Банкир Катериничев Петр

Глава 49

Все это я изложил Лене более связно и менее эмоционально. Она слушала очень внимательно, задумалась, наморщив лоб и покусывая краешек карандаша… И — стала похожа на маленькую девчонку, на школьницу, которой почему-то никак не удается решить заданный пример…

— Ты знаешь, все это очень похоже на правду…

— Еще бы! Наверное, так оно и было.

— Тебе, наверное, горько сейчас?

— Ничего. Переживем. И — коньячком запьем. — С этими словами подхватываю бутылку и делаю три хороших глотка. — А вообще — тошно.

— Не расстраивайся. Со мною такое тоже случалось. Нет, конечно, не такое, но ведь для любого предательства объяснения хотя и находятся, но очень натянутые… Вернее — никаких не находится… Знаешь, когда мне было двенадцать, меня предала лучшая подруга… По крайней мере, я считала ее такой.

Она была постарше на три года — Валя Зайцева; из школы она поступила в ПТУ, лет с тринадцати начала уже блудить с парнями… А жили мы в одном дворе. Даже очень дружили, когда были совсем маленькие… И вот в мае она приглашает меня на день рождения — ей как раз шестнадцать исполнилось… Помню, я еще два дня по магазинам ходила, все не знала, что подарить…

Отмечать решили на даче одного из пацанов — это рядом с Покровском, в двух километрах. Пришла — там уже компания: еще две девчонки и четверо парней, лет уже семнадцати, а может быть, и старше… Вообще-то мне там сразу жутко не понравилось: стали вино пить какое-то дрянное, я не хотела, но фужер все-таки выпила; стали подначивать, обзывать «малолеткой» и «недотрогой»… Потом Валька заговорщицки так позвала меня в другую комнату, показала мини-шорты — тогда они только появились, сказала, ей ее парень подарил, Костик… Спросила — не хочу ли померить… А кто ж из девчонок не захочет? Я сбросила юбочку, собралась примерить, а Валька:

— Трусики тоже снимай, это же мини-шорты, их на голое тело надевают, чтобы — полный отпад! Вот, смотри! — Она показала картинку из журнала с какой-то американской кинодивой. — Если тебе понравится, Костик и тебе такие привезет, совсем дешево, по оптовой цене!

Я покосилась было на дверь — она была закрыта, сняла трусы. А Валька схватила их, дверь распахнула, помахала, как флажком, засмеялась:

— Недотрога ждет своего прынца! В чем мама родила! Сначала я подумала, она дурачится, крикнула было:

— Валька, ты что?! — но тут в комнату завалилась вся компания, девки и ребята. Я прикрылась ладошками, присела на кушетку, чувствуя, как лицо загорелось от стыда — на мне ведь кроме коротенькой футболки и гольфов — ничего, бормочу что-то вроде: ребята… вы что… с ума сошли?..

— А она кокетничает… — захохотала одна из девиц. — Подумаешь — целка, это теперь ненадолго! А то будет из себя корчить…

Дальше все закружилось каким-то глумливым хороводом… Девки — все трое.

Валька тоже, — бросились сдирать с меня футболку, парни загоготали, я чувствовала на своем теле их липкие от пота руки… И — просто озверела… Меня повалили на кушетку спиной, сумела изловчиться и двинуть одной девке, Верке, пяткой в лицо… Та заверещала, бросилась на меня, но я проворнее оказалась, махнула ей по морде ногтями, как кошка лапой…

— Ах ты, сука! — закричала ее подруга, сумела скрутить мне руку за спину, больно так — что и не шелохнуться. — Да я щас тебе ложкой целку откупорю, сука брыкучая!

— А ну не гони, Машка… Попка — что надо. Ну что, пацаны, первым буду, а, без обид? — произнес высокий, жилистый пацан, что был у них за главного.

— Давай, Цапля… А я ее потом в попку трахну. И — тоже первый! — загоготал другой парень.

— Да я ей щас всю морду располосую! — кинулась та девка, которой я шнобель попортила, послышался шлепок — и та завыла в голос.

— Верка, ты прекрати нам кайф ломать… Заживет нос-то, он у тебя все равно картошкой… Вот «станок» не пострадал, и это радует… — гоготнул один из парней. — Костик! Третьим-первым будешь, в ротик?

— Ну ее, еще откусит…

— Ничего, обломаем, шелковая станет…

А обе девки, Машка эта и Валька, продолжали меня держать, но хватка ослабла. А я плакала, слезы катились по лицу, как горошины…

— Ты чего все разминаешь, засаживай! — подначила Цаплю Машка.

Тот подошел, грубо тронул рукой, сказал:

— Да она сухая, как наждак…

— А ты что хотел? Зато — целка! Считай — первая у тебя… Как и ты — у нее…

— Да ломал я уже!

— Это у кого же? — снова подначила Машка.

— А ну, девки, отойдите. Вроде присмирела кобылка, никуда не денется. — Он положил мне ладонь на спину. — Худенькая… А ну о койку обопрись!

Руки мне отпустили, я вроде покорно уперлась ладонями в кушетку… Увидела его ногу, вернее, ступню босую и что есть силы врезала пяткой прямо по большому пальцу! Дальше… дальше я просто осатанела — не знаю, откуда силы взялись!

Схватила ножку табуретки — там все четыре валялись, знаешь, такие, что прикручиваются, они тяжелые, словно свинец внутри, и по башке этому Цапле — он скрючившись стоял, за ногу держался — наварила, с размаху, сверху. Звук такой, будто дубиной по бочке, козел этот упал не ойкнув, кровью залился. А я тут же дубинкой этой тычком Машке прямо в лицо и сверху, по голове…

Они как-то растерялись, расступились, я выскочила в другую комнату, схватила в охапку чью-то куртку джинсовую, прыгнула в распахнутое окно как есть, босая, голышом… Перемахнула заборчик и в лес — дачка стояла крайней у леса… Бежала, не разбирая дороги, все казалось, гонятся за мной…

Потом — остановилась, вокруг — лес, сначала испугалась страшно, решила: забрела — не выбраться… Ступни все в крови, избиты… Завернулась я в эту куртку, легла под дерево и завыла по-щенячьи… А потом, потом уже плакала навзрыд, в голос… Пока не затихла… Под курткой свернулась клубочком, согрелась, мысли какие-то были странные — что вот останусь я жить в этом лесу навсегда… И превращусь в медведицу, стану сильной и раздеру всех обидчиков…

Или — в пантеру Багиру, очаровательную, гибкую, опасную… Незаметно так я и уснула… И снились медвежата, мягкие, добрые, будто плюшевые, и я играла с ними…

Проснулась — во рту вкус какой-то медный, сама — замерзшая… Сначала даже не поняла, где нахожусь, — лес кругом стеной, чуть дальше — овражек, тоже сплошь заросший, а я нагишом лежу, в какой-то куртке чужой… И — вспомнила все сразу, и стало страшно, но ненадолго… А я вдруг словно почувствовала снова липкие чужие ладони на своем теле, даже мурашками покрылась от омерзения…

Потом спустилась к ручью, осторожно, — змей боялась, я их с детства боюсь, а майские змеи, говорят, самые кусачие — они тогда свои свадьбы празднуют…

Но никаких змей не оказалось. Ручей был удивительно чистый, но очень холодный, ключевой. Я облилась вся, с головы до ног, потом закуталась в эту куртку… Куртка была совсем новая, от нее никем не пахло, и видно — Цапли, потому что длинная мне, хотя я и сама — не маленького совсем росточка.

Запахнулась я в нее, сориентировалась по ручью и пошла домой. Лесом. Уже когда подошла к Покровску, сидела в лесу дотемна: городок у нас небольшой, и ходить голой, в какой-то куртке чужой, босиком… Дождалась я вечера — стемнело в девять, в десятом, — замерзла — вечер оказался не такой уж теплый… И побрела домой. Потом одумалась: что с родителями будет, если заявлюсь вот так вот: руки — в синяках, просто пятерни отпечатались, сама — нагишом… Короче, позвонила я домой с автомата, сказала, что у подруги заночую, в Роще, — это вроде черта города, а километров десять, и автобусы после десяти никакие не ходили. Мама еще спросила: ничего со мной не случилось? — как чувствовала, а я ответила — ничего, все хорошо. Не знаю, поверила она мне или нет…

А сама действительно побрела в Рощу, деревня так называется, а рядом с ней — монастырьстаринный. Раньшев немкакой-тотехникум сельскохозяйственно-заочный помещался, потом церкви решили отдать, а в то время там как раз строители и реставраторы работали. Пришла я туда уже ночью.

И жутковато, звезды на небе, луна, и весь монастырь — он же массивный, как крепость! — в озерке отражается. И мне мучительно захотелось искупаться; забрела в воду, она показалась мне просто теплой — может, потому, что вода стоячая, прогрелась за день, может, просто я сильно очень замерзла… Зашла и поплыла в лунном луче — здорово, сказочно, что и не передать… Будто и не было ничего днем, будто… Только я, теплое озеро, небо и старинные башни… Потом выбралась на берег, отжала волосы, завернулась в ту же куртку, забрела в монастырь, влезла на какую-то башню и уснула на свежем деревянном настиле…

Весь день будто туманом каким заволокло, осталось только ощущение теплой чистой воды и свежий запах струганого дерева, живой…

Проснулась чуть свет, выбралась на шоссе, подъехала до Покровска на каком-то пустом еще рабочем автобусе… Знаешь, старый такой, с дверцей…

Пожилой водитель только кхекнул, рассмотрев мой наряд, но не сказал ничего, довез до площади… Еще и шести, наверное, не было, народу — почти никого, а я — как физкультурница — прямиком домой побежала. Отец в командировке был, мама, я знаю, к шести должна была уйти в больницу, на дежурство. Разыскала ключ под ковриком — он у нас один был на всю семью, остальные потерялись, а сделать — все никому недосуг было… Сразу забралась в ванну — до восьми утра у нас всегда горячая была, даже летом, и отмокала там, наверное, час или два…

И вроде тихо все, мирно, будто и вправду не было ничего… А через пару дней встречает меня во дворе Валька, злая такая:

— Ты знаешь, Одинцова, что ты девке башку проломила? В больнице она сейчас!

— А Цапле этому — разве нет? — отвечаю я ей так спокойно, даже сама удивилась. — Или у него там кость сплошная?

— Ты че, не соображаешь? С тобой пошутили, а ты… Короче, должок за тобой остается. Крупный. Уж чем отдавать будешь — не знаю. Родители девки этой в суд собираются подавать, ты понимаешь? Загремишь в колонию, на малолетку, а это хуже, чем во взрослую, там девки злее и конвоирши — сплошь лесбиянки.

Натерпишься.

— Да? — Я закатала рукав платьица. — А это — тоже от шуток? Или вы заткнетесь все, или я прямо сейчас пойду заявление писать! Кто тогда твоего Костика трахать будет? Какой-нибудь точно вроде этого Цапли.

— А Костик, если хочешь знать, тут вообще ни при чем.

— Да? И ты — тоже ни при чем?

— Да мы же шутили…

— Пошла ты со своими шуточками знаешь куда?!

— Ты вот что, слушай. — Валька понизила голос до шепота, вроде доверительно… — Ты Верке тоже всю морду расквасила… Она клялась, что подстережет тебя и кислотой обольет! Ты подумай… И денег надо немного… Это только справедливо. А Костик, он придумает, как…

Дальше я уже не слушала. Вдруг накатило что-то, что я пыталась с себя смыть там, в ночном озере, кулачок сжался сам собой, и острыми костяшками я взяла и ткнула Вальку в нос… А потом уже остановиться не могла… Схватила за волосы и стала тыкать в землю, раз, другой, третий… Пока лицо ее не стало бурым от крови и грязи… Что я кричала ей — не помню; набежали какие-то ребята, меня насилу оттащили… Я потом ждала — со мной придут разбираться, но так ничего и не произошло… Только в школе стали обзывать — Бешеная. А Валька с той поры, как видела меня, старалась на другую сторону переходить…

Видела я ее с год назад… Обрюзгшая ширококостная бабища, даже не верится, что в девках парни за нею табунами плясали, как жеребцы на первом выгоне… Вышла замуж за кого-то, живут — хлеб жуют…

А мне с того случая иногда снится, что меня заставляют раздеваться… Но сны почему-то вовсе не страшные… Скорее — чем-то даже волнующие… И всегда в них я ухожу куда-то в свет… В мягкий, нежный свет… И меня ласкают сильные руки…

Знаешь, налей мне тоже коньяку…

Пока Лена рассказывала, я прихлебывал по чуть-чуть. Получилось, выпил почти целый стакан. Взял изрядно полегчавшую бутылку, ее стаканчик.

— Э-э-э… — Девушка укоризненно посмотрела на плещущуюся на донышке янтарную жидкость. — Этак ты снова свернешь на скользкий путь пьянства и алкоголизма…

— Это я сопереживал. Уж очень ситуация была напряженной.

— Так оно и было. Потом пережилось как-то. Все проходит.

Девушка запила коньяк кока-колой, отпила глоток, закурила сигарету:

— Слушай, а зачем тебя хотели убить в Лазурном?

— Если бы хотели убить — убили бы. Меня хотели захватить. По-видимому, они запутались в полученной от меня информации и, узнав каким-то образом, что «клиент» остался жив, решили повторить эксперимент, наверстать упущенное.

— Интересно, а как они узнали, где ты?..

— Может быть, Кришна знал и раньше, только теперь момент подходящий подошел, он и «слил» информацию обо мне «игрокам»; ты посмотри, что на московском Олимпе творится: Юпитер, как у него принято, строит системы противовесов, и все тусовочные команды активно двигают своих. Все в конце концов замыкается на уполномоченные банки и степень их «уполномоченности».

— Уполномоченности — в чем?

— Крутить бюджетные деньги. А суммы, поверь, немаленькие!.. Вернее — это настолько большие суммы, что…

— Грустно это все. Если это и есть та «Большая Игра», то я не хотела бы быть в числе играющих.

— Боюсь, что нас уже можно отнести к разряду отыгранных фигур… Это если играть в шахматы. А если на той же доске, но в «Чапаева»?

— Как это?

— Ставится пробочка — и щелчком вышибается та фигура, которая тебе не нравится!

— Тогда у нас в «Чапаева» играют все! Фигуры вышибаются влет, и уже не первый год, вот только… Вот только претендентов на их кресла и сопутствующий риск — все одно куда больше, чем самих мест. Видно, медом там еще тем намазано…

— Как сказал Михеич — и вязнут в том меду, будто мухи. Насмерть.

— Дорохов… А ты тоже в этой сладкой банке плаваешь?

— Вряд ли. Я же тебе рассказал. Я — «selfmademan» и плохо вписываюсь в выстроенные схемы олигархии… То, чем я занимаюсь, — высокопрофессиональный, но мелкий бизнес.

— Но у Кришны-то крупный?

— Видимо, очень.

— Слушай… А ведь в Лазурном был не один… отряд. Настоящая война, даже гранатомет ухал… Кто с кем воевал-то?

— А вот этого не знаю… Мутно все в голове… И все же, думаю, предположение о том, что Кришна подставил меня живцом, вполне верное…

— Значит, он скверный человек.

— Да нет. Как бы тебе это объяснить… Он скорее военачальник, который жертвует одним батальоном, который имитирует захват плацдарма вроде для масштабного наступления. Причем в батальоне не знают об имитации, дерутся насмерть, противник бросает против все наличные силы и вязнет в бою. В то время как настоящее наступление происходит совсем в другом месте, там, где «супостат» не ждал… Знаешь, Кришна всегда увлекался военной теорией, в том числе теорией битв. И любил повторять, что деньги — всего лишь когорты и легионы невидимой империи и война между ними идет всегда… Глупо осуждать полководца за проведенную войсковую операцию. Они мыслят другими категориями…

— Как-то ты это невесело произнес… Наверное, финансовый полководец из тебя не выйдет…

— Почему это?

— А для тебя люди — важнее денег.

— Да. И это нормально.

— Знаешь… Человек, который мыслит о деньгах, как о легионерах, постепенно сам станет легионером денег… И найдет среди них своего цезаря.

Своего золотого божка.

— Молоха?..

— Да. И будет служить ему — и больше никому.

— Ленка, не усложняй…

— Ладно, не буду. Может, твои предположения и верны… — произносит девушка, но совсем неуверенно…

* * *

…А я гляжу на несущиеся за окном снежинки. И — вспоминаю свой недавний сон. И — давний… Белый, с алым паукообразным крестом, плащ Великого Мастера несется под сводами Замка, будто снежный смерч, заставляя рыцарей и командоров замирать ледяными статуями… Перстень падает в мутные мартовские воды реки, по которой плывет пепел могущественнейших людей столетия… Темные пролеты лестниц, ведущих в никуда… Громада Банка, его зеркально-тонированная поверхность отражает свет, как отражают его стекла «шопов», «маркетов», ночных клубов, как отражает его сталь клинков, глаза манекенов, марионеток, кукол…

И девушка смотрит на меня глазами маленького ребенка, которого так хочется защищать от всех мыслимых бед, и сегодня, и всегда… И для меня потерять ее сейчас — уже страшнее, чем потерять все остальное… А как выбраться из всей этой бодяги?

Придумаю. Будет день, будет и песня. Тем более утро вечера мудренее!

— Дорохов, — тихо произносит девушка, — а что же тогда все-таки Грааль?..

Снежинки за окном на миг блистают в случайном свете и пропадают. Впереди ночь, и ее еще предстоит прожить.

Глава 50

Снежные заряды неслись в ночь, вихрились и пропадали там, где темной смутной стеной стоял бор.

Переменчивый месяц… Будто взгляд Азазелло — один глаз карий, южный, ласковый, как оттепель, другой… Другой — косит куда-то, а то и вовсе смотрит пустым бельмом, нежитью…

Магистр отошел от окна. Хотя стекла и были бронированными, двойными, он не забыл ошибку Кришны. И еще его пугал этот дальний лес… Просто пугал — и все.

Магистр подошел к бару, налил себе в хрустальный стакан водки, выпил, запил виноградным соком. По телу побежало тепло, а во рту остался сладкий привкус мускатного винограда.

Он думал о проведенной операции. Как ни странно, пока все складывалось — тьфу, тьфу… Деньги Кришны так нигде и не проявились, значит… Значит, только он один и знал доступ к этому Эльдорадо, к этим столбикам цифр, которым вполне по силам отобрать власть у Замка…

Бран, наивысший приоритет Замка, Магистра не беспокоил. По-видимому, ему хватало хлопот по политике: перестановки в правительстве занимали все его время, и упускать нужные рычаги было бы совсем глупо…

Магистр уже получил информацию о событиях в Лазурном, но, как ни странно, это его не сильно взволновало. Скорее всего подключились люди Гончего; сам Дорохов исчез, бегать по стране в ее нынешнем состоянии можно вечно, да Магистру и не хотелось думать об этом «призраке». Если бы финансист хоть что-то знал, он бы уже действовал. Тем не менее он, Магистр, подумает о его окончательной переправке за Лету. Как и о другом — Альбере. Магистр уже связался с криминалами — и со славянами, и с «пиковыми», и с «чехами»…

Назначенный приз Должен их вдохновить. А «оперативные возможности» криминалов нередко превосходят подобные в МВД. Деньги и страх — более действенные стимулы, чем «чувство долга». Куда более действенные. Как только Дорохов и Альбер исчезнут навсегда, станет спокойнее. Призракам не место среди живых.

И еще одно — устранение Гончего. Чтобы он и его люди не могли помешать Замку уже нигде и никогда. Разработал эту операцию сам Магистр и относился к делу спокойно: ничто не предвещало неожиданностей, Гончарова должны убрать уже сегодня ночью. Секунду подумав, не упустил ли чего, Магистр поднял трубку аппарата связи:

— Приоритет Магистр.

— Вас слушают.

— Затравите Гончего.

— Есть.

Все должно пройти чисто.

Правда, что-то подспудно тревожило, он никак не мог ухватить нечто важное из своих ощущений… Никак. Возможно, он просто устал. Даже скорее всего.

Последнее время он работал с перегрузкой. С огромной перегрузкой. И мысли его текли вяло, неспешно, без прежнего азарта, и во всем теле чувствовал он ту ленцу, какая бывает при затяжной, пере-падной весне… Нужно просто поспать. И — расслабиться. Он поднял трубку:

— Пришлите кого-нибудь…

— Да?

Магистр подумал минутку…

— Трех.

— Да. Как скоро?

— Немедленно.

Подошел к бару, снова налил водки, выпил… Почувствовал пришедшее расслабление, но не совсем… Вышел в соседнюю комнату.

Девушки уже ждали. Это были подростки, едва ли старше четырнадцати… Все трое были одеты в школьные платьица, сшитые специально для них по заказу.

Увидев вошедшего, они встали, как по команде. Запустили руки под юбочки и сняли трусы. Магистр по-хозяйски уселся в кресло, закурил сигарету, включил музыку.

Две девочки, пунцовые от смущения, начали раздевать друг дружку. Третья — сама сбросила фартук, платьице и майку; оставшись нагишом, подошла к креслу, опустилась на колени и стала расстегивать мужчине брюки.

Девчонки разделись, оставшись в коротеньких сорочках. Одна повернулась спиной, нагнулась, чуть расставив ноги. Вторая взяла приготовленный ивовый прут и легонько хлестнула подругу по ягодицам. Еще, сильнее, еще… Та застонала, и стон ее слился со стоном мужчины, который почувствовал мягкие и влажные губы третьей…

На секунду она подняла глаза, взгляд — трогателен и беззащитен, произнесла полушепотом:

— Я все правильно делаю? Вам нравится?

Магистр только прикрыл на миг веки, не отрывая взгляда от подружек, играющих в наказание розгой. Девчонка с прутом стояла, широко расставив ноги, и мужчина видел, как она возбуждена. Она взмахивала прутом все чаще, кусая губы, на глазах ее блестели слезы… Та, которую «наказывали», извивалась в экстазе и стонала от наслаждения…

Магистр закрыл глаза, и стон его снова слился с ее вскриками… И еще…

Еще он успел подумать…

Высший профессионализм «куклы» — в имитации невинности…

Но продолжить эту мысль он не успел…

* * *

Обе группы боевиков Альбера начали выдвижение, как только стемнело. Здания стояли на подмосковной территории совсем особняком. Въезд-проселок был отмечен даже не «кирпичиком», а малопонятным значком «Х-во „Первомайское“. Если водитель проезжал по этой дорожке с километр, то оказывался после разбитой грунтовки на хорошей бетонке, путь ему преграждал стационарный пост ГАИ, вот только „гаишники“ были все как на подбор, как кремлевские „гвардейцы“: высокие ростом, крепкоподбороды, одеты ново и одинаково, безукоризненно и безразлично вежливы. Еще через полкилометра стоял уже высокий сплошной забор; на ширину хорошего шоссе вся растительность вокруг была истреблена; рядом с воротами — ничего не значащая табличка „Хозяйство «Первомайское“ и дальше — громадная территория, разделенная, в свою очередь, такими же заборами, со своей охраной, воротами, секретами…

Все это было в прошлом. Но и в настоящем — неприметные телекамеры, снабженные ночной оптикой, кропотливо и круглосуточно отслеживали каждого, кто пытался приблизиться как к их территории, так и к особой группе особнячков, стоявших за первым кольцевым забором. В систему сигнализации входила и неприметная глазу сплошная сеточка, какая раньше использовалась для «окольцовывания» ракетных точек в войсках стратегического назначения где-нибудь во глубине новгородских лесов или песках Кызылкумов… Но если на «точках» сеточка постоянно находилась под смертоносным напряжением, то здесь оператор включал убийственную мощь только при усилении охраны объекта «Первомайское».

Два джипа с отморозками подошли к воротам «на рывок». Люди по техобеспечению обезвредили следящие устройства просто: замкнули всю сеть на распределительном щитке охраны. Четверо дежуривших парней в модной пятнистой форме были мгновенно убиты четырьмя бесшумными выстрелами «группы поддержки», которая состояла из служащих «Первомайского» и давно перевербованных лично Альбером.

Взрывник подвел заряды под ворота. Собственно, можно было влегкую проникнуть на территорию обеим группам скрытно, но это было непрофессионально.

Пусть «территориалы» решат, что происходит наезд каких-то «оторванных», обкурившихся, обколотых «быков»… По такой мелочи они Магистра даже беспокоить не станут! Разберутся в ситуации сами, оценят уровень опасности и перещелкают придурков на выбор, как в тире. Альберу было нужно, чтобы разобрались не сразу.

«Как только громыхнет — прорывайтесь! Главное — побольше шуму! Мочите все, что движется, из всех стволов! И то, что не может двигаться, — тоже! Короче — показательное выступление, чтобы Магнат и его птенчики поняли, что Бог — не фраер!» — наставлял он отморозков на штурм. Прозвище авторитету он придумал самолично, чтобы ни с чем у этих дубков не ассоциировалось: как положено начинающим, они все перечли «Москву бандитскую» и другие книжки, где можно было почерпнуть «про братву и понятия», и Альбер не хотел, чтобы что-то в их мозгах «въехало» не с той стороны. Про авторитетов с таким «погонялом» он не слышал.

Отморозки готовились к развлечению. Изрядно подкаченные «ширевом», получившие крупнокалиберные «булл-папы» — «Маверик», «Калашниковы» и по две «трубы» РПО на брата, не считая гранат, — одетые в «броники», в усиленных броневыми листами джипах, они чувствовали себя даже не солдатами — рыцарями удачи! А когда неулыбчивый мужик с лицом, словно отлитым из единого куска, с тяжелым подбородком и узким, словно смотровая щель танка, ртом, почти не разжимая губ, между которыми была зажата сигарета, объявил изголодавшимся пацанам, что в особняках полно отборных баб и они приз! — тут парни готовы были реветь от восторга и поперли бы на особняк, даже если их вооружить одними топорами!

Альбер хорошо знал схему расположения Базы и тот сравнительно небольшой, высокий, похожий на средневековый замок особняк, в котором обретался Магистр.

Он находился у самого кольцевого забора, на западе территории «Первомайское», имел отдельный подъезд — затейливо вьющуюся в густом ельнике дорожку, как знак, и «секретки», расставленные техниками на всем пути.

Он и четверо его людей легко преодолели все ловушки и теперь только ждали, когда ухнет взрыв у главных ворот и загрохочут очереди «калашей»…

* * *

Володя Гончаров совершенно не понимал, что происходит. Он пытался хоть как-то связать разрозненные детальки, но картинка пока не вырисовывалась. И еще — он не понимал, почему…

Когда пошли перемещения на Олимпе, он был удивлен. Крайне. Но вопросов начальству не задавал. Да и своих забот хватало.

Получив сигнал тревоги из Лазурного, он понял, что попал. То самое случайное попадание, какое и бывает при целенаправленном поиске…

Дор — жив? Это было бы здорово. Но все равно, чего он не понимал, того не понимал.

Гончий катил в «вольво» из особняка в столицу. Нужно было собрать ребят и дать необходимые указания.

Гаишник махнул полосатой палкой. Гончаров мельком глянул на спидометр — да, служивый прав. Занятый своими мыслями, он не заметил, с какой скоростью шла машина. По всем гаишным понятиям — он оборзел. Совсем недалеко был стационарный пост, гаишники время от времени выставляли в полутора километрах впереди «фару», все постоянные водители привыкли и сбрасывали скорость задолго до подъезда к посту. Даже когда машины с «партизанами» не было. Ну а поздним вечером, как теперь, они стопорили все «крутые» машины: водители нередко были за рулем в изрядном подпитии, и гаишники за один вечерок после уик-энда наваривали больше, чем за иную неделю…

Гончаров припарковался к обочине, приготовил деньги. Документы он даже не вытаскивал: гаишника знал в лицо; Гончий, согласно ритуалу, вышел из машины; офицер приблизился, козырнул, выписал квитанцию. Протянул ее Гончарову и вдруг увидел, как тот заваливается набок, в придорожный снег.

— Вам плохо? — Гаишник нагнулся, перевернул упавшего на спину и увидел в волосах, над виском, аккуратное отверстие. Гончаров был мертв.