Между Азией и Европой. История Российского государства. От Ивана III до Бориса Годунова Акунин Борис
С точки зрения истории государства не так уж и важно, убит был Дмитрий или погиб в результате несчастного случая, но для понимания личности Годунова это имеет огромное значение. Вот он – упомянутый выше роковой критерий, по которому разные авторы, в зависимости от ответа, считали Бориса злодеем или благонамеренным правителем, опередившим свое время.
Все остальные обвинения в убийствах имеют вид не более чем подозрений, но «углицкое дело» изучено с небывалой для XVI века обстоятельностью. И всё же главный вопрос – зарезан царевич или зарезался – остается нерешенным. Адепты каждой из точек зрения приводят убедительные доводы.
Начнем с обстоятельств дела – с фактов.
Сразу по воцарении Федора Первого младенца Дмитрия вместе с его родней по материнской линии сослали в город Углич, находившийся в стороне от столицы и всё же недальний, удобный для надзора. Прошло несколько лет. У царя с царицей всё рождались мертвые дети, а мальчик тем временем подрастал, и о нем начинали рассказывать тревожное. «Русские подтверждают, – сообщает Флетчер, – что он точно сын царя Ивана Васильевича, тем, что в молодых летах в нем начинают обнаруживаться все качества отца. Он (говорят) находит удовольствие в том, чтобы смотреть, как убивают овец и вообще домашний скот, видеть перерезанное горло, когда течет из него кровь (тогда как дети обыкновенно боятся этого), и бить палкой гусей и кур до тех пор, пока они не издохнут». Прошел слух, что зимой царевич вылепил несколько снеговиков, назвал одного Годуновым, других – годуновскими соратниками, стал бить палкой, как бы отрубая руки и головы, а сам приговаривал: «Вот как будет, когда я стану царствовать!»
Мария Старицкая. Портрет неизвестного датского художника. XVI в.
Всё это, конечно, должно было тревожить правителя. Опасность представлял не столько маленький Дмитрий, сколько его окружение – честолюбивые, алчные и неумные Нагие: вдовствующая царица Мария, ее отец и братья, воспитывавшие мальчика в соответствующем духе.
Незадолго до трагедии присмотр за углицким двором был усилен. В качестве управляющего из Москвы прибыл дьяк Михаил Битяговский, верный человек Годунова. Битяговского сопровождали родственники и слуги. Между Нагими и контролером, естественно, сразу начались трения и ссоры.
В этой обстановке 15 мая 1591 года случилась непонятная история. Восьмилетний Дмитрий играл с другими мальчишками в ножички и вдруг оказался на земле с перерезанным горлом. Ударил набат, над телом собралась толпа. Нагие объявили, что царевича убили люди ненавистного Битяговского. Возмущенные угличане учинили расправу над дьяком и его людьми, причем одного из них, объявленного непосредственным убийцей (сына Дмитриевой «мамки»), растерзали прямо на глазах у обезумевшей от горя царицы, по ее приказу.
Четыре дня спустя началось следствие, которое возглавил князь Василий Иванович Шуйский, человек изворотливый и честолюбивый – Годунов знал, кому поручить такое дело.
Следствие объявило, что царевич ударил себя ножиком сам, когда корчился в припадке падучей болезни (у Дмитрия действительно была эпилепсия). Расправу с Битяговским и его людьми квалифицировали как преступный мятеж. Вдовствующую царицу насильно постригли в монахини, ее родственников посадили по темницам, уличенных в кровопролитии горожан сослали в недавно присоединенную Сибирь.
Совершенно очевидно, что следствие было политически мотивировано и тенденциозно, поэтому современники и тем более потомки к комиссии Шуйского отнеслись безо всякого доверия, да и сам князь Василий Иванович, как мы увидим, впоследствии, когда конъюнктура переменилась, заговорил совсем иначе.
Историческая версия, обвиняющая Годунова в убийстве, выглядит следующим образом (ее стройно суммирует С. Соловьев).
Сначала Дмитрия пытались отравить, но его родственники были настороже, и из этой затеи ничего не вышло. Тогда Годунову предложили воспользоваться услугами ловкого и на всё готового Битяговского, который был отряжен в Углич с единственной целью – устранить царевича. Какое-то время годуновские эмиссары выжидали и наконец выбрали момент, когда около Дмитрия из взрослых находились только женщины, причем одна из них, мамка (служанка) Волохова, участвовала в заговоре. Ее сын Осип и ударил царевича ножом, а сын и племянник Битяговского завершили дело. Кормилица пыталась спасти ребенка, но ее, осыпая ударами, отшвырнули в сторону.
Может быть, именно так всё и произошло, хоть и не очень понятно, каким образом могли быть установлены эти подробности.
В любом случае, смерть Дмитрия Углицкого выглядела таинственной и подозрительной. Массовое сознание, вообще любящее всякую конспирологию, после этого события чрезвычайно оживилось, и с этих пор, какая беда ни случись, молва начинала винить в произошедшем правителя.
Смерть царевича Дмитрия. Б. Чориков
Через год после гибели Дмитрия на пути Годунова к престолу внезапно возникло новое препятствие – у Федора родилась дочь Феодосия. Когда девочка умерла, на подозрении, конечно, оказался Борис.
Неудивительно, что и смерть совсем еще не старого, сорокалетнего Федора приписали правителю, которому-де не терпелось самому надеть царский венец. «Борис же с помощью уловок и ухищрений был причиной смерти великого государя своего Федора Ивановича и ребенка его, которого имел с женою своею – с сестрой того же Бориса», – говорится как о чем-то общеизвестном в «Дневнике Марии Мнишек» (так называются записки польского шляхтича, состоявшего в свите Марии Мнишек).
Были в адрес Бориса обвинения и явно фантастические: что он будто бы опоил каким-то «волшебным питьем» никому не нужного Симеона Бекбулатовича, марионеточного государя послеопричненских времен, и старик от этого ослеп. Умерла в монастыре Ирина, любимая сестра Бориса, – люди сочли, что и ее зачем-то погубил Годунов.
Пушкинский Борис горько сетует:
- Кто ни умрет, я всех убийца тайный:
- Я ускорил Феодора кончину,
- Я отравил свою сестру царицу,
- Монахиню смиренную… всё я!
Ответить на это можно одно: если Борис действительно приказал убить маленького царевича, всё остальное тоже вполне возможно. Для подобного злодея высокая цель – стать самодержцем и основать новую династию – должна была оправдывать любые низменные средства.
«Финик добродетели»
Противоположной крайностью является безоговорочное восхищение Годуновым, который предстает чуть ли не идеалом правителя, «цветяся аки финик листвием добродетели» (цитата из «Русского хронографа», источника начала семнадцатого столетия). Там же сказано, что Борис был «светлодушен и нравом милостив». Это не является угодничеством или лестью со стороны автора, поскольку написано уже после годуновского падения, во времена, когда прежнего царя было принято ругать и винить во всех несчастьях страны.
Подобное отношение к Борису, в отличие от противоположного, основывалось не на слухах и сплетнях, а на видимых результатах годуновской деятельности.
Апологеты Бориса все подозрения по поводу «удобных» для Годунова смертей объявляли клеветой и бездоказательными домыслами, а на самое серьезное и аргументированное обвинение, по поводу углицкой трагедии, отвечали столь же серьезно и аргументированно. Уже в недавние времена лагерь «защитников» Годунова сильно пополнился и обзавелся дополнительными доводами.
Сергей Платонов пишет, что Дмитрий не представлял особенной угрозы для всесильного Годунова даже в случае смерти царя Федора: «Если бы удельный князь Димитрий оставался в живых, его право на наследование престола было бы оспорено Ириной. Законная жена и многолетняя соправительница царя Ирина, разумеется, имела бы более прав на трон, чем внезаконный припадочный царевич из «удела».
Того же мнения придерживается другой выдающийся историк Г. Вернадский, пришедший к выводу, что смерть царевича была случайной.
Замечательный знаток эпохи Р. Скрынников, изучив все имеющиеся материалы дела, выстраивает убедительную версию, которая оправдывает Бориса.
Вкратце она выглядит так.
Материалы следствия показывают, что один лишь Михаил Нагой, дядя царевича, упорно твердил об убийстве, хотя сам не был свидетелем происшествия и, согласно опросу других очевидцев, был в то время «мертв пиян». Другой дядя, Григорий Нагой показал, что все «почали говорить, неведомо хто, что будто зарезали царевича»; еще один Нагой, Андрей Федорович, – что «царевич лежит у кормилицы на руках мертв, а сказывают, что его зарезали, а он того не видел, хто его зарезал». Непосредственные свидетели, малолетние товарищи Дмитрия по игре в ножички, рассказали, что «играл-де царевич в тычку ножиком с ними на заднем дворе и пришла на него болезнь – падучей недуг – и набросился на нож».
Мамка Василиса Волохова, которую называют годуновской шпионкой и участницей заговора, как выяснил Скрынников, вовсе не была прислана в Углич правителем, а состояла при царевиче с давних пор. Царица сама не видела, как погиб сын и, колотя поленом мамку, виновную в недогляде, первая, непонятно с чего, закричала, что Дмитрия зарезал сын Волоховой. С этого и начался кровавый мятеж.
Конечно, весьма вероятно, что комиссия Шуйского вела расследование однобоко, давила на свидетелей, фальсифицировала протоколы и т. д. Однако помимо документов имеются и другие доводы, логические, которые развенчивают миф о «выгодности» убийства для Годунова.
Во-первых, в то время все еще надеялись, что Федор и Ирина, которым было по 34 года, произведут потомство (и вскоре действительно родилась дочь).
Во-вторых, даже при ранней смерти царя Годунов мог и дальше править от лица царицы-сестры. Ему некуда было торопиться, устраняя весьма гипотетического соперника.
В-третьих, если бы началась борьба за трон, у слабого клана Нагих не было никаких шансов на победу – в Москве имелись куда более сильные боярские партии, тоже породненные с царским домом.
Наконец, в-четвертых, очень уж странно был выбран момент для столь скандального преступления: на севере шла тяжелая война со Швецией, на юге готовился к нашествию крымский хан. Если Годунов и планировал убийство царевича, это можно было бы сделать в менее критической ситуации, без риска добавить к внешним проблемам внутренние.
В общем, по мнению немногочисленных, но авторитетных сторонников годуновской невиновности, Борису не должны были являться «мальчики кровавые в глазах». Если же снять с Годунова вину в убийстве восьмилетнего ребенка, этот исторический деятель сразу предстает в совершенно ином свете: «финик» не «финик», но, пожалуй, один из самых симпатичных правителей в отечественной истории.
Угличское следственное дело. 1591 г.
Приняв страну разоренной, травмированной, униженной поражениями, Борис сумел привести дела в более или менее сносное состояние и даже вернуть территории, утраченные Иваном Грозным. Проблемы начались лишь в самый последний период – и, как будет показано ниже, не по вине Годунова. «Он правил умно и осторожно, и четырнадцатилетнее царствование Федора было для государства временем отдыха от погромов и страхов Опричнины», – пишет Ключевский.
Непредвзятые современники, оставившие потомкам свои записки, вспоминали Бориса с уважением. Князь Катырев-Ростовский пишет, что покойный «державе своей много попечения имел и многое дивное о себе творяще»; ему вторит один из первых отечественных историков Авраамий Палицын (нач. XVII в.): «Царь же Борис о всяком благочестии и о исправлении всех нужных царству вещей зело печашеся».
Еще удивительнее читать похвалы Годунову во «Временнике», сочинении дьяка Ивана Тимофеевича Семенова (Ивана Тимофеева), который очень не любит Бориса, называет «рабоцарем» и усердно пересказывает про него все злые слухи. «…Он много заботился об управлении страной, имел бескорыстную любовь к правосудию, нелицемерно искоренял всякую неправду…; во дни его домашняя жизнь всех протекала тихо, без обид…; он был крепким защитником тех, кого обижали сильные, вообще об утверждении всей земли он заботился без меры…; всякого зла, противного добру, он был властный и неумолимый искоренитель, а другим за добро искренний воздаятель», – перечисляет дьяк (цитирую перевод на современный язык), приходя к выводу, который, кажется, ставит его в затруднение: «И то дивно, что хотя и были у нас после него другие умные цари, но их разум лишь тень по сравнению с его разумом, как это очевидно из всего». (Объяснение этому парадоксу автор в конце концов находит в том, что Борис «от младых ноготь» состоял при хорошем царе Федоре и, должно быть, «навыкнул благу».)
Для той жестокой эпохи Годунов отличался поразительной гуманностью. Он не любил проливать кровь и делал это лишь по крайней необходимости. Одерживая верх над политическими врагами, даже самыми непримиримыми, не отправлял их на плаху, а ограничивался ссылкой или «политической казнью» – пострижением в монахи. При этом Борис еще обладал редким для правителя даром ценить в подчиненных деловые качества, а не личную преданность – именно этим объясняется то, что он, бывало, возвращал из ссылки своих явных недоброжелателей вроде Богдана Бельского или Василия Шуйского и доверял им важные государственные дела.
Еще экзотичней выглядела заботливость Годунова о простом народе, благом которого никто из правителей раньше не интересовался. Венчаясь на царство, новый царь произнес удивительную фразу: «Бог свидетель сему, никто же убо будет в моем царстии нищ или беден!». Впоследствии он по мере сил старался выполнять эту клятву: оказывал помощь погорельцам и голодающим, трудоустраивал безработных, впервые построил в Москве богадельни для обездоленных. Ворчливый дьяк Иван Тимофеев признаёт, что Борис был «требующим даватель неоскуден, к мирови в мольбах о всяцей вещи преклонитель кротостен, во ответех всем сладок, на обидящих молящимся беспомощным и вдовицам отмститель скор».
В довершение портрета второго, «благостного» Годунова следует прибавить, что этот человек был образцом нравственности в личной жизни: верным мужем, заботливым отцом и врагом «богомерзкого винопития» (вероятно, юность, проведенная в Александровской слободе, привила Борису отвращение ко всякого рода безобразиям).
Совмещая несовместимое
Соединить вместе два столь разных образа, черный и белый, совсем не просто. Очевидно, судить следует не по тем качествам, которые приписывают Годунову, с одной стороны, его критики и, с другой, его сторонники, а по поступкам и результатам правления этого государя.
Начнем с самого непростого: с углицкого инцидента.
Тут, пожалуй, есть противоречие между неправдоподобностью версии о том, что царевич сам «покололся ножом», и очевидным неудобством политического момента, которое Годунов выбрал для убийства (если это было убийство). Возможно, прав Ключевский, предположивший, что преступление «подстроено было какой-нибудь чересчур услужливой рукой, которая хотела сделать угодное Борису, угадывая его тайные помыслы, а еще более обеспечить положение своей партии, державшейся Борисом». Истории известно множество случаев, когда чересчур ревностные или честолюбивые слуги устраняли врагов своего господина безо всякого приказа, уверенные, что их усердие и догадливость будут вознаграждены. Зная нелюбовь Годунова к кровопролитию, даже когда речь шла о лютых ненавистниках, трудно поверить, что он распорядился убить ребенка.
Разумеется, Борис не был «фиником добродетели». Это был прагматик до мозга костей, ловкий интриган и манипулятор, однако по уровню и масштабности мышления он опережал свою среду и свое время. Годунов очень хорошо понимал, что после бесчинств и хаоса Опричнины страна истосковалась не только по законности, порядку, покою, но и по приличности – и при дворе как царя Федора, так и царя Бориса неукоснительно соблюдались чинность, степенность, сугубая богобоязненность.
Правитель был в высшей степени наделен настоящим государственным умом – этого не оспаривают даже его враги, но еще больше в нем было хитрости, выработанной за долгие годы придворного маневрирования. Он отлично умел втираться в доверие, притворяться, лицедействовать; знал, когда нужно выдвинуться на первый план, а когда выгоднее уйти в тень; в зависимости от ситуации умел проявлять и суровость, и милосердие. Не будучи по природе жесток и кровожаден, Борис очень неохотно предавал смерти людей знатных, но довольно легко казнил простолюдинов – ценность человеческой жизни определялась социальным положением, что, впрочем, было совершенно в характере эпохи.
Серьезным недостатком Годунова было полное отсутствие полководческих талантов (в «Хронографе» сказано: «Во бранех же неискусен бысть»), что, как мы увидим, привело к серьезным проблемам в войне со шведами. Правда, впоследствии, наученный горьким уроком, Годунов сам войска в бой не водил.
Все или почти все авторы упрекают Бориса в лживости, алчности и маниакальной подозрительности. Однако первое обвинение звучит несколько по-детски (много ли в истории было правдивых правителей и чем они закончили?); второе утратило смысл после того, как Годунов стал хозяином всей страны; третье обвинение справедливо – но у царя Бориса имелись более веские, чем у Грозного, причины для подозрительности.
Сведения о культурном и образовательном уровне Годунова противоречивы. Дьяк Тимофеев пишет, что Борис первый из русских царей «не книгочий бысть», а некоторые современники-иностранцы сообщают, что правитель был вовсе неграмотен. Известно также, что Годунов любил окружать себя чернокнижниками и «чародейками», причем в последние годы жизни эта страсть дошла до крайности – царь будто бы не принимал никаких решений, пока не обратится к прорицателям.
Однако в ту пору мистическими материями – алхимией, астрологией и т. п. – увлекались многие европейские монархи, даже самые просвещенные, а суеверие было в порядке вещей. Неверны и слухи о годуновской неграмотности: сохранилась собственноручная запись молодого Бориса, сделанная небыстрым, но вполне уверенным почерком. Неначитанный человек вряд ли мог быть красноречивым оратором, а все, кому доводилось слушать речи Годунова, поражались его риторическому искусству.
В конце концов, не столь существенно, был ли сам Борис человеком образованным (вряд ли, при опричном воспитании). Важно, что он очень хорошо сознавал важность просвещения и всячески пытался развивать на Руси знание. Это стремление, вероятно, объяснялось не идеализмом, а сугубо практическими соображениями. К концу XVI века страна сильно отставала от бурно развивавшегося Запада в научном и техническом отношении.
Автограф Бориса Годунова
Годунов активно приглашал в Россию иностранцев: коммерсантов, мастеров, врачей. То, что Бориса окружали только нерусские лейб-медики и личная охрана из иностранных наемников, видимо, объяснялось недоверием к собственным придворным (еще раз скажу – вполне оправданным), но Годунов этим не ограничивался, он пытался приобщить к достижениям европейской цивилизации всю страну. Правда, эти усилия по большей части оказались безрезультатны.
Намерение Бориса открыть в Москве нечто вроде первого университета или академии, где преподавали бы приглашенные из-за границы профессора, натолкнулось на упорное сопротивление духовенства, оберегавшего юношество от иноверческих соблазнов – точно так же, как незадолго перед тем к царице не пустили английскую акушерку.
Царь придумал, как вывести учащихся из-под церковной опеки: отправил «робят» (молодых дворян) учиться в Германию, Австрию, Францию и Англию – точно так же, как век спустя это станет делать Петр I. Всего было послано 18 человек. К сожалению, возвращаться домой набравшиеся иноземной премудрости «робята» не пожелали. Конрад Буссов пишет в 1613 году: «Они легко выучили иноземные языки, но до настоящего времени из них только один вернулся в Россию – тот, которого Карл, король шведский, дал в толмачи господину Делагарди. Его звали Димитрий. Остальные не пожелали возвращаться в свое отечество и отправились дальше по свету». Главная причина невозвращенчества, наверное, заключалась в том, что к этому времени Годунова уже не стало, в России началась гражданская война, всё иностранное стало восприниматься враждебно, и ученых умников вряд ли ждал на родине радушный прием.
Подытоживая разноречивые отзывы о личности Бориса Годунова, следует признать, что это в любом случае был человек яркий, сильный, щедро наделенный талантами.
И всё же в 1584 году, сразу после смерти Ивана IV, мысль о том, что Годунов может стать царем и основать новую династию, показалась бы совершенно фантастической.
Взошедший на престол Федор был молод и, несмотря на неспособность управлять, вполне способен произвести потомство.
На худой конец, если потомства не будет, имелся Дмитрий Углицкий, пускай сомнительного происхождения, но всё же царский сын.
Кроме того, несмотря на опричные репрессии, сохранилось несколько породненных с царским домом аристократических родов, про которые в пушкинской драме «Борис Годунов» говорится: «Легко сказать, природные князья – природные, и Рюриковой крови».
Как же произошло, что худородный молодой боярин, не прославившийся ни ратными подвигами, ни государственными деяниями, оказался сначала всемогущим диктатором, а затем и государем, на что у него не было ни прав, ни, казалось бы, шансов?
Один из регентов – правитель – царь
Борьба за первенство
При том «тотальном» самодержавии, которое всю жизнь строил Иван IV, смерть монарха, высшего и единственного источника принятия решений, не могла не вызвать разлада всей государственной конструкции, к тому же Грозный мало заботился о том, что будет после него, и, кажется, не оставил завещания (во всяком случае, оно не сохранилось). Умирая, царь вроде бы вверил своих сыновей, один из которых был слабоумен, а другой младенец, попечению ближайших сановников, и в российской исторической традиции эту группу вельмож принято называть регентским, или опекунским, советом, однако его формат и даже состав в точности неизвестны.
В совет несомненно входили Иван Федорович Мстиславский, знатнейший из князей, правнук Ивана III, и знатнейший из старого московского боярства Никита Романович Захарьин-Юрьев (его часто именуют Никитой Романовым, поскольку это основатель династии Романовых), царев дядя. Касательно трех других «опекунов» не вполне ясно, были ли они назначены в совет по воле умирающего либо же вследствие своей активности и влиятельности. Герой псковской обороны князь Иван Петрович Шуйский был самым известным в стране военачальником, и его участие в высшем органе власти выглядит вполне естественным. Еще двое регентов были фаворитами скончавшегося государя: боярин Борис Годунов, сильный только своей близостью к новой царице, и оружничий Богдан Бельский, по-видимому (достоверно это неизвестно), представлявший интересы маленького Дмитрия.
Скорее всего, это странное «политбюро» составилось импровизированно, само собой. Схватка за первенство внутри него была совершенно неизбежной и началась сразу же.
Годунов здесь был не на первых и даже не на вторых ролях. Его родство с царицей не имело особенной важности – не то что Ирина, но и ее муж никакой реальной силой не обладали.
За Иваном Мстиславским стояла партия бывших удельных, за Никитой Захарьиным – партия московских бояр, за Иваном Шуйским – боевые соратники и мощный клан Шуйских. Участие в совете двух любимцев мертвого царя, незнатных, молодых, происходивших из ненавистной Опричнины, казалось делом временным.
В этой ситуации Годунов и Бельский повели себя по-разному: первый ушел в тень и занял выжидательную позицию, второй ринулся напролом.
У Богдана Бельского, вероятно, и не имелось иного выхода. При решении вопроса о престолонаследии участь младших братьев бывала незавидна; попечитель Дмитрия не мог не разделить судьбу своего подопечного, если бы того оттерли от престола.
Это, собственно, и произошло, причем сразу же, чуть ли не в первый день по смерти Грозного. Прежде чем начать выяснять отношения между собой, старшие члены совета сплотились вокруг Федора – представителей старой знати объединяла неприязнь к Нагим, родственникам вдовствующей царицы Марии. Всех их, вместе с младшим царевичем, отправили в ссылку, в Углич. Борис Годунов, разумеется, был на стороне Федора, так что Бельский оказался в одиночестве, но не сдался.
«Регентский совет». И. Сакуров
Это был человек энергичный, смелый, авантюрного склада. Пользуясь должностью оружничего, начальника царских арсеналов, он попробовал устроить военный переворот: привлек на свою сторону столичный стрелецкий гарнизон и занял Кремль.
И здесь произошло нечто беспрецедентное. На Пожаре, то есть на Красной площади, собралась огромная толпа горожан. Народ ворвался в крепость, разогнал стрельцов и чуть не разорвал Бельского на части. Неудавшийся диктатор был арестован и отправлен в ссылку (откуда будет впоследствии возвращен Годуновым и еще не раз появится на страницах нашего повествования).
Эпизод народного восстания, произошедшего в начале апреля 1584 года, очень важен для дальнейшей русской истории и заслуживает отдельного разговора.
Произошло нечто в высшей степени удивительное. Иван Грозный много лет подвергал своих подданных чудовищным репрессиям, и все покорно терпели, не смея пикнуть. Казалось, бунтарский дух в народе начисто вытравлен. И вдруг, всего через две недели после смерти тирана, москвичи решительно вмешиваются в спор о власти, как если бы участие народа в политике было чем-то обычным и привычным. Очень странно.
Многие историки объясняют внезапную активность горожан закулисной работой Годунова, который подослал в народ своих агитаторов и «крикунов». Предположение это весьма правдоподобно, поскольку в дальнейшем Годунов будет не раз использовать метод тайного манипулирования толпой – можно сказать, это станет его «фирменным стилем».
Так – скорее всего, по почину Годунова – в русскую политическую жизнь надолго, на целое столетие, входит новый важный элемент: московская «площадь» как олицетворение «народной воли». Возникает традиция при кризисе высшей власти апеллировать к столичному плебсу, который будет «выкрикивать» имена новых царей, будет свергать, а то и убивать временщиков и вельмож.
Этот феномен для Руси был не новым и восходил к памяти о временах древнего «веча», последние оплоты которого, Новгород и Псков, исчезли относительно недавно. Однако в условиях жестко централизованного государства политическую роль могло играть только население столицы – сосредоточения власти и в то же время самого уязвимого ее пункта. Попросту говоря, кто контролировал Москву, контролировал всю страну.
Конечно, не следует обольщаться подобным положением дел, ибо к демократии и народному волеизъявлению оно не имело никакого отношения. «Площадью» почти всегда манипулировала чья-то закулисная и небескорыстная воля – основы этих технологий разработал Годунов, выпустив из бутыли джинна, который погубит его династию. В XVII веке в Москве появятся настоящие мастера натравливать толпу на политических оппонентов.
Скоро выяснится, что этот инструмент для государства небезопасен. Почувствовав свою силу, московское население иногда начнет устраивать мятежи не по чьей-то указке, а самопроизвольно, под воздействием ухудшившихся условий жизни или просто поддавшись каким-нибудь нелепым слухам. Такие бунты, бесцельные и кровавые, будут сотрясать все государственное здание. Одна из причин, по которым Петр в 1713 году перенес столицу на новое место, – страх перед московской «площадью».
Но вернемся к ситуации, сложившейся в «регентском совете» после исключения из него Бельского. Годунов сохранил и даже усилил свои позиции, но все равно оставался самым младшим и самым слабым из членов этого ареопага. В таком положении, однако, были и свои плюсы: молодого боярина не считали самостоятельной величиной, не принимали всерьез и потому не боялись.
Борис и не претендовал на первенство. Он старался поддерживать хорошие отношения с недалеким князем Мстиславским, которого величал «отцом», политически же сблизился с боярской партией, став ближайшим помощником Никиты Романова. Тот был дядей слабоумного царя, Годунов – братом умной царицы, и вместе они представляли собой большую силу, хотя, как уже было сказано, Борис играл в этой коалиции вспомогательную роль.
Однако довольно скоро, меньше чем через полгода, пожилой Никита Романов вышел из игры – его хватил удар, после которого боярин, по свидетельству Горсея, «внезапно лишился речи и рассудка, хотя и жил еще некоторое время».
Положение ближайшего родственника и друга царской семьи отныне единолично занимал Борис, но у него не было такой поддержки, как у Романова. К тому же теперь остальные «регенты» стали считать Годунова нешуточной для себя угрозой и перешли к враждебным действиям. Хитрые Шуйские настроили против Бориса князя Мстиславского, подговорив его убить конкурента, сами же остались в стороне.
Но Годунов был готов к подобному повороту событий. К этому времени он называл «отцом» уже не Мстиславского, а главного думного дьяка Андрея Щелкалова, очень ловкого и опытного администратора, за которым стояла собственная влиятельная партия – чиновничья.
Переиграть таких хитрых соперников в закулисных интригах Иван Мстиславский, конечно, не мог. Князя обвинили в заговоре: он-де собирался заманить к себе Годунова на пир и там умертвить. Справедливо было обвинение или нет, большого значения не имело. Главное, что царь с царицей поверили, и постриженный в монахи Мстиславский отправился из Москвы в дальний Кириллов монастырь, где скоро умер (одна из длинной череды удобных Годунову смертей).
Теперь на пути Бориса к безраздельной власти остались только Шуйские, более серьезные противники. Старый воин Иван Петрович был, так сказать, лицом этой партии, но среди Шуйских имелись мастера, способные соперничать с Годуновым в интриганстве.
Действовали они расчетливо и неспешно. Понимая, что царица в любом случае будет за брата, Шуйские задумали развести Ирину с мужем, что решило бы и проблему Годунова. У Шуйских было немало сторонников: и часть аристократии, и богатое купечество, и многие горожане, а самого ценного союзника они приобрели в лице митрополита Дионисия, который по своему сану мог решить дело о государевом разводе. Казалось, что слабовольному Федору против такого напора не устоять.
Однако Борис как свой человек в царском доме хорошо знал, что любовь к жене – единственное, от чего Федор никогда не отречется, и просто выжидал, предоставив врагам полную свободу действий.
Шуйские предприняли атаку на царицу, подав Федору челобитье о разводе с бездетной Ириной, причем под петицией подписались многие бояре и москвичи, а митрополит ходатайство поддержал. И тут кроткий самодержец, к всеобщему изумлению, разъярился. Податели челобитной попали в немилость.
У Годунова уже были наготове показания свидетелей о якобы готовившемся заговоре Шуйских. Царь не стал возражать, чтобы строптивцев (а может быть, и изменников) арестовали. Не теряя времени, Борис взял под стражу всех видных деятелей враждебной группировки. Двое самых опасных – Иван Петрович и Андрей Иванович Шуйские – скоро умерли в заточении, причем, как говорили, не своей смертью.
В «Царском титулярнике» (XVII в.) с его условностью изображения Фёдор Иванович и Борис Годунов выглядят почти близнецами – это, собственно, и было продолжением все той же политической эпохи
Заодно с устранением последнего остававшегося «регента» Борис провел еще одну операцию, не менее важную: добился того, что Федор согласился снять митрополита Дионисия, скомпрометированного участием в деле о разводе. В декабре 1586 года на ключевую должность главы русской церкви Годунов продвинул ростовского архиепископа Иова, своего преданного сторонника.
Таким образом, к исходу 1586 года Борис получил контроль и над царским домом, и над церковью, что сделало его фактическим правителем страны.
К тому времени он давно уже захватил еще один рычаг подлинной власти, не менее важный: государственные финансы. Собственно говоря, это первое, с чего прагматичный Годунов начал свой путь в диктаторы.
Еще в декабре 1584 года он инициировал большую ревизию казенного (ведавшего казной) ведомства, которым управляло влиятельное семейство Головиных, сторонников Мстиславского и Шуйских. Обнаружились огромные злоупотребления, что сильно скомпрометировало враждебную Годунову партию. Он получил возможность назначить на место главного казначея своего человека и отныне распоряжался всеми доходами и расходами страны.
Кроме того, очень хорошо понимая силу денег в политической борьбе, Годунов постоянно увеличивал свое личное состояние, так что через несколько лет стал одним из богатейших, а может быть, и самым богатым человеком в стране.
Царские щедроты и милости сыпались на него непрекращающимся потоком. Благодаря сестре он всё время получал новые пожалования и вотчины. Его титулование постепенно делалось пышнее и длиннее, в конце концов он стал именоваться так: «государю великому шурин и правитель, слуга и конюший боярин и дворовый воевода и содержатель великих государств, царства Казанского и Астраханского».
Годунов получил доходы с Твери, Рязани, Торжка и нескольких волостей; пастбища вдоль Москвы-реки протяженностью в семьдесят километров; сборы с московских бань (источник немалой прибыли); выгодный экспорт поташа, вывозимого в Англию.
Очень усилились и родственники Бориса.
Важнейшую должность дворецкого (главы государева двора и всего имущества) занимал Григорий Васильевич Годунов; Степан Васильевич Годунов ведал дипломатией; Дмитрий Иванович Годунов стерег западную границу, будучи новгородским наместником; Иван Васильевич Годунов руководил Разрядным приказом; всё большее значение приобретал Семен Никитич Годунов, занимавшийся тем, что сегодня назвали бы «государственной безопасностью».
Современники писали, что клан Годуновых был способен вывести в поле собственную армию в сто тысяч человек. Это наверняка преувеличение, однако известно, что личный ежегодный доход Бориса составлял астрономическую сумму в 93 700 рублей (для сравнения: вся Москва с областью приносила в государственную казну около сорока тысяч в год).
С 1587 года Борис превращается в полновластного правителя страны. «Его мало назвать премьер-министром, – пишет Ключевский, – это был своего рода диктатор». Именно так воспринимали Годунова и за границей, не придавая царю Федору никакого значения.
Смерть номинального самодержца (1598) изменила лишь титул Бориса, но не объем его власти.
Избрание на царство
Тем не менее это событие – превращение диктатора в царя – было для отечественной истории чем-то небывалым. Помимо того что этот эпизод очень интересен сам по себе, он еще и стал важной вехой в эволюции российской государственности, дав старт эпохе не «богоданных», а «избранных» монархов.
Одно дело – править страной от имени царя (такое бывало и раньше, в малолетство Ивана IV), и совсем иное – самому стать царем. При полубожественной высоте, на которую московский государь вознесся со времен Ивана III и в особенности при Иване Грозном, сама идея казалась невозможной, кощунственной.
Однако со смертью бездетного Федора Ивановича впервые за всё время существования Руси правящая династия пресеклась. Самодержавие без самодержца существовать не могло – значит, нужно было откуда-то взять нового царя.
Как такое бывает, никто не знал. Равнодушный к земным делам Федор Первый никаких распоряжений не оставил. Патриарх и бояре допытывались у умирающего государя, кому он «прикажет царство, царицу и нас, сирот»? Федор прошептал, что на всё воля Божья, и больше от него ничего не добились. 7 января 1598 года царь испустил дух.
Бояре в тот же день присягнули женщине – царице Ирине. Государынь на Руси не бывало со времен полулегендарной княгини Ольги, но оставаться совсем без монарха было невообразимо и страшно.
Однако вдова твердо заявила, что желает удалиться от мира и постричься в монахини. Она не соглашалась быть и номинальной царицей, оставив управление государством брату, как это было при Федоре. Справив девятый день по смерти мужа, Ирина переселилась в ближний Новодевичий монастырь и постриглась, приняв имя инокини Александры.
Не приходится сомневаться, что Ирина действовала по указке Бориса, который решил, что настало время надеть царский венец. Вряд ли дело было в жажде власти – она и так принадлежала Годунову; непохоже и что он руководствовался честолюбием, мало свойственным этой прагматической натуре. Вероятнее, что за время фактического управления страной Борис хорошо усвоил природу русской государственности, при которой власть непременно должна быть осенена сакральностью, а ее может дать лишь царский титул.
Знать и патриарх не возражали против того, чтобы Борис стал царем. Они били об этом челом и самому правителю, и царице – но Годунов упорно отказывался, что воспринималось современниками (а впоследствии большинством историков) как фальшивая и ненужная игра. Всем ведь и так было ясно, чем закончатся эти запирательства.
Однако Борис заупрямился не на шутку. Он тоже, вслед за сестрой, переехал в Новодевичий монастырь и перестал заниматься текущими делами. Государственный корабль остался без кормчего.
Борис Годунов и его сестра Ирина. Миниатюра из «Жития митрополита Алексея»
Может показаться, что, отказавшись от короны и выпустив из рук кормило, Годунов очень рисковал. В конце концов, пресеклась лишь старшая ветвь Рюриковичей, но имелись и младшие – те же Шуйские, несмотря на все гонения остававшиеся родом богатым и влиятельным. Старший из бояр, князь Федор Мстиславский (сын покойного «регента» Ивана Мстиславского), происходил из венценосного литовского рода Гедиминовичей, почитавшегося на Руси почти так же, как Рюриковичи. К тому же князь приходился праправнуком Ивану III. Еще одним видным представителем знати был Федор Романов (сын другого «регента», Никиты Романова), двоюродный брат покойного царя.
Однако на самом деле к 1598 году власти Годунова уже ничто не угрожало. Вопреки известному зачину пушкинской драмы, где князья Шуйский и Воротынский подумывают об альтернативе Борису, никто из первых вельмож государства, кажется, и не помышлял о троне.
Годунов правил страной так давно и так успешно, что все привыкли к заведенному порядку вещей и не хотели его менять. Диктатор мог спокойно на время отойти от дел – всё управление находилось под контролем его многочисленных родственников и слуг. В период бесцарствия главной фигурой стал патриарх, но он никак не мог занять престол, к тому же преосвященный Иов был одним из самых верных соратников Годунова.
«Скромность» правителя историки обычно объясняют тем, что бояре не возражали против воцарения Бориса, но добивались, чтобы он «целовал крест» на некоей грамоте, ограничивающей его права, а Годунов делать этого не хотел и тянул время, зная, что оно работает в его пользу – страна не могла долго оставаться без царя, и выбора у бояр всё равно не было. Следует сказать, что Борис понимал суть русского государства лучше, чем аристократия: самодержец, чьи права ограничены, – оксюморон; такая ситуация неминуемо привела бы к кризису власти.
Действовал Годунов очень ловко и изобретательно.
Сразу после того как правитель заперся в Новодевичьем монастыре, один из его близких помощников дьяк Василий Щелкалов потребовал у собравшегося в Кремле народа присягнуть Боярской думе. Трюк с «народными крикунами», опробованный во время мятежа Бельского, пригодился вновь: в толпе громко закричали, что не хотят боярского правления, а хотят Бориса Федоровича.
Патриарх, другой участник годуновского замысла, возглавил массовое шествие к монастырю – просить Бориса согласиться, а царицу Ирину – уговорить брата. Годунов вышел к представителям и сказал, что ему, убогому, никогда и в голову не приходило помышлять о царском венце. Пускай-де соберутся лучшие люди со всей страны, человек по восемь-десять от каждого города, и сообща решат, кому быть государем.
Так пригодилась традиция земских соборов, полвека назад введенных «Избранной радой» и впоследствии низведенных Грозным до положения бессмысленной декорации.
После сороковин, уже в середине февраля, в Москву съехались «выборные»: около сотни духовных лиц, во всем покорных патриарху; человек двести придворных и приказных, обязанных своим положением Годунову; полторы сотни дворян и купцов; полсотни простых горожан (очевидно, для «народности») и десятка полтора бояр, которые при подобном соотношении сил мало что могли сделать.
Открыл собор Иов, задав делегатам вопрос: кому на великом преславном государстве государем быть? – и тут же сам на него ответил, что лично у него, у всех церковных иерархов, бояр, дворян, приказных, купцов и вообще у всех православных христиан единодушное убеждение «мимо государя Бориса Федоровича иного государя никого не искать и не хотеть». После такого зачина обсуждать было нечего. Выборы царя закончились, не начавшись.
Годунов отказался и теперь, но это была уже скорее дань русским традициям, согласно которым перед согласием полагалось долго смущаться и отнекиваться.
В городе три дня шли молебны о том, чтоб Господь смягчил упорство Бориса. Пошли крестным ходом к монастырю, но Годунов не согласился и на второй раз. Просить полагалось троекратно.
Наконец, 21 февраля перед Новодевичьим собрали (а может быть, согнали) огромную толпу, Иов торжественно принес чудотворную икону и стал грозить Борису, если тот не прекратит упрямиться, отлучением от церкви. За стенами громко стенал и рыдал народ – злые языки рассказывали, что за должным изъявлением всеобщей скорби следили специальные приставы, по чьему приказу все повалились на колени и завопили еще громче, когда царица подошла к окну кельи. Тут, согласно официальной версии, сердце Ирины-Александры дрогнуло, и она присоединилась к просящим. Годунов, тоже разрыдавшись, покорился Божьей и народной воле.
После нескольких дней, которые полагалось провести в благочестивых молитвах, 25 февраля 1598 года Годунов торжественно вернулся в Москву.
Смысл – с точки зрения потомков – неприличного и насквозь фальшивого лицедейства с «выборами» был гораздо глубже, чем может показаться.
Как уже было сказано, Годунов очень хорошо понимал, что без сакрализации власти самодержавие существовать не может. Законному наследнику статус «помазанника Божия» доставался по праву рождения, то есть «от Господа». У Бориса подобной мистической опоры не было, поэтому понадобилась легитимизация иного рода – юридическая, для чего и созвали земский собор. Но не хватило и этого. Раз нельзя было стать царем «от Бога», пришлось стать царем «от народа». Вот зачем был нужен спектакль с огромной массовкой, просьбами, рыданиями и многократными демонстрациями скромности. Годунов занял трон на весьма необычном для той эпохи основании – «по воле народа». (Мы увидим, насколько хрупок и ненадежен оказался этот «мандат»).
Вся история с «избранием» Годунова на царство, по сути дела, являлась замечательно разработанной и проведенной политтехнологической операцией, тем более удивительной, что учиться Борису было не у кого – все приемы он изобретал сам, впервые.
Операцию эту, отнюдь не закончившуюся 25 февраля, можно разделить на несколько этапов.
На первом нужно было вызвать у бояр и в народе панику отъездом царицы и правителя в монастырь, то есть сымитировать кризис власти, которого на самом деле не было: все приказы и ведомства работали, как обычно. Это была подготовка общественного мнения к идее об апелляции к Борису. Использовались безошибочные в нервной общественной ситуации доводы: «коней на переправе не меняют», «от добра добра не ищут», «не вышло бы хуже» и прочее. Чем упорнее отказывался Борис, тем сильнее становился всеобщий страх перед утратой стабильности и нарушением привычного порядка вещей.
Затем возникла инициатива с земским собором, на которую все охотно согласились, потому что был это выход из зашедшей в тупик ситуации.
Делегаты на судьбоносную ассамблею хоть и назывались «выборными», но не выбирались, а отбирались – явно не произвольным образом. Это тоже новация, которой в России будет суждена долгая жизнь. Иностранные очевидцы рассказывают, что и Борис, и его сестра в траурный сорокадневный период не сидели сложа руки, а тайно встречались с представителями разных сословий, рассылали гонцов по городам; Иов тем временем «обрабатывал» иерархов.
Земский собор и «хождения» москвичей к Новодевичьему монастырю обеспечили Борису юридическую и «общественную» легитимизацию, но вряд ли произвели впечатление на аристократию, отлично видевшую подоплеку всей истории и способную к реваншу. И тут Годунов прибегает к еще одной хитроумной уловке, которая заставляет боярство окончательно перед ним склониться.
Через месяц после превращения правителя в царя вдруг пришла весть о том, что на Русь идет огромная крымская орда. Борис немедленно объявил, что сам поведет войско против врага. Родовитые бояре получили видные должности в армии, что, с одной стороны, было почетно, а с другой заставило их беспрекословно повиноваться главнокомандующему. В лагерь под Серпуховым собралось всё дворянское ополчение – и новый царь получил возможность предстать перед страной во всей мощи и всем великолепии. Мобилизация войска – это еще и впечатляющая демонстрация силы (функция, которую в позднейшие времена будут исполнять военные парады). Никакие татары на Русь не шли, тревога оказалась ложной, а скорее всего специально инспирированной, но для утверждения на престоле трудно было изобрести что-то более эффективное. Внешняя угроза – отличное средство для нейтрализации внутреннего недовольства; Годунов – первый, кто так искусно и, прямо скажем, бессовестно применил на практике это безотказное «ноу-хау».
Во время стояния под Серпуховым новый царь задействовал еще один мощный инструмент влияния, которым затем пользовался постоянно. Будучи не «богоданным», а «народным» монархом, он не мог, подобно Грозному, править только через страх; Борис в гораздо большей степени зависел от популярности среди населения, прежде всего – дворянства, опоры престола. Прибытие в лагерь отрядов со всей Руси дало Годунову возможность привлечь служилых людей на свою сторону. Он щедро угощал и одарял их, милостиво разговаривал и, в общем, всем очень понравился.
Постояв на Оке столько, сколько требовалось для укрепления авторитета, Борис объявил, что татары не посмели напасть на Русь, устрашенные ее могуществом, и триумфально вернулся в Москву во всей красе главнокомандования, будто одержал грандиозную победу.
На страну посыпался поток щедрот, которые должны были вселить в народ любовь к новому государю, пусть не «божественному», но зато справедливому и доброму.
Царь на год освободил крестьян от податей, а инородцев от дани. На два года избавил купцов от пошлин. Велел закрыть кабаки, спаивавшие простолюдинов. Выдал пособие вдовам и сиротам. Выпустил из тюрьмы узников и простил опальных. Он даже – нечто неслыханное – пообещал в течение пяти лет не применять смертной казни.
1 сентября 1598 года (по русскому календарю это был первый день нового 7107 года) Борис торжественно венчался на царство.
Казалось, что на Руси после и так, в общем, неплохой эпохи теперь вовсе наступит земной рай.
Русь при Годунове
Страна залечивает раны
За исключением временных послаблений и льгот, дарованных народу в 1598 году, никаких перемен во внутренней и внешней жизни страны с воцарением Бориса не произошло. Он продолжал править так же, как раньше, с 1587 года, когда, одолев конкурентов, взял всю власть в свои руки, поэтому с политической и экономической точки зрения продолжалась всё та же годуновская эпоха.
Главной государственной заботой Бориса с самого начала был выход из тяжелого кризиса, к которому привел Русь Иван Грозный. Хозяйство, управление, финансы, армия, демография – после долгих лет войны, террора и произвола всё находилось в ужасающем состоянии. Основа государства, дворянство, было так ослаблено и разорено, что сразу после смерти Ивана IV из-за «великой тощеты воинским людем» пришлось поддерживать их за счет дополнительного налогообложения церковных владений – больше средств добыть было неоткуда.
Став правителем, Годунов развил энергичную деятельность. Он привел в несколько больший порядок аппарат управления – самое слабое место «второго» российского государства. Бедой административной и судебной системы была вездесущая коррупция, которая в предыдущее царствование распространилась сверху донизу. В борьбе с этой тяжелой болезнью Борис, по выражению Ключевского, «обнаруживал необычную отвагу». Теперь уличенного взяточника подвергали суровому штрафу и позорному наказанию: вешали на шею мешок с полученной мздой и возили по улицам, лупя плетью. Понятно, что одной лишь строгостью коррупцию искоренить невозможно; современники рассказывают, что взяточники быстро приспособились к новым условиям и стали прибегать к разным ухищрениям (например, брали подношение не в открытую, из рук в руки, а велели класть под образа и т. д.), однако всё же воровства и казнокрадства стало поменьше – по крайней мере, оно перестало быть таким наглым. К тому же при Годунове чиновникам впервые начинают платить жалованье – раньше считалось, что они должны «кормиться» от населения.
Новацией было и то, что правитель установил нечто вроде коллегиальности при обсуждении и решении важных вопросов. Он регулярно, по пятницам, собирал бояр, архиереев и дьяков, советуясь с ними по текущим делам.
Насущнейшей необходимостью было увеличение казенных доходов. Промышленность и торговля пребывали в совершенном упадке. Флетчер подсчитал, что при Иване Грозном разные статьи русского экспорта сократились где вчетверо, а где и в двадцать раз.
Борис предоставил различные привилегии и гарантии купцам, насколько мог защищал их от мздоимцев-чиновников. Торговля, которой только этого и не хватало, ожила довольно быстро. Для добычи металлов стали нанимать за границей опытных «рудознатцев».
Города и деревни, оскудевшие населением, а то и вовсе обезлюдевшие, понемногу воскресали. Правительство предпринимало для этого специальные меры, многие из которых тоже были новинкой. Прежде, если где-то случался неурожай, люди уходили в более хлебные места, при Годунове же государство научилось переправлять излишки продовольствия из региона в регион, поддерживая голодающих (об этом будет рассказано ниже).
Извечным бичом деревянной застройки были частые пожары, тоже приводившие к запустению городов. При Годунове погорельцам начали оказывать помошь и даже строить новые дома.
Когда начинался «мор», охваченная болезнью область окружалась заставами, что, с одной стороны, препятствовало распространению эпидемии, а с другой – опять-таки не давало жителям разбегаться.
Годунов впервые стал использовать на стройках государственного значения не принудительный, а платный труд – это было большое и важное нововведение. Строили же в те годы очень много, особенно на южных и восточных рубежах, где разбойные набеги крымцев и поволжских племен мешали заселению хлебородных земель. При Годунове было построено или воссоздано множество приграничных городов-крепостей, в том числе Саратов, Царицын, Воронеж, Курск, Белгород. Центром северной торговли (главным образом, английской) стал новый город Архангельск, быстро разбогатевший.
Благодаря дотошному англичанину Флетчеру, мы располагаем цифрами, по которым можно составить представление об экономическом эффекте деятельности годуновского правительства.
Дворцовый приказ, ведавший бюджетом царского дома, под рачительным управлением Григория Годунова (троюродного брата правителя) резко сократил расходы на содержание двора и увеличил доходную часть, так что прибыль возросла почти вчетверо по сравнению с временами Грозного – с 60 000 до 230 000 рублей в год.
Сбор податей с «четвертей» (региональных управлений) тоже очень увеличился, составив 400 000 рублей в год.
Главный же доход бюджету приносили всякого рода пошлины, в первую очередь от торговли – около 800 000 рублей в год.
Таким образом, сообщает Флетчер, казна в это время получала чистого дохода 1 430 000 рублей, «не включая сюда расходов на содержание дворца и постоянное жалованье войску, которые удовлетворяются другими способами». Рассчитать соответствие тогдашнего рубля нынешнему очень непросто, однако известно, что в конце XVI века на Руси курица стоила 1–2 копейки; корова – 80 копеек; стрелец, то есть профессиональный военный, получал жалованья 4 рубля в год.
Современник Годунова британец Горсей оценивает эти итоги восторженно: «Государство и управление обновились настолько, будто это была совсем другая страна; новое лицо страны было резко противоположным старому; каждый человек жил мирно, уверенный в своем месте и в том, что ему принадлежит. Везде восторжествовала справедливость».
Критичный по отношению к Годунову историк Костомаров выражается много сдержанней: «Состояние народа при Борисе было лучше, чем при Грозном, уже потому, что хуже времен последнего мало можно найти в истории».
Так или иначе, все согласны с тем, что по сравнению с предшествующей эпохой при Борисе Годунове положение дел на Руси существенно исправилось.
За Годуновым в истории прочно закрепилась репутация государя, при котором русские крестьяне утратили самую главную из прежних вольностей – право раз в году, в Юрьев день, переходить от помещика к помещику (очевидно, именно тогда появилась поговорка «вот тебе, бабушка, и Юрьев день»). В учебниках советского времени Бориса называли «царем-крепостником», изображая крестьянские мятежи времен Смуты как проявление «классового протеста» против закрепощения.
Архангельск. Европейская гравюра. XVII в.
На самом деле, кажется, всё было не так просто.
Следует начать с того, что прикрепление крестьян к земле было логическим этапом эволюции государства ордынского типа. В стране, где каждый житель, начиная со знатного боярина, считался состоящим на службе, просто не могло быть сословия, тем более основного, которое само бы решало, где ему жить и работать. Миграции крестьян наносили удар прежде всего по мелким помещикам-дворянам, опоре престола, разоряя их и лишая возможности экипироваться на войну. Оседлость тяглового населения была необходима и для расчета податей, составлявших (см. выше) почти треть государственного бюджета. Наконец, нерегулируемые перемещения земледельцев сокращали запасы продовольствия, из-за чего в малолюдных областях постоянно возникал голод.
Опасно было и то, что, уходя, крестьяне обычно переселялись от мелких помещиков к крупным вотчинникам, где условия жизни были легче – а это не только ослабляло дворянство, но и усиливало боярство, потенциальную угрозу для самодержавия.
Кроме того, еще в правление Грозного, вследствие общего кризиса началось массовое бегство крестьян из южных, самых плодородных областей, в вольные степи, подальше от поборов, произвола и гнета. Нехватка рабочих рук, прежде всего в помещичьем хозяйстве, стала катастрофической.
Многие историки указывают 1597 год как переломный этап, когда помещики получили право насильно возвращать ушедшего работника, а всякий крестьянин, проживший на одном месте больше полугода, прикреплялся к нему навечно.
Версия о Годунове – ликвидаторе последней крестьянской вольности восходит к указу царя Василия (1607 г.), который всячески пытался очернить Бориса и, в частности, объявил, что раньше-де «крестьяне выход имели вольный, а царь Федор Иоаннович, по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старейших бояр, выход крестьянам заказал». На самом же деле так называемые «заповедные годы» (периоды, когда переход крестьян от владельца к владельцу временно запрещался) начали вводиться еще при Иване IV. Первый раз это произошло в 1581 года и продолжалось до 1586 года, то есть получается, что ограничение отменил уже Годунов. В 1590–1592, 1594 и 1596 годах вновь понадобилось «заповедование» миграции, однако, приняв царский титул, Борис подобных запретов уже не применял. Наоборот, в 1601 и 1602 годах он дважды издавал указы, позволявшие крестьянам менять место жительства – правда, с ограничением, которого требовали интересы дворянства: уходить можно было только от одного мелкого помещика к другому такому же, но не к крупному землевладельцу. Вот почему Ключевский пишет: «Мнение об установлении крепостной неволи крестьян Борисом Годуновым принадлежит к числу наших исторических сказок».
Процесс закрепощения русского крестьянства, как уже было сказано, логически неизбежный, не с Годунова начался и не им закончился. «Юрьев день» как единственная возможность поменять хозяина введен еще при Иване III, «заповедные годы» учреждены Иваном IV, бессрочный сыск беглых узаконен в 1649 году, а окончательное порабощение крепостных с правом их продажи произошло уже в XVIII столетии.
В короткое царствование Бориса, всячески добивавшегося популярности в народе, давление самодержавного государства на крестьян скорее уж временно ослабело.
К годуновскому времени относится важное событие отечественной истории – учреждение автокефальности, то есть полной самостоятельности русской церкви. Фактически митрополиты московские назначались без участия Константинопольского патриархата еще с XV века, однако формально русская церковь продолжала оставаться всего лишь митрополией, что никак не соответствовало статусу самой мощной (а собственно, уже и единственной) православной державы мира. Это положение было и двусмысленным, и зазорным для престижа страны, поскольку патриарх константинопольский обитал в столице Османской империи и целиком зависел от милости султана.
Благодаря ловкости Годунова, в ту пору еще не царя, а правителя, эта сложная проблема разрешилась, причем не слишком дорогой ценой.
В то время кроме Константинопольской существовало три православные патриархии: Иерусалимская, Александрийская и Антиохийская, и все четыре по сравнению с Московской митрополией были нищими. Летом 1586 года Иоаким Антиохийский посетил Москву в расчете на денежное вспомоществование. Тогдашний митрополит Дионисий отнесся к просителю свысока, зато Годунов был с ним почтителен и щедр. Он завел разговор о том, что пора бы учредить на Москве собственную патриархию. Иоаким обещал посодействовать большому делу, но, уехав с подарками, никакой помощи не оказал.
В 1588 году литовскую Русь посетил старший патриарх, константинопольский Иеремия, которого стали усиленно приглашать в Москву. Не устояв перед заманчивыми посулами, Иеремия удостоил дальнюю северную страну своим посещением. Это само по себе являлось великим событием, но у Годунова были и более смелые планы.
Он начал с того, что предложил патриарху перенести резиденцию из Константинополя в Москву. Иеремия, сравнив великолепие и могущество русской церкви со своим незавидным положением у турок, охотно согласился. Если бы центр православия переместился из Царьграда в Москву, это уже было бы грандиозным прорывом для страны, именующей себя «третьим Римом». Однако Годунову этого казалось недостаточно: он хотел получить патриархию без патриарха и его греческого окружения. Роль церкви в русском государстве была слишком важна, чтобы отдавать этот инструмент в распоряжение иноземцев.
И правитель сделал Иеремии предложение, на которое тот согласиться не мог: устроить резиденцию не в Москве, а во Владимире, подальше от столицы. Грек оскорбился, поняв, что никакого политического значения на Руси он иметь не будет, и отказался. «Что это за патриаршество, если быть не при государе?» – сказал он. Однако поскольку вопрос о возможности учреждения отдельной русской патриархии вроде бы считался уже решенным, взять свое слово назад Иеремия не мог. К тому же, получив в Москве большие пожертвования и отлично понимая, что если испортить отношения с Годуновым, то в будущем на помощь можно не рассчитывать, патриарх пообещал, что доведет дело до конца.
Он согласился утвердить кандидата, которого предложит царь. Федор, разумеется, избрал митрополита Иова, годуновского ставленника. Так в январе 1589 года на Руси появился первый патриарх.
Грамота об учреждении Московской патриархии
Годунов не поскупился на дары восточным иерархам, и два года спустя из Константинополя пришла официальная грамота, подтвердившая, что собор православных церквей согласился учредить пятую, Московскую патриархию. По сути дела, повышение статуса было куплено за деньги, безо всякой уступки политического влияния и с сохранением полного контроля государства над церковью. Последующие цари должны были благодарить за это Годунова.
Теперь великорусская церковь возвысилась над малороссийской, руководимой митрополитом Киевским, в знак чего Иов немедленно учредил у себя целых четыре митрополии: Новгородскую, Ростовскую, Казанскую и Крутицкую – и каждая по статусу равнялась Киевской.
Перечисляя успехи и свершения Годунова, нельзя обойти стороной и важнейшие сферы государственной жизни, в которых правителю не удалось добиться существенных успехов.
Уже говорилось о том, что Борис так и не сумел создать эффективный аппарат управления: система профильных ведомств и региональных администраций так и осталась в зачаточном состоянии.
Не дали желаемого результата и немалые усилия по модернизации и укреплению национальной армии.
После военных поражений, истребления лучших полководцев, разорения дворянства вооруженные силы страны находились в катастрофическом состоянии. Главными недостатками русского войска являлись плохая дисциплина, малочисленность регулярной пехоты, слабость дворянского ополчения и ущербность «местнического» командования, при котором ключевые посты распределялись не по способностям и заслугам, а по знатности.
При Годунове положение несколько исправилось – в частности, улучшилось состояние дворянской конницы (при полной мобилизации стали собирать до 80 000 человек) и оснащение огнестрельным оружием, но остальные проблемы никуда не делись. Количество стрельцов хоть и несколько увеличилось, но продолжало оставаться незначительным, всего 10 000 воинов. Годунов начал вербовать иностранных солдат, но их было явно недостаточно для масштабной европейской войны.
Один из таких наемников капитан Жак Маржерет писал, что огромные толпы русского войска, не знающие порядка и дисциплины, своей многочисленностью приносят больше вреда, чем пользы. Русская армия была велика числом, но скудна умением.
На «местнические» же традиции Борис, и так не любимый аристократией, покуситься не отважился. С управлением в войсках дело обстояло хуже всего.
Самым боеспособным родом войск были казаки, где командиры выдвигались не родовитостью, а доблестью, но главную свою роль казачество сыграло не на полях больших сражений, а в сибирской эпопее, которая безусловно является главным свершением годуновской эпохи.
Казачество и колонизация Сибири
В любом, даже самом кратком изложении отечественной истории, фиксирующем лишь ключевые вехи в биографии страны, имя Годунова и время Годунова упоминается в связи с двумя эпохальными событиями: Смутой, то есть распадом «второго» государства, и началом колонизации Сибири, в результате чего, собственно, и возникла та Россия, которую мы знаем. Сам Борис вряд ли придавал восточной экспансии такую уж важность; небольшие экспедиции за Урал, в малонаселенные и дикие земли, вероятно, находились на периферии интересов годуновского правительства, но в конечном итоге получилось, что освоение Сибири – единственный исторически значимый итог деятельности одного из самых способных российских правителей.
Во времена, когда тесно живущие западноевропейские страны были вынуждены добывать себе колонии за океаном, Руси помогло то самое пограничное положение меж Европой и Азией, которое в прошлом явилось причиной стольких бед. Период, когда Азия была сильна и теснила Европу, заканчивался. Политически, культурно, экономически, технологически Россию тянуло к Западу, где теперь находился центр цивилизационного развития, ослабевший же Восток из хищника превратился в добычу.
Читать бесплатно другие книги:
