Банкир Катериничев Петр
Следом воцарилась не нарушаемая никем звенящая тишина, все задержали дыхание, согласно Уставу, отсчитали положенные пятнадцать секунд и только после этого сели. Глаза Гуркиной блестели слезами пережитого восторга; будь ее воля, она готова была повторять такие минуты снова и снова, но Светлое имя Неусыпного строжайше запрещено было повторять всуе Комитетом Нравственной Безопасности чаще одного раза за урок, да и то, если тема была достаточно высока и значима.
— Теперь, когда Экономические Идеалы стали господствующей идеологией в нашем обществе, когда в прошлое ушли деньги, этот презренный металл, вызывающий войны и преступность, теперь, когда все наши потребности определяются Банковской Гильдией и нам достаточно только предъявить кредитную карточку «Маза», чтобы получить то, что нам положено в соответствии с занимаемым статусом… — Валентина Ивановна вдруг поняла, что потеряла мысль и закончить предложение ей нечем… Метнулась глазами, по классу, облегченно выдохнула:
— Одинцова, к доске! Леночка подошла, взяла кусочек мела.
— Начерти нам основополагающий алгоритм группы товаров, распространяемых по Большому Гамбургскому Счету в категории «трудящиеся четырнадцатого ранга», к которому относятся родители всех учащихся в данной школе, и запиши тему урока.
Алгоритм Лена помнила хорошо, он был простой: три длинных тонких линии, четыре толстых, потом еще две тонких. Она подняла руку с мелом, коротенькое платьице приподнялось так, что стали видны белые в горошек трусики… Гуркина это заметила не сразу; она шла между рядами, повторяя про себя звуковой вариант основного алгоритма трудящихся названного ранга: «Работа делает человека свободным». При этом челюсть ее двигалась в такт, между зубами была заложена определенная Уставом жевательная резинка «бум-бум», двойная свежесть; ее получали чиновники двенадцатого ранга; низшие пять рангов обходились ординарной свежестью. Представители комиссии тоже жевали, но жевали они что-то невыразимо приятное, совершенно недоступное Гуркиной, наверняка из кредитной карты шестого ранга… У Валентины Ивановны от вожделения даже заломило челюсть; алгоритм шестого ранга представился ей живой полосатой зеброй, с цифрами внизу; и сама «кредитка» чиновников из Комитета по Нравственным Началам или, тем более, Комитета Нравственной Безопасности отличалась приятным таким сиренево-синим отливом, аж мурашки пробирали… Валентина Ивановна обернулась и так и замерла со сведенными челюстями: Леночка Одинцова уже вычертила на доске заданный алгоритм и теперь старательно выводила название:
«Нормы Морали и Нравственности Эпохи…»; платьице приподнялось еще выше, и горошковые трусики светились над длинными загорелыми ножками живым укором великой идеологеме, означенной на уроке.
Катастрофа! Провал! И это — при комиссии! Лицо Гуркиной стало цвета перезревшего томата, она прошипела сипло:
— Как ты посмела, Одинцова?! Ты, примерная (в прошлом) ученица, нарушила святая святых — Устав школы, и где — у нас, в коллективе, борющемся за Почетный Переходящий счет банка «Луидор», и когда — в год Славной Годовщины!!!
Внезапно Валентина Ивановна замолчала, побледнела, лоб покрылся обильной влажной испариной: еще немного, и она помянула бы всуе имя Великого Регента Неусыпного! Второй раз за урок, и при таких глумливых обстоятельствах, что…
Это было бы серьезное преступление, не чета проступку Одинцовой… Завуч перевела дух, произнесла ниже на полтона, как и полагалось по уровню проступка — а то, чего доброго, комиссия решит, что она истеричка или перестраховщица…
Впрочем, тон ее был достаточно ледяной:
— Лена Одинцова… Ты нарушила одно из основных правил Устава: самовольно изменила школьную форму в разделе «белье», воспользовавшись чужой кредитной карточкой!
Дети работников четырнадцатого класса обязаны были получать в распределителях все только по соответствующим карточкам «Маза-14-А», трусики же были получены кем-то из старших, впрочем, того же ранга. Проступок ученицы невелик, но Гуркиной хотелось продемонстрировать перед комиссией железную принципиальность: тот, кто принципиален в мелочах, стократ принципиален в главном! Это, главное, было недвусмысленно означено в гербе страны: квадратном, расчерченном на клеточки, в каждой из которых был или крестик, или нолик…
Герб символизировал нерушимый порядок, установленный Банковской Гильдией; теперь, когда любому с рождения было строго определено его место и время, общество стало стабильным и по-хорошему монотонным; дни были похожи один на другой, и у масс не было иного стремления, кроме как выполнить свою работу точно и педантично; те, кто наиболее строго следовал своему месту и времени, отмечался переводом в другой ранг, но и здесь не было ажиотажа: за жизнь можно было «подрасти» только на три ранга, чтобы не нарушать порядок вещей. Но за провинность или преступление перед Светлыми Экономическими Идеалами можно было просто-напросто слететь в самый что ни на есть позорный восемнадцатый ранг: людей этих можно было выделить в толпе на улице по однотонно-удручающей одежде; к тому же они ничего не жевали, даже «ординарную свежесть» — что может быть хуже такого наказания! Да, нужно проявить принципиальность!
— Что ты стоишь как изваяние! — звенящим металлом прозвучал в тишине класса голос Гуркиной. — Сними немедленно эту игривую тряпку и впредь будь любезна появляться в стенах школы только в установленном!
Девочка запустила руки под платьице, сняла трусики и замерла. Валентина Ивановна глянула на доску — ах, что за день такой! снова оплошность! — основополагающее определение было недописано оканчивалось словом «Эпохи…», и в таком виде его можно было толковать двояко! И как истолкуют это члены комиссии… К тому же… Алгоритм какого-то четырнадцатого ранга расположен выше, чем основополагающее определение! Немедленно, немедленно исправить!
— Возьми мел и допиши определение… — просипела Гуркина сквозь зубы. — Сотри это и напиши сверху, бестолочь…
Леночка дисциплинированно бросилась исполнять указание. Приподнявшись на цыпочки, стала выводить округлым почерком почти по верхней кромке доски: «Нормы Морали и Нравственности Эпохи Светлых…» Край платьица задрался так, что незагорелая попка оголилась целиком.
Внимание на это Валентина Ивановна совершенно не обратила. Мысли ее неслись галопом, как скаковые лошади: скоро, тревожно. Урок сыпался, словно штукатурка со стены, но худшим ей представлялось другое: а что, если представители в комиссии, то поднимающие головы к доске, то утыкающиеся в толстенные блокноты и что-то там отмечающие, решат, что в их школе все живут не по Уставу? Что в школе что-то упускают из виду, скрывают, а то и потворствуют?
И — доложат куда следует… И тогда ей, Гуркиной… Будто наяву представилась она себе в серой одежде неудачников восемнадцатого ранга, с кредиткой серого же цвета, на которой были начертаны лишь тонюсенькие, как истонченные безвитаминным питанием волосы, штрихи алгоритма… И — никакой жевательной свежести, во рту — затхлый запах дрянной пищи и убогого пойла… Бр-р-р… Что же делать-то?!
Да! Будь что будет, но именно здесь, сейчас, в присутствии этих комиссионеров со значимыми значками в петлицах, она, Гуркина, должна показать себя непримиримым борцом за чистоту Светлых Экономических Идеалов и доказать, что именно она… Додумать Гуркина опять не успела. Подняла просветленное лицо к членам комиссии, потом вернулась к доске, обозрела взглядом притихших девочек и изрекла:
— Девочки! У нас в классе произошло ЧП! И мы не можем продолжать урок, пока не проясним вопрос до конца! Возможно, не одна Одинцова нарушила Устав…
Выйдите из-за парт!
Ученицы встали, многие покраснели, и Гуркина поняла, что не ошиблась в своих подозрениях.
— Поднимите подолы! — строго потребовала она.
Девочки подчинились, и-о, ужас! — подтвердилось все, и даже хуже! На девочках оказались и кружевные полупрозрачные трусики, выдаваемые только сотрудницам эскорта банков по специальным кредиткам десятого разряда четвертого ранга, на других — бикини, на третьих… Кружевные пояса с подвязками!.. Это же… Все смешалось в голове Гуркиной, все завертелось кувырком, калейдоскопом… Она лишь представила разряды и кредитки, по которым могло быть получено та-. кое, в горле пересохло… Теперь Гуркина не думала уже ни о чем.
Нужно было действовать! Да и… Директор! Он ответит за все! Тем более она неоднократно замечала и в нем какое-то несоответствие занимаемому десятому рангу…
— Выйдите все к доске! — потребовала она от провинившихся. Как только девочки выстроились шеренгой, завучиха объявила торжественно и монотонно:
— За нарушение Устава средней, общеобразовательной школы в пункте 8-д я властью, данной мне администрацией образовательного округа в соответствии с пунктом 11 Устава, пунктом 13 Положения о Нравственных Началах, пунктом 112-6 Инструкции Комитета по Нравственной Безопасности и пунктом 4 Постановления по Усилению борьбы с проявлениями отступлений от Светлых Экономических Идеалов и использования иных, кроме положенных каждому рангу кредитных карточек, средств платежа (чем расплачивались эти… за роскошества, полученные по картам девятого, и даже — седьмого ранга, — подумать было совестно, Гуркина покраснела) постановляю: лишить учениц Глебову, Комарову, Лисиц, Ветлицкую, Алиеву, Куракину права носить священную школьную форму в стенах учебного заведения сроком на неделю! — выдохнула она длинно и монотонно. Набрала в легкие воздуха и закончила:
— Раздевайтесь! Немедленно!
Девочки сбросили белые форменные фартуки, платьица.
— Все остальное — тоже! — прикрикнула завуч. Девочки переглянулись, но ослушаться и не подумали: иначе — исключение, перевод в школу шестнадцатого ранга, а там — порядок куда строже! Одна за другой они разделись донага и снова дисциплинированно выстроились в шеренгу у доски.
— Одинцова, а тебе что, особое приглашение?
— Что, мне тоже?
— А чем ты лучше других?
Лена сняла через голову платье, маечку и встала вместе с остальными.
Гуркина собрала их одежду и заперла в шкаф.
— В течение недели перед первым уроком вы будете сдавать всю одежду мне и получать ее только по завершении занятий. Надеюсь, это научит вас уважать Устав и запомнить навсегда: школа — это школа!
Проверяющие, забыв о своих блокнотах, рассматривали застывших у доски девочек — на них были только туфельки, гольфы и банты в волосах. Гуркина перевела, наконец, дух и теперь исподволь рассматривала комиссионеров: правильно ли она поступила? Взгляд ее стал заискивающим, по-собачьи преданным, и завучиха спросила тихо и покорно председателя комиссии:
— Разрешите продолжать урок?
— Продолжайте, — значимо кивнул председатель. — Мы отметим ваше усердие в защите Нравственности Экономических Идеалов. — Подумал и продолжил:
— А по выявленным фактам придется назначить расследование. Использование кредитных карточек несоответствующего уровня — это уже преступление! — Он строго посмотрел на девочек. — Но в этом виноваты не ученицы, а те, кто… — Председатель запнулся, снова обратил взгляд к Гуркиной:
— А почему они без галстуков? Устав запрещает находиться в общественном месте без галстука подросткам моложе четырнадцати лет! А школа — место общественное!
Гуркина покраснела от досады за упущение, повернулась к девчонкам:
— Вы слышали? Быстро повязать! — Отомкнула шкаф, вывалив одежду и белье прямо на пол.
Девочки, наклонившись над ворохом, лихорадочно перебирали вещи, находили галстуки и повязывали их.
— Ну, продолжим урок… Открыли тетрадочки…
Наказанные девчонки так и остались стоять нагишом у доски. Лена Одинцова откровенно скучала. Проверяющие из комиссии были такими бесцветными, одинаковыми, что…
Зазвенел звонок с урока. Девочки вопросительно посмотрели на Гуркину, но та и ухом не повела.
Вошел дежурный мальчишка; глаза его округлились, но он выдавил из себя положенную фразу: «Все — на линейку!»
Девочки переминались, не зная, как поступить, а Лена вдруг почувствовала необычайную легкость. Она вышла из класса и зашагала по коридору — спокойно, плавно, не обращая внимания на жмущихся к стенам людей — почему-то не школьников, а самых разных взрослых, не замечая хихикающих, злорадных, глумливых, растерянных лиц, не замечая ничего вокруг — вперед, к выходу…
Двери почему-то оказались огромными, светлого дуба, с массивной ручкой в виде головы льва, из зубов которого свисало бронзовое кольцо…
— Одинцова, не сметь! — услышала она позади себя визгливый и противный голос; взялась за это кольцо — дверь распахнулась удивительно легко, она сделала шаг… Ей было ничего не страшно и не стыдно; неведомая прежде легкость пронизывала все ее существо, и кто бы ни оказался там, за дверью…
А за дверью оказался свет. Он лился потоками отовсюду, он окутывал ее тело прохладным серебристым туманом, он струился невесомым дождем… Она сделала еще шаг — и почувствовала, как твердь ушла куда-то из-под ног, а она запросто двигалась в потоках этого мерцающего сияния; она то кувыркалась в них, то невесомо и расслабленно парила, то неслась куда-то вперед и вверх, беззащитная и неуязвимая в своем бесстрашии… Потом… Потом она лежала, закрыв глаза, на шелковистой траве; нежаркое солнце ласкало кожу, едва уловимый июльский ветерок шевелил травинки, и одна — щекотала ей нос, так что хотелось и засмеяться и заплакать… Сквозь сомкнутые веки она чувствовала тень высоких сосен, обступивших поляну, и ленивая нега постепенно, исподволь, переходила в желание… И тогда, когда оно стало жарким, почти нестерпимым, девушка ощутила ласковое прикосновение уверенных, сильных и нежных рук… Закусила губу, выгнулась всем телом и…
* * *
…Первое, что увидела Лена Одинцова, открыв глаза, был снег. Сквозь огромное, незанавешенное окно был виден белый берег и только за ним — темной влагой покойно вздыхало море. Лена вздохнула с сожалением: уснуть и досмотреть уже не удастся. Улыбнулась, прикрыв глаза и пытаясь запомнить ощущения, какие она испытала… А может быть… А может быть, люди и живут только затем, чтобы видеть сны?.. Ведь жизнь порой — куда скучнее. И уж точно — менее красочна…
Девушка снова улыбнулась… Сон был странным и волнующим… Она попыталась снова ощутить ту легкость, невесомость, ту свободу, что чувствовала, когда летела, и воздушные струи так невесомо ласкали ее, и потом… Но не смогла. А жаль. И все же… И все же ее не оставляло чувство, что это не совсем сон…
Телефон зазвонил на приставном столике переливистой певучей трелью. Лена сняла трубку.
— Да? — Долго спишь, Одинцова! Или сны сладкие снятой, или спишь не одна. Ну как, угадала?
— Смотря что…
— Как отдыхается?
— Честно говоря, уже под завязку. Здесь на весь пансион — пятнадцать отдыхающих, да и те…
— Шахтеры?
— Вострякова, у тебя крыша съехала на шахтерах! Пенсионеры.
— Старые кони борозды не портят…
— …но и пашут неглубоко. Не, я здесь в полном воздержании.
— Ну и как?
— Честно? Да уже — очень…
— Так подлетай.
— Не, добуду. Нужно, чтобы отдых надоел. Может, тогда и делать хоть что-то захочется.
— Смотри сама.
— Угу. Как Лешик, пацаны?
— Пацаны нормально, в садик ходят да свекровьевы нравоучения слушают. А Лешик с работы не вылезает. У него — аврал.
— Лучше, чем ничего.
— Надоело. Даже если работа у тебя — хобби, то нельзя же месяцами…
— Вострякова, по-моему, ты гундишь.
— Да нет… Я же его люблю. Пусть. Но иногда обидно: то его нет, то я — в отъездах… А жизнь так и утекает.
— Галь, может, тебе тоже сюда, воздухом подышать…
— Не могу.
— Дела?
— Дела — у прокуроров. А у нас так, делишки. А вообще — сдуреть можно!
— Почему?
— Как это почему… Одинцова, ты чего, телик не смотришь?
— Не-а. А зачем?
— Хорошо тебе… И чем занимаешься?
— Брожу. Или — бегаю. У моря.
— Ну и как море?
— Море?.. Море — большое.
— Счастливая…
— Не знаю… Может быть… Может…
— Ладно, отдыхай. Объявишься — сразу звони.
— Ага.
— Одинцова… А что тебе все-таки снилось?..
— Сегодня?
— Да.
— Не знаю, как и сказать… Наверное, снег. Только не такой, как в Москве, а какой в снах бывает.
— А какой в снах бывает?
— В снах?.. Нежный.
Глава 23
Я обогнул утес, тропа пошла под уклон. Расслабился, подошвы кроссовок ритмично хрустят по мелкой гальке. Постепенно я чувствую какой-то новый ритм — кто-то догоняет. Судя по всему, тоже бегун, только дистанцию тот выбрал явно короче, или — просто менее опытен. Сейчас будет подъем, и с запалом на четырехсотметровку его одолеть может только чемпион.
Шаги приблизились, поворачиваю голову:
— Лыжню?
Бегуном оказалась высокая, худенькая русоволосая девчонка, похожая на подростка. Поравнялась со мной, спросила, чуть запыхавшись:
— «Динамо» бежит?..
— Все бегут…
— В горку рванем? А то одной тяжело.
— Рвануть? Не получится.
— А на спор?
— На что?
— Ни на что… Кто быстрее.
— Быстрее буду я.
— Хм… Вот за что люблю сильный пол, так это за крутую самонадеянность!
— Вот за что люблю слабый, так это за суетное желание стать «сильным»…
Играть, милая барышня, нужно на «своей территории»…
— Да? Кастрюли, пеленки, постель?
— Нет. Очарование, обаяние, доброта.
— Так рванули или слабо? — прищурилась девушка.
— Рванули!
— Ал!
Девчонка метнулась вперед, как спущенная с тетивы стрела. Я поймал себя на том, что просто любуюсь ее худенькой стремительной фигуркой… Бегать наперегонки явно не хочется, но… Десять метров… Пятнадцать… Двадцать пять… Прикидываю. Так… Подъем — почти два километра… Если оторвется намного — не обогнать… Пора. Работай. Вдох-выдох не на три шага, а на два…
Вот так… Теперь — метров триста привыкнуть к новому ритму, превратить в «крейсерскую» скорость… Девушка впереди уже метров на сто… Так… «Сдохнет» на втором километре… А сейчас — и это забыть. Работай!
Теперь я уже не соревновался ни с кем. Просто вышел на скорость и начал ее «отрабатывать».
Расстояние сокращается… Желтая курточка мелькает все ближе… Обхожу девушку уверенно, спокойно, неторопливо. Только оказавшись на вершине холма, выдыхаю резко, поворачиваюсь и бегу вниз, ей навстречу. Через пару минут мы бежим рядом, переваливаем холм, и — под горку, к шоссе.
— Ну что, доказали? — спрашивает девушка, едва переводя дыхание.
— Что?
— Превосходство. Можете не отвечать: довольство просто написано на вашем лице.
— Угу. Золотыми церковнославянскими буквами.
— Что и требовалось доказать. Все мужчины — самодовольные эгоисты.
— Разве мы что-то доказывали?
— А как же! Тоже мне, джентльмен!
— Слава Богу, не в Туманном Альбионе живем.
— Ну это-то я давно заметила. С детства.
— Полагаете, там краше?
— Там — надежнее.
— Сейчас — может, и да…
— А все же… Не могли сделать даме приятное?.. И — проиграть?..
— Это унизительно. Для вас.
— Ничего. Я бы перетерпела. Тем более джентльмен должен проиграть даме легко, чтобы она этого даже не заметила.
— Как в кино?
— А что в этом плохого?
— Милая барышня… Знаете, в чем проблема нынешних девчонок? Даже таких очаровательных и решительных, как вы?
— Угу. Дури много, а счастья все равно нет.
— Вы пытаетесь сочетать в себе капризного маленького ребенка и взрослого мужчину, когда вам это выгодно.
— Хм… Все женщины делают это. Ха… Фильм есть с таким названием…
— Фильм?
— Ага. Тинто Брасса. Смотрели?
— Не помню.
— Не обращайте внимания. Это я о своем, о женском… А что до парней — так вы не то что ребенка, вы беременную старушку изобразите, если вам это нужно.
— Может, и так… Только… Нормальный мужик — это, как теперь принято говорить, отморозок.
— Да? — Девушка удивленно приподняла брови дугой, будто всматриваясь: а с тем ли она решила побегать?..
— Обязательно. Но только в одном смысле. Когда перед ним стоит цель, все остальное по большому счету перестает существовать…
— Тогда это точно отморозок. Полный. Или — другое слово… Покрепче.
— Милая девушка, я не договорил… Кстати, меня, мне кажется, зовут Сергей…
— А меня, по-моему, Лена.
— Тогда уж давай на «ты»: вести философическую дискуссию и скакать рысью…
— А пить на брудершафт? Нет, Сережа, с на «ты» мы повременим.
— Как долго?
— До окончания умствований. Познакомимся, узнаем друг друга, — сымитировала девчонка интонацию какой-то грымзы из какого-то фильма. — Тогда можно и на «ты». Но только после официального представления! Вы, кстати, не шахтер?
— Вот это вряд ли… А что?
— Да так. У одной подруги — сильное предубеждение против шахтеров.
— А у вас?
— У меня — против богатых самоуверенных кретинов. Так что там отморозки?
Дорожка спустилась к шоссе, мы бежим рядом, стараясь держаться у обочины.
— Я не точно выразился. Для нормального мужика цель имеет почти абсолютное значение. То есть он должен достичь ее во что бы то ни стало!
— «Пройти по трупам»?
— Нет. Никакая цель не оправдывает убийства. Но без воинов — нельзя. Очень многие не могут себя защитить. Если война.
— Хм… А война всегда.
— Сколько вам лет?
— Задавать такой вопрос девушке…
— Я все же старше. Потому помню, что была и невойна.
— Нет, Сережа. Война и тогда была, только не для вас. Для вас было детство. И вы помните его, как состояние невойны. А я помню себя девчонкой в пионерском лагере — пионерию я застала — и для меня было детство… А война тогда была — ребята погибали в Афганистане, я про это даже слышала, но для меня-то ее не было! Не так?
— Так.
Я помню… Помню, как вжимался щекой в землю, а сверху шелестел снаряд, и я с замиранием ждал грохота взрыва… Но земля была чужая… Афган?.. Нет.
Никаких ассоциаций. Совершенно.
— Тогда как же с абсолютной целью? Молчите?
— Собираюсь с мыслями…
— А есть, что собирать?
— Надеюсь.
— Ну и?..
— Цель должна быть достойной.
— Переведите.
— Благородной.
— Старушку через улицу перевести? Или — девчонку на подъемчике «сделать»?
— Считайте, я тренировался.
— В чем?
— Подбежать. К тому же… Нельзя проигрывать из жалости. Это не честно.
— Сережа, вы точно не волокита.
— Волокита? — хмыкаю я удивленно. Старинное слово в устах юной девушки звучит, как иностранное. Странно, что она его вообще знает. Еще страннее, что употребляет, причем естественно.
— Ну да. Другой на вашем месте наверняка постарался бы воспользоваться случаем, чтобы понравиться привлекательной девушке. А вы рассуждаете о понятиях, ставших теперь полным анахронизмом.
— Вы это серьезно?
— Что именно?
— Про анахронизм?
— Нет. Это я кокетничаю. Скажете, нашла время и место…
— Да нет…
— Просто я взбалмошная… И мне жутко одиноко. Кстати, я привлекательная?
— Очень.
— Хоть это хорошо. А вы не «тормоз»?
— Просто красивая…
— Что — красивая?..
— Нет. Я не «тормоз».
Девушка останавливается и начинает хохотать.
Читать бесплатно другие книги:
