О всех созданиях – больших и малых Хэрриот Джеймс

46

Ветер с ревом бил в окна нашей квартирки. Наступил ноябрь, и золотая осень с неумолимой внезапностью сменилась промозглым холодом. Две недели ледяной дождь хлестал по серым городкам и деревушкам, приютившимся среди йоркширских холмов, превращая луга в озера, а дворы ферм — в трясины чмокающей грязи.

Все были простужены. Речь даже шла об эпидемии гриппа, во всяком случае, здоровых людей оставалось совсем мало. Половина обитателей Дарроуби слегла, а другая половина обчихивала друг друга.

Сам я чувствовал, что вот-вот свалюсь. Пристроившись поближе к огню, я посасывал противогриппозный леденец и морщился всякий раз, когда приходилось сглатывать. Горло словно ободрали теркой, в носу зловеще свербило. Ветер швырял в стекла дождевые струи, и меня пробирала дрожь. Зигфрид уехал на несколько дней, вся практика осталась на моих руках, и я просто не смел заболеть.

Нынешний вечер был решающим. Если я останусь дома и высплюсь — все будет в порядке. Но я взглянул на телефон на тумбочке у кровати, и мне показалось, что это хищный зверь, припавший к земле перед прыжком.

Хелен сидела с вязаньем по другую сторону камина. Насморка у нее не было — она вообще никогда не простужалась. Даже тогда, в первые годы нашего брака, я в глубине души считал, что это нечестно с ее стороны. Но и теперь, тридцать пять лет спустя, все остается по-прежнему, и, когда я хлюпаю носом и чихаю, меня по-прежнему уязвляет ее упрямое нежелание последовать моему примеру.

Я придвинул кресло к самому огню. У деревенского ветеринара всегда хватает ночной работы, но, может быть, мне повезет. Уже восемь, а телефон ни разу даже не пискнул — вдруг судьба смилуется над моей простудой и избавит меня от необходимости тащиться куда-то в сырой мрак?

Хелен довязала ряд и расправила готовую половину моего будущего свитера.

— Как он выглядит, Джим?

Я улыбнулся. Ее жест словно символизировал нашу семейную жизнь. Мои губы уже шевельнулись, чтобы произнести «потрясающе!», и тут раздался такой пронзительный звонок, что я от неожиданности прикусил язык. Моя дрожащая рука потянулась к трубке, а перед глазами поплыли кошмарные видения телящихся молодых коров. Час без рубашки — и я наверняка слягу.

— Говорит Соуден с фермы Лонг-Пасчер, — просипел голос мне в ухо.

— Что у вас, мистер Соуден? — Мои пальцы судорожно стиснули трубку: еще секунда, и я узнаю, что мне уготовано.

— Теленок тут у меня. Квелый какой — то и все кряхтит. Вы приедете?

У меня вырвался вздох облегчения. Теленок, у которого предположительно что-то с желудком. Могло быть куда хуже.

— Хорошо. Буду у вас минут через двадцать, — сказал я.

Но когда я обвел взглядом нашу теплую уютную комнату, мне стало горько от жестокой несправедливости жизни.

— Мне надо ехать, Хелен.

— Бедненький!

— Да, а у меня простуда, — простонал я. — И ты только послушай, как дождь хлещет!

— Обязательно оденься потеплее, Джим.

Я сердито посмотрел на нее.

— Тащиться туда целых десять миль! И ведь это страшная дыра, ни единого теплого уголка. — Я погладил ноющее горло. — Именно поездки туда мне и не хватало: у меня же наверняка температура. — Не знаю, все ли ветеринары винят своих жен, когда им приходится ехать по неприятному вызову, но, каюсь, я всю жизнь только это и делал.

Вместо того чтобы наградить меня хорошим пинком, Хелен улыбнулась:

— Мне очень жаль тебя, Джим, но, может быть, ты справишься быстро. А когда вернешься, тебя будет ждать тарелка горячего супа.

Я мрачно кивнул. Да, эта мысль могла послужить утешением. Хелен сварила к обеду крепкий мясной бульон, заправила его сельдереем, пореем и морковью — он так благоухал, что и мертвого воскресил бы. Я встал, поцеловал ее и побрел в ночной мрак.

Ферма мистера Соудена примыкала к деревушке Даусетт, и я много раз ездил по этой узкой дороге. Она змеилась вверх по склонам безлесных холмов, безмятежно красивых летом, несмотря на суровую строгость. И какой чистый ветер гулял по этим травянистым просторам!

Но в этот вечер я уныло щурился сквозь заливаемое дождем лобовое стекло, а мрак осязаемо громоздился вокруг, и мое воображение рисовало тянущиеся к вершинам мокрые каменные ограды, над которыми несутся косые струи, заливая вереск и папоротник, превращая темные зеркала бочагов во взбаламученную жидкую грязь.

При виде мистера Соудена мне стало ясно, что я-то еще практически здоров. Жертвой эпидемии он явно стал уже несколько дней назад, но, как почти все фермеры, не позволил себе даже короткой передышки от тяжелого нескончаемого труда. Он поглядел на меня слезящимися глазами, закашлялся так, что, казалось, грудь у него вот-вот разорвется, и зашагал к службам. Мы вошли в высокий сарай; мистер Соуден поднял повыше керосиновый фонарь, и в его слабом свете я различил ржавеющие сельскохозяйственные орудия, кучу картошки, кучу турнепса, а в углу — наспех сооруженный закуток, где стоял мой пациент. Нет, не двухнедельный сосунок, как я почему-то ждал, а полугодовалый, но, правда, малорослый, хилый, кособрюхий — одним словом, заморыш. Светло-рыжая шерсть свисала под животом длинными патлами.

— Таким уж недоноском уродился, — просипел мистер Соуден между двумя припадками кашля. — И тела вовсе не набирает. Нынче с утра дождь поутих, и я его выпустил подышать. А он — на тебе!

Я забрался в закуток, поставил термометру и оглядел теленка. Когда я легонько толкнул его в сторону, он покорно подвинулся. Низко опустив голову, он тупо смотрел в пол глубоко запавшими глазами. Но хуже всего были звуки, которые он испускал каждые несколько секунд, — не кряхтенье, а долгие болезненные стоны.

— Да, это желудок, — сказал я. — На какой луг вы его сегодня выпускали?

— Он у меня в саду пасся, часа эдак два.

— Ах так! — Я посмотрел на термометр: температура была ниже нормальной. — Наверное, там паданцы валяются?

Мистер Соуден снова закашлялся, а потом оперся грудью на перегородку, чтобы отдышаться.

— Ну да. Яблоки и груши так в траве и лежат. Урожай в этом году был редкостный.

Я прижал стетоскоп к рубцу, но вместо шелеста и шороха, свидетельствующих о нормальном состоянии желудка, услышал только мертвую тишину. Я прощупал бок и почувствовал под пальцами типичную тестоватую консистенцию содержимого рубца. Явное переполнение.

— По моему мнению, мистер Соуден, он объелся паданцами и в результате пищеварение полностью прекратилось. Состояние у него тяжелое.

Фермер пожал плечами.

— Ну коли его заперло, так льняное масло живо все вычистит.

— Боюсь, это не так просто, — сказал я. — Положение очень серьезное.

— Ну и что же надо делать? — Он утер нос и угрюмо поглядел на меня.

Я колебался. В старом сарае стоял жуткий холод, меня уже пробирал озноб, горло невыносимо саднило. Мысль о Хелен, о нашей уютной комнате и жарком огне была невыносимо соблазнительна. Но я уже сталкивался с подобными переполнениями рубца и пробовал применять слабительное. Без малейшего толка. Температура теленка спускалась к критическому пределу, глазные яблоки у него запали; если я немедленно не приму решительных мер, он не дотянет до утра.

— Спасти его может только одно, — сказал я. — Руменотомия.

— Чего-чего?

— Операция. Надо вскрыть его первый желудок и извлечь все лишнее.

— А по-другому нельзя? Пинта масла его в порядок не приведет, как по-вашему? Куда бы проще!

Конечно, проще. На мгновение камин и Хелен засияли передо мной, точно драгоценный клад в пещере, но тут я поглядел на теленка. Тощий, патлатый, он выглядел таким никому не нужным, таким беспомощным и беззащитным! Да, проще всего было бы бросить его тут стонать в темноте до утра.

— Нет, по-другому нельзя, мистер Соуден. Он так ослабел, что можно обойтись местной анестезией. И значит, нам потребуется помощь.

Фермер медленно кивнул.

— Ну ладно. Так я схожу в деревню за Джорджем Хиндли. — Он тяжело закашлялся. — Только этого мне сейчас не хватало. Не иначе как мокротуха меня одолела.

Мокротуха, или, в просторечии, бронхит, была в те дни обычной болезнью фермеров, и беднягу она бесспорно замучила; однако мое сочувствие несколько поугасло, когда мистер Соуден ушел, потому что он забрал с собой фонарь и оставил меня в непроглядной тьме.

Есть сараи и сараи. Попадаются среди них небольшие, уютные, сладко пахнущие сеном, но этот был ужасен. Мне доводилось входить в него, когда с неба лились лучи полуденного летнего солнца, но даже и тогда его крошащиеся стены и гнилые стропила окутывал сырой сумрак — под этими затянутыми паутиной потолочными балками не было места ни теплу, ни бодрости. Я часто думал, что людей, которым сельская жизнь рисуется тихой идиллией, следовало бы сводить в такой сарай, словно вобравший в себя всю ее суровость.

И вот теперь я стоял в нем совсем один, слушая, как ветер стучит дверью и закручивает вокруг меня сквозняки, а с протекающей кровли на голову и за шиворот неумолимо падают ледяные капли. Скоро я уже начал приплясывать в тщетной надежде согреться.

Йоркширские фермеры — народ неторопливый, и быстрого возвращения мистера Соудена я не ожидал, однако после четверти часа в смоляной мгле меня начали одолевать злобные подозрения. Куда он, черт побери, запропастился? Может, они с Джорджем Хиндли решили попить чайку или сели сыграть партию в домино? К тому времени, когда керосиновый фонарь закачался в дверях, освещая путь мистеру Соудену и его соседу, ноги меня почти не держали.

— Добрый вечер, Джордж, — сказал я. — Как поживаете?

— Да так себе, мистер Хэрриот. — Мистер Хиндли шмыгнул носом. — Чертова простуда меня — а-апчхи… прямо-таки одолевает. — Он звучно высморкался в красный носовой платок и уставился на меня затуманенными глазами.

Я посмотрел по сторонам.

— Ну, примемся за дело. Нам нужен операционный стол. Вы не принесли бы сюда несколько тючков соломы?

Они побрели в темноту и вернулись с парой тючков каждый. Уложенные друг на друга, тючки обеспечивали достаточную высоту, но были слишком упруги.

— Лучше бы накрыть их доской пошире. — Я подул на немеющие пальцы и притопнул ногами. — Есть что-нибудь подходящее?

Мистер Соуден почесал подбородок.

— Разве что дверь… — Он побрел во двор с фонарем и начал снимать с петель дверь коровника. Джордж пошел помочь ему, и, пока они дергали и тянули, я уныло размышлял, что операции меня из равновесия не выводят, но вот подготовка к ним выматывает все нервы.

Наконец они втащили дверь в сарай, положили ее на кучу соломы, и операционная была готова.

— Давайте его сюда, — прохрипел я.

Мы подняли покорного теленка на импровизированный стол и уложили на правый бок. Мистер Соуден держал голову, а Джордж опекал хвост и задние ноги.

Я быстро разложил инструменты, снял пальто и пиджак, закатал рукава рубашки и выругался:

— Черт! Нам же нужна горячая вода. Вы не принесете, мистер Соуден?

Я ухватил голову теленка, и вновь началось бесконечное ожидание, пока фермер ходил за водой. Только теперь я был раздет и холод пронизывал меня насквозь, а я рисовал себе, как мистер Соуден входит в кухню, медленно зачерпывает воду из вмазанного в плиту котла, льет ее в ведро, снова зачерпывает… и наконец отправляется в обратный путь к сараю.

Когда мистер Соуден все-таки вернулся, я подлил в ведро антисептическую жидкость и лихорадочно вымыл руки. Потом выстриг волосы на левом боку и наполнил шприц раствором для местной анестезии. Но когда я приготовился сделать укол, у меня упало сердце.

— Совершенно ничего не вижу! — Мой взгляд беспомощно обратился на фонарь, покачивающийся рядом на свеклорезке. — Свет не с той стороны.

Без единого слова мистер Соуден взял плужный ремень и принялся привязывать его к балке. Потом перекинул его через другую балку, закрепил и только тогда подвесил на него фонарь прямо над теленком. Теперь можно было оперировать, но возня с фонарем заняла столько времени, что у меня не осталось никакой надежды справиться с простудой. Я промерз до кости, в груди сильно жгло. Скоро я буду чихать и кашлять не хуже моих помощников. Да, мокротухи мне не миновать.

Но хотя бы можно было начинать, и я с рекордной быстротой рассек кожу, мышцы, брюшину и стенку рубца. Моя рука нырнула в его глубину сквозь полужидкое содержимое, и все тревоги остались позади. Рубец был буквально выстлан слоями яблок и груш, за редкими исключениями даже не раскушенных. Крупный рогатый скот обычно проглатывает корм большими порциями, а пережевывает его позже, на досуге, но даже могучий бык не смог бы превратить этот фруктовый сад в жвачку. Я радостно поднял голову.

— Как я и думал! Рубец битком набит паданцами.

— Хр-р-ры-ы-ымп! — ответил мистер Соуден. Кашель бывает разным, но этот выдался оглушительным и основательным. Он возник где-то в подошвах его кованых сапог и взорвался прямо мне в лицо. Я не сразу сообразил, в сколь уязвимой оказался позиции, когда в начале операции он наклонился через шею теленка, почти упираясь носом в мой нос. — Хр-р-ры-ы-ыми! — повторил он, я второй залп нашпигованных вирусами брызг ударил мне в лицо. По-видимому, мистер Соуден либо понятия не имел о капельной инфекции, либо не верил в нее, а я, копаясь во внутренностях моего пациента, не мог принять никаких мер и лишь инстинктивно чуть-чуть отвернулся.

— А-а-апчхи! — грянул Джордж. Да, конечно, он не закашлялся, а только чихнул, но на мою вторую щеку посыпался не менее смертоносный дождь. Я понял, что спасения нет: я был заперт между ними, как в ловушке.

Но, как я уже упомянул, настроение у меня заметно повысилось. Я начал торопливо выгребать пригоршни опасных плодов, и вскоре пол вокруг усеяли брэмлейская китайка и груши «конференс».

— Прямо хоть лавочку открывай! — засмеялся я.

— Хр-р-ры-ымп! — откликнулся мистер Соуден.

— А-а-апчхи! — поддержал его Джордж.

Я выкинул последние плоды, снова вымыл руки и начал шить. Это самая долгая и однообразная часть руменотомии. Напряжение и волнение, связанные с постановкой диагноза и операцией, уже позади, и наступает этап, наиболее подходящий для неторопливой беседы, обмена анекдотами или других способов скоротать время.

Но здесь, в кружке слабого желтого света, где на мои ноги из окружающего мрака налетали сквозняки, а по спине нет-нет да и скатывались ледяные струйки дождя, как-то не хотелось болтать о том о сем, тем более что оба мои помощника, истомленные своими недугами, тоже не были расположены поддерживать шутливый разговор.

Я уже накладывал швы на кожу, когда в носу невыносимо защекотало и мне пришлось оставить иглу и выпрямиться.

— А-а-апчхи! — Я потер носом по плечу.

— И его проняло, — пробормотал Джордж с мрачным удовлетворением.

— Да, начинает хлюпать, — согласился мистер Соуден, явно повеселев.

Меня это не слишком расстроило: я давно смирился с мыслью, что теперь уж обязательно слягу. Даже без непрерывной бомбардировки вирусами справа и слева я слишком долго мерз без пиджака, чтобы это могло сойти мне с рук. Дальнейшая моя судьба меня теперь не тревожила, и когда, наложив последний шов, я помог теленку спуститься с операционного стола, то ощутил бескорыстную радость: он уже не стонал, а поглядывал по сторонам, словно вернувшись после долгого отсутствия. Бодрым его нельзя было назвать, но я знал, что боль утихла и гибель ему больше не грозит.

— Уложите его получше, мистер Соуден, — сказал я, ополаскивая инструменты в ведре. — И для тепла заверните в пару мешков. Я заеду через полмесяца снять швы.

Эти полмесяца тянулись нескончаемо долго. Простуда, не обманув моих ожиданий, разыгралась вовсю и перешла в неизбежную мокротуху с таким кашлем, что я, пожалуй, посрамил бы даже мистера Соудена.

Он никогда не был склонен к восторженным излияниям, но все же, снимая швы, я подумал, что он мог бы выглядеть и повеселее, ведь теленок был полон сил и мне пришлось довольно долго гоняться за ним по сараю.

Хотя в груди у меня жгло, упоительное сознание успеха служило хорошей поддержкой.

— Ну что же, — объявил я, — он совсем молодец и обещает стать отличным бычком.

Фермер угрюмо пожал плечами:

— Стать-то, может, и станет. Да только ни к чему было затевать все это.

— Ни к чему?

— Ага. Я тут кое-кому рассказал, как было дело, и все до единого говорят, что резать его можно было только сдуру. Дал бы я ему пинту льняного масла, как собирался, и конец.

— Мистер Соуден, уверяю вас…

— А теперь вот плати по счету бог знает сколько! — Он поглубже засунул руки в карманы.

— Поверьте, это вполне себя оправдало.

— Как бы не так! — Он повернулся, чтобы уйти, но потом поглядел на меня через плечо. — Лучше бы вы не приезжали!

47

В одном отношении люди похожи на животных. Нет, не «звериным нутром». Да и есть ли это нутро у самих животных? Я имею в виду удивительное индивидуальное разнообразие. Многие считают, что все мои сельские пациенты характером похожи друг на друга как две капли воды, но коровы, свиньи, овцы и лошади бывают угрюмыми и добродушными, капризными и кроткими, злобными и привязчивыми.

Вот, например, свинья по кличке Гертруда… но, прежде чем перейти к ней, мне придется начать с мистера Барджа.

Был он представителем фирмы тонкого органического синтеза «Каргилл и сыновья», основанной в 1850 году, и достиг столь почтенного возраста, что, казалось, служил в ней со дня ее основания.

Как-то в морозный день на исходе зимы я пошел открыть дверь и увидел перед собой мистера Барджа. Он приподнял черную фетровую шляпу над редкими прядями серебряных волос, и по его розовому лицу разлилась благожелательнейшая улыбка. Он всегда обходился со мной, как с любимым сыном, и мне это льстило, потому что он был истинным воплощением солидности и респектабельности.

— Мистер Хэрриот! — проворковал он и слегка поклонился. Поклон был исполнен неизъяснимого достоинства и необыкновенно гармонировал с темным сюртуком, полосатыми брюками и лакированной кожаной папкой.

— Добро пожаловать, мистер Бардж, — сказал я, широко распахивая дверь, и проводил его в столовую.

Он всегда являлся после полудня и оставался обедать. Зигфрид при всей своей неукротимости с мистером Барджем держался весьма почтительно — собственно говоря, его визиты были проникнуты какой-то официальной торжественностью.

Современный представитель фармацевтической компании вихрем влетает в дом, выпаливает два-три слова об уровне антибиотиков и стероидов в крови, упоминает оптовую скидку, бросает на письменный стол несколько проспектов и упархивает. Мне вчуже жаль этих молодых людей, потому что все они, за редкими исключениями, продают одно и то же.

А вот мистер Бардж, как и все его современники, возил с собой толстый каталог редкостных медикаментов, и каждый был патентованной собственностью только его фирмы и никакой другой.

Зигфрид отодвинул стул во главе стола.

— Прошу вас, мистер Бардж.

— Вы очень любезны. — Старец слегка наклонил голову и сел.

Как обычно, за обедом о делах не упоминалось, и лишь за кофе мистер Бардж небрежно положил на стол свой каталог, словно только сейчас случайно про него вспомнил.

Мы с Зигфридом погрузились в его страницы, смакуя тот аромат колдовства, который ветер науки вымел теперь из сфер нашей профессии. Отрывался мой патрон только для того, чтобы сделать заказ:

— Нам, пожалуй, потребуются две дюжины банок электуария, мистер Бардж.

— Весьма вам благодарен. — Старец открыл записную книжку в кожаном переплете и сделал запись серебряным карандашиком.

— И жаропонижающие микстуры у нас на исходе, не так ли, Джеймс? — Зигфрид посмотрел на меня. — Да, нам будет нужен гросс,[16] будьте так добры.

— Чрезвычайно вам благодарен, — прошелестел мистер Бардж и снова пустил в ход карандашик.

Мой патрон продолжал листать каталог и перечислять свои просьбы. Бутыль эфира, бутыль формалина, кастрационные решетки, тройной бром, березовый деготь — все то, чем мы больше не пользуемся, а мистер Бардж торжественно произносил «от души благодарю вас» или «примите мою благодарность» и черкал серебряным карандашиком.

Наконец Зигфрид откинулся на спинку стула.

— Ну что же, мистер Бардж, вот как будто и все. Если, конечно, у вас нет чего-нибудь новенького.

— Кое-что, мой дорогой мистер Фарнон, у нас есть. — Глаза над розовыми щечками лукаво заблестели. — Могу предложить наш последний препарат «усмирин», превосходное успокоительное средство.

Мы с Зигфридом навострили уши: ветеринары живо интересуются успокоительными средствами. Все, что делает наших пациентов более кроткими, всегда заслуживает внимания. Мистер Бардж произнес панегирик уникальным свойствам «усмирина», и мы начали задавать вопросы.

— А свиноматки с извращенным материнским инстинктом? — поинтересовался я. — Те, которые набрасываются на собственных поросят… На них он, вероятно, не действует?

— Мой дорогой и юный друг! — Мистер Бардж одарил меня сострадательной улыбкой, словно епископ, выговаривающий молодому и неопытному священнику. — «Усмирин» специально рассчитан на это состояние. Одна инъекция опоросившейся свинье, и вы не будете знать никаких забот.

— Чудесно! — сказал я. — А на собак, которые плохо переносят поездки в автомобилях, он действует?

Благородные черты почтенного старца озарило тихое торжество.

— Еще одно классическое показание, мистер Хэрриот. «Усмирин» в таблетках выпускается специально для этой цели.