иване IV, тоже делили его словно бы надвое: на «хорошего царя» вплоть до начала 1560-х годов и «плохого царя» второй половины правления. Но читать про Годунова еще интереснее – в зависимости от источника получаются два непохожих и даже контрастирующих персонажа: черный злодей и светлый ангел. Многочисленные попытки историков вывести нечто промежуточное обычно заканчиваются тем, что Бориса всё же размещают по ту или по эту сторону Добра и Зла, причем оценка определяется совершенно конкретным критерием, о котором мы подробно поговорим. Мне тоже придется сделать выбор между двумя этими партиями, «годуновской» и «антигодуновской», но сначала нужно изложить обе точки зрения.
«Зять палача и сам в душе палач»
Так называет Бориса Годунова пушкинский персонаж Василий Шуйский, напоминая собеседнику о том, что претендент на трон вышел из опричников и был зятем душегуба Малюты Скуратова.
Самый сильный аргумент в пользу версии об изначальном злодействе Годунова, конечно, заключается в его головокружительной карьере «из грязи в князи», из безвестности во всероссийские самодержцы. В истории есть два способа подобного восхождения: либо через военные триумфы («наполеоновский путь»), либо через дворцовые интриги («византийский путь»), причем второй невозможен без коварства, вероломства и физического устранения «живых препятствий».
Годуновские недоброжелатели говорят: если в летописях и воспоминаниях о зверствах «кромешников» (мрачный каламбур эпохи, обыгрывавший синонимы «опричь» и «кроме») не встречается имя Бориса, это вовсе не значит, что он не участвовал в убийствах и казнях. Известно, что Грозный связывал обязательной кровавой порукой всех своих приближенных – просто хитрый и дальновидный Годунов не лез в «первые ученики». Это весьма вероятное предположение, особенно с учетом того, что юный опричник уже состоял при особе государя в 1570–1571 годах, когда шла самая массовая и жестокая волна репрессий.
Подобное участие или соучастие в преступлениях еще можно счесть подневольным, однако в последующие годы многие, кто оказывался на пути Бориса к власти или создавал для этой власти угрозу, как-то очень кстати «приказывали долго жить», и часто это происходило при сомнительных обстоятельствах.
Список политических убийств, которые приписывались Годунову современниками и потомками, длинен.
Во-первых, многим показалась подозрительной смерть Ивана Грозного. Поговаривали, что в последние дни царь охладел к своему любимцу и у того над головой сгущались тучи. Симптомы скоропостижной кончины государя наводили на мысль о яде. Во всяком случае, эта смерть была Годунову чрезвычайно выгодна: как шурин нового царя он сразу стал одним из важнейших лиц государства.
Начинается борьба за верховенство, в которой Борису противостоят сильные соперники. О том, как происходила эта непростая и небескровная схватка, будет рассказано чуть позднее, но главный из царских «опекунов» Никита Романов почти сразу тяжело заболел и затем умер – враги говорили, что его опоил зельем Борис, втершийся к боярину в доверие.
Непримирые годуновские оппоненты Шуйские, Иван Петрович и Андрей Иванович, став жертвами искусной придворной интриги, были не казнены, а всего лишь посажены в заточение, однако оба очень быстро – кстати для Бориса – скончались. Ходили упорные (и правдоподобные) слухи, что первого удушили угарным газом, а второго удавили.
Слева – мудрый правитель. Справа – несомненный злодей
Если верно, что Годунов задолго до смерти бездетного Федора начал примериваться к царскому венцу, то сначала нужно было расчистить дорогу к трону, избавившись от возможных претендентов. Таковых было двое, и оба – дети.
В Риге жила Мария Старицкая, дочь злосчастного Владимира Старицкого и правнучка Ивана III, вдова незадолго перед тем умершего ливонского короля Магнуса. С точки зрения престолонаследия опасность представляла не столько Мария Владимировна, сколько ее маленькая дочь Евдокия, в жилах которой текла кровь русских и датских государей. Мать и дочь жили в Риге, на попечении польского короля, и, если бы в Москве произошел династический кризис, вполне могли быть использованы Речью Посполитой для предъявления претензий на престол.
В 1585 году Годунов провел хитроумную операцию по устранению этой опасности. Узнав, что скупые поляки держат знатную полугостью-полупленницу на ничтожном жаловании в 1 000 талеров, Борис подослал к Марии своего агента Горсея, следовавшего через Ригу в Англию. Мы знаем подробности этой истории от самого Горсея, вспоминающего свое соучастие с явным раскаянием.
Англичанину было поручено уговорить королеву вернуться на родину, где Годунов сулил Марии высокое положение и богатые вотчины. «Царь Федор Иванович, ваш брат, узнал, в какой нужде живете вы и ваша дочь, он просит вас вернуться в свою родную страну и занять там достойное положение в соответствии с вашим царским происхождением, а также князь-правитель Борис Федорович изъявляет свою готовность служить вам и ручается в том же…», – сказал королеве Горсей. Та сначала отказывалась, говоря: «Я знаю обычаи Московии, у меня мало надежды, что со мною будут обращаться иначе, чем они обращаются с вдовами-королевами, закрывая их в адовы монастыри, этому я предпочту лучше смерть». Однако Горсей уверил ее, что ныне при дворе другие обычаи, дал Марии много золота и объяснил, как будет устроен побег.
Организовали эстафету из сменных лошадей, и, прежде чем поляки хватились, королева с дочерью уже были на русской территории.
Приняли Марию в Москве с почетом и действительно наделили вотчинами, однако года через два, когда Годунов уже сосредоточил в своих руках всю полноту власти, произошло именно то, чего Мария боялась. Ее разлучили с дочерью и постригли в монахини. Вскоре после этого восьмилетняя Евдокия внезапно умерла. Нечего и говорить, что злые языки винили в этой смерти Годунова.
Разумеется, еще большим препятствием для великих планов Годунова являлся маленький царевич Дмитрий. При жизни старшего брата он мог считаться наследником сомнительным, полубастардом, но по смерти Федора, безусловно, стал бы самым очевидным претендентом на трон.
Читать бесплатно другие книги:
