Время барса Катериничев Петр

Глава 78

Лир дремал, устроившись в кресле, и дрема его измотала. Он проснулся уставшим и раздраженным: ему снилось, что он бегает за какими-то бесплотными тенями по бесконечному подземелью, лабиринту, облицованному белой кафельной .плиткой… Это было похоже на переходы подземки. Но еще больше — на морг.

Какая-то вязкая бурая жижа сочилась сверху и стекала по кафельным стенам, с потолка свисали грязные, похожие на сталактиты сосульки, под ногами то и дело проскакивали большие юркие крысы; время от времени то одна, то другая поднимала мордочку и всматривалась в редких здесь людей… Лир понял, что эти ночные звери Хотят увидеть: достаточно ли ослабел человек, чтобы стать им кормом… Ну да, где-то он читал, что крыс на земле по крайней мере впятеро больше, чем людей, и созданная ими цивилизация куда долговечнее и организованнее человечьей…

Неожиданно он почувствовал тяжесть под левой лопаткой, вскинулся и обомлел: здоровенная, жирная крыса запрыгнула ему па плечо и сидела теперь, тараща махонькие подслеповатые глазки и дергая поросшей седыми волосками верхней губой, под которой матово и желто топорщились острые резцы… И еще — от крысы мерзко пахло: какой-то гнилью и еще почему-то хвоей, струганой сосновой доской и свежеотрытой могилою.

Лир закричал, дернулся, сбрасывая с себя жуткую тварь. Он бежал по бесконечному кафельному коридору, а выхода все не было, коридор казался лабиринтом, под ногами шмыгали мерзкие твари, похожие на ящериц; они что-то мерзко верещали, когда он наступал на них, шмыгали россыпью из-под ног, а Лира с ног до головы разом покрывал омерзительно-липкий пот, вонючий, как перегной болотной тины и лягушачьей икры.

Он бежал, его безумный крик беззвучно стыл в горле, как кусок льда. Он уже потерял всякую надежду выбраться из жуткого лабиринта, как почувствовал свежий, сквозной ветер… Через мгновение Лир выскочил из-под земли по переходу. Вокруг, влажно поблескивая брусчаткой, под вихревым танцем белой вьюги замерла площадь.

Кремлевские башни были почему-то сложены не из кирпича, а из багряного, со светлыми прожилками, гранита; посреди площади, рядом с Мавзолеем, застыл на вздыбленном коне Медный всадник, а дальше… дальше шли ряды могил: под восьмиконечными крестами, под простыми фанерными, с красной солдатской звездочкой в навершии, обелисками, под известняковыми надгробными камнями, украшенными звездой Давида… Еще дальше причудливой вереницей тянулись литые фамильные склепы, отмеченные гербами старинных русских родов и значимых фамилий.

«Что это?» — пронеслось в воспаленном и подавленном воображении Лира…

«Лобное место!» — проорал ему в ответ гнусавый и противный до омерзения голос.

«Что?» — Лир заметался в смятении: тьма сгустилась, снег плотной пеленой обволакивал его уже со всех сторон, лепил в глаза, в уши, набивался в рот…

«Лобное место! — снова визгливо донеслось до него. — Голгофа!»

Лир испуганно шарахнулся в сторону — и обмер: он оказался на самом краю ущелья; дно его было сокрыто черной дымкой. Но Лира напугала не бездна, его напугал зверь: гибкий барс мягко ступал по серебристому снегу, скаля белые клыки; его густая шерсть переливалась в лунном мерцании… Барс подошел к краю обрыва, прыгнул — и исчез за дымной завесой… А Лир остался стоять в полном изнеможении, один, между погостом и пропастью.

Пробуждение Лира было больным и усталым. Голова пульсировала тупой монотонной болью так, что ему пришлось забросить в рот целую пригоршню таблеток, запить боржоми из початой бутылки и еще с четверть часа безразлично таращиться в пустоту, пока он начал соображать хоть что-то. Боль не прошла, затаилась, но Лир почувствовал себя вполне сносно, щелкнул кнопку на пульте, зажигая экран большого телевизора… И — сразу скривился, словно от изжоги: опять эти молодые да ранние! Они, никогда не стоявшие в дерьме, воспринимающие мир таким простым — есть правда для избранных и ложь для всех, ползущих к власти влажными, липкими гусеницами, — они раздражали его больше всего остального! Он, Лир, обладая громадным влиянием и возможностями, вынужден был считаться с этими циничными белозубыми марионетками! Впрочем, они и не артачились, просто называли свою цену и под клиентами если и суетились, то редко: те теневые фигуры, что готовы были эту цену заплатить, и придавить свою куклу могли жестко, одним движением, как половой — таракана. Но Лир был не согласен с тем, что цену эти мальчики и девочки назначали себе сами: он привык к тому, что в этой стране назначать цену всегда было прерогативой покупателя.

Но более всего Лира страшило то, что он оказался вне времени и вне власти.

Про него словно забыли. Кроме тех румяных марионеток, при власти объявились собранные, похожие друг на друга люди, словно связанные одной нитью, одной судьбой, одной целью. И люди эти не суетились: они брали власть спокойно, как поводья у привыкшего к опостылевшей воле одичавшего мустанга… Их молчаливая дисциплинированность пугала Лира. Но почему, по-че-му?! Почему такая несправедливость? Он, Лир, лееял свою власть, как любимую женщину, как мечту, потому что ничего, кроме власти, у него не было. И вдруг эта лукавая потаскушка падает в руки другому… Или — он, Лир, недооценил Систему? О нет! Уж он-то знал ее силу и ее мощь… Просто поменялось время. Совсем. И Лир прозевал эту перемену. Нужно наверстывать. Мерить версту за верстой, нагоняя. Губы старика искривились гримаской… Лир знал одно: он не отдаст никому реальной власти. И если уж не удастся ее удержать — пусть правит война. У войны не бывает господ.

Только слуги. Лир щелкнул выключателем, экран погас. — Лаэрта ко мне, — произнес он по селектору. Лаэрт появился незамедлительно. Уже через минуту он стоял напротив: лицо упитанное, розовощекое, ну чистый серафим, впрочем, тренирован, да и характерец есть; мягковат, правда, парниша, но пусть уж на побегушках будет Лаэрт, это лучше, чем непредсказуемый гений Маэстро или истеричная сила Глостера. Будь у Лира в приближенных по-прежнему Глостер, он бы чувствовал себя в изменившемся времени ой как неспокойно! А с этим прибежищем витаминов, с этим пудингом по имени Лаэрт он, Лир, справится как-нибудь. Правда, Лаэрт хитер: уцелеть, когда погиб Глостер, — задача не из простых, и он ее выполнил. Но это Лира даже забавляло; хитрость, просчитывая ходы, порой забывала о простом правиле: тому, кто получает пулю, не нужны ни карьера, ни деньги, ни власть.

Такова жизнь: людям не чуждо ничто человеческое, особенно смерть, но жить с этой мыслью им невмоготу, вот они и ловчат, пытаясь той самой хитростью уравнять шансы. Тщетно. На этой земле лишь один владыка и царствует, и правит — страх; остальные при нем — похоть, лень, словоблудие, пьянство, чревоугодие — суть шуты гороховые.

Внезапно Лир почувствовал страшную усталость, словно прожил без сна весь двадцатый век, теперь уже прошлый, и именно с него спросят за все жертвы, которые жрецы Молоха принесли своему гневливому ненасытному божеству…

Глава 79

Пока босс молчаливо мерил шагами комнату, Лаэрт не проронил ни слова. Лир повернулся к нему неожиданно, спросил:

— Лаэрт, ты боишься смерти?

Розовощекий блондин если и был смущен, внешне остался совершенно спокоен: пожал плечами, и по одному этому жесту Лиру показалось, что если Лаэрт к кому и относил слово «смерть», то только не к себе. И хотя это было характерным для большинства людей. Лира пусть немного, а позабавило. Мысли Лира свернули на обыденные дела, и это успокоило: исходить желчью неразумно. А власть… Да куда она денется, если твой союзник — война?

— А Глостер? Он боялся? — спросил он Лаэрта, и испытующе уставился в глаза помощнику.

— У него теперь не спросишь, — отозвался тот, словно растворив настойчивый и острый взгляд Лира в бледной мути роговиц.

— Боялся. И ты — боишься. Но Глостер… Он был глуп. От страха он решил побрататься со смертью. А эта дама не выносит братаний и фамильярничанья. И вот — результат. А ведь незаурядных талантов был малый этот, Глостер, и надежды ведь подавал… А, Лаэрт?

Глаза Лаэрта подернулись странной белесой дымкой, будто он пытался вспомнить некогда слышанное и не вполне еще заученное; он и не решился бы это повторять, но уж очень хотелось блеснуть, а потому произнес фразу с осторожной, чуть смущенной улыбкой:

— Так уж вышло: в конце сказки добро победило разум, Любимый сюжет у здешнего люда.

— Именно! — взвился разом Лир. — Чуда им подавай! Чуда! Вот им! — Лир сложил кукиш и выставил его перед носом Лаэрта, словно он и был тем самым орловским землепашцем. — Пусть копошатся в собственных слезах, соплях и крови! — Лир брюзгливо опустил нижнюю губу. — Согласись, Лаэрт, ведь это же бред — не слышать голоса рассудка!

— Бред, — с добропорядочным видом старательного хорошиста подтвердил Лаэрт.

— Одно скверно… — произнес Лир задумчиво и очень печально. — Не знаю, как это бывает, но… В этой стране действительно случаются чудеса… Потому что только здесь в них верят. Страна больших детей. Здесь всегда побеждает добро.

Разум безжалостен к слабым, а на Руси испокон любят юродивых… Знаешь, как называют Россию ученые-аналитики Запада? Сердце земли. Или — земля Сердца.

Страна больших детей. Поэтому их всегда обманывают. Русские — дикари: только те покупались на блестящую мишуру и зеркальца, а эти — на сказки о добре и справедливости. Другим сказкам они просто не верят. — Лир вздохнул. — Когда-то Петр Ильич Чайковский пересказал цветущей, похожей на перезревшую лилию в напитанной удушливыми испарениями оранжерее, Российской Империи страшные сказки Гофмана. Кажется, тогда лишь он один слышал движение той жуткой и неумолимой силы, что надвигалась на Россию в облике карикатурных уродцев, крошек цахесов, но страна, погруженная в суету купли-продажи, в самодовольство и бюрократическую серость вицмундиров, не расслышала предупреждение гения. А черный лебедь уже кружил, кружил, и круги его делались все уже… И серый крысиный король уже примерял на себя царство в смутной тени дворцовых подземелий… «Кто был ничем, тот станет всем…» — Лир прикрыл глаза, закончил ожесточенно:

— Поступь ослепленной черни.

Лаэрт молчал, и на лице его застыло выражение полнейшей преданности: «Как вам будет угодно». Губки, сложенные бантиком, мягкий румянец щек… Лиру даже стало смешно: а ведь он было заподозрил…

— Так зачем же я тебя вызывал? — спросил Лир, словно про себя, добавил:

— Не помню. Склероз стариковский, будь он неладен. Ну иди, поработай пока с бумагами, а я… Все дело в том, что я еще не вполне проснулся. Задремал, понимаешь, и… Ступай.

Лаэрт кивнул, направился к двери странной, деревянной походкой: спина его была неестественно прямой. У Лира мелькнула даже дурацкая мысль: наверное, именно так ходят на казнь. Но не жертвы: начинающие палачи.

— Постой! — повелительно остановил Лаэрта Лир. Встал с кресла, подошел, спросил, заглядывая в лицо:

— Не знаешь ли ты, к чему снятся барсы?

— Барсы?

— Барсы! Львы высокогорий! Дикие снежные кошки! Возбуждение Лира было не наигранным: он действительно был не на шутку взволнован. Лаэрт растерянно кивнул за окно:

— Метель.

— Метель? Ну да, метель, — раздумчиво повторил Лир, уставясь в беснующуюся темень за окном. — Метель… — Лир прикрыл глаза, вспоминая заснеженную площадь из своего тяжкого сна. Какое там было время? Зима? Или — никакого?.. Никакого!

Там, в его сне, часы на главной башне страны были сработаны из единого куска гранита; малахитовые стрелки замерли безжизненным прямоугольником. — Метель… — Лир снова обратил тусклый взгляд за окно. — Бесы, что ли, куражатся?

Он долго смотрел в непроницаемо матовую темень, разлепил губы, прошептал:

Хоть убей, следа не видно;

Сбились мы, что делать нам!

В поле бес нас водит, видно, Да кружит по сторонам…

Бесконечны, безобразны, В мутной месяца игре, Закружились бесы разны, Будто листья в ноябре…

Лир помолчал и повторил безо всякой интонации:

— Метель.

Лир повернулся и шаркающей, старческой походкой этошсл к дальнему концу кабинета, где за скрытой за дубовой панелью дверью был вход в жилые помещения и в спальню.

— Время разбрасывать камни и время собирать, время жить и время… Не у каждого хватит мужества поглядеть в лицо своему прошлому. Еще меньше тех, кто рискует видеть будущее.

— Простите, Лир?

— Видеть будущее… Для тех, у кого оно есть. — Лир поднял глаза, заполненные влажной мутью; было заметно, что ему пришлось сосредоточиться, чтобы вернуться сюда, в эту комнату. — Не важно, Лаэрт. Для тебя все это не важно. Для слуг нет времени. — Лир задумчиво посмотрел на помощника слезящимся старческим взглядом, и горькая гримаска на долю секунды исказила его тонкие губы… — «Жизнь нежна, как осень перед снегом»… — проговорил он едва слышно, потом сказал уже громче:

— А мне… мне страшно жить… Страшно.

Мчатся бесы рой за роем В беспредельной вышине, Визгом жалобным и воем Надрывая сердце мне…

Лир снова вздохнул — горько и вместе с тем кротко:

— Мне страшно жить, Лаэрт. Беда не в этом. Беда в том, что умирать мне еще страшнее. — Лир вздохнул, закончил хрипло, едва слышно:

— Ступай, Лаэрт. Я устал. Мне нездоровится. Пойду лягу.

Лаэрт несколько секунд стоял манекеном, пока патрон не скрылся за дверью.

Потом осторожно, будто в комнате находился покойник, вышел из кабинета, снял трубку с телефона отсутствующего секретаря, набрал несколько цифр, сообщил бесстрастно:

— Лир болен.

На том конце трубки повисло молчание, пауза продолжалась с минуту.

— Вызовите врача. Пусть поможет старику. Позаботится.

— Слушаюсь.

— Да. Так будет лучше всего. Проследите за всем сами, Лаэрт.

— Слушаюсь.

— Только так, чтобы все было достоверно.

— Так точно.

В трубке щелкнуло, но не последовало никаких гудков, словно там, на том конце линии, и не было никакого собеседника, а одна лишь вязкая пустота небытия.

Глава 80

Все вокруг было белым. Белые простыни, белые стены, белые абажуры ламп.

Но, как ни странно, Але здесь показалось уютно. Внимательный немолодой доктор тщательно осмотрел подвернутую щиколотку, заключил с явным облегчением:

— Растяжение. Перетянем, и все будет хорошо. Как голова?

— Пока на месте.

— Не болит?

— А чего ей болеть?

— Тошноты нет?

— Разве что от жизни.

— Ну что ж, все действительно хорошо. Если больная шутит, то она — здорова. — Позвал:

— Евгения Степановна!

Пожилая медсестра с перевязкой справилась быстро. Она была молчалива и работала быстро и профессионально. Только один раз, затягивая повязку, спросила:

— Не больно?

— Нет.

— Пальчики чувствуешь?

— Да.

— Пошевели.

— Ой!

— Больно?

— Чуть-чуть.

— До свадьбы заживет. — Евгения Степановна улыбнулась, почти не разжимая губ, но Аля знала — женщина улыбается по-доброму и искренне: у нее глаза улыбались.

— Спасибо, — от души поблагодарила Аля. И подумала: вот ведь странная жизнь, кажется, кругом тебя такие беды обступают — не продохнуть, но и люди вокруг случаются добрые и сочувственные… Или — это Бог ее, Алю, бережет?

Доктор, отлучавшийся куда-то, вернулся, лукаво глянул на Алю, опасливо покосился на дверь, за которой скрылась медсестра, отошел к шкафчику с инструментарием, открыл, достал запертую притертой резиновой пробкой колбу с коричневато-янтарной жидкостью внутри, две мензурки, вернулся.

— Не сомневайтесь, барышня, коньяк наиотборнейший. — Доктор разлил жидкость по мензуркам двумя скупыми точными движениями. — Я хоть и простой лекарь, но служу в непростом месте: здесь иной подносить врачам не принято. Ну, за здоровье? Чтобы лапка не болела! И давайте без церемоний: моя сестричка Евгения свет Степановна большая противница алкоголя в любой форме, так что… — Доктор со знанием дела закатил глаза, «хлопнул мерзавчика» эдак по-врачебному, почмокал, смакуя, воровато оглянулся, долил себе еще мензурку.

— Вы москвичка? .

— Да, — соврала Аля.

— Вот и славно. Вызовем автомобиль, и он доставит вас к папе и маме в целости и сохранности. — Доктор приподнял свою мензурку, задорно блеснув толстыми линзами очков в темной черепаховой оправе:

— За здоровье! Пейте-пейте, барышня, вам нужно, сочтите за лекарство. Не каждый ведь день на вас машины наезжают…

— Машины — не каждый.

— А поклонники одолевают?

— Когда как.

— А это как раз неплохо, девочка. Будет что вспомнить из того, что необязательно рассказывать внукам. — Доктор теперь уже медленно, с удовольствием прикончил свою порцию, Аля последовала его примеру.

— Ну? Чувствуете букет? То-то! Из закромов самого Ильи Ивановича!

— А кто это — Илья Иванович? Президент корпорации? Доктор захохотал над ее словами, как над милой шуткой ребенка:

— Президент корпорации у нас — ширмочка. Болван. Сиделец. — Только теперь Аля заметила, что доктор уже хорошо принял за сегодняшний день.

— А Илья Иванович… Кто же он? Доктор рассмеялся заливисто, сделал комически-страшное лицо, выпучил глаза, произнес:

— Мамамуши! О-о-о!

— Кто? — не поняла Аля.

— Это из Мольера, деточка. А вам — что вам скажет должность Ильи Ивановича? Ничего. Ровным счетом. Ну и забудьте.

То ли потому, что коньяк мгновенно вступил в голову, то ли оттого, что доктор оказался таким обаятельным симпатягой, но Аля вдруг спросила, неожиданно для самой себя:

— Он — Лир?

Доктор как раз пытался прикурить длинную папиросу с золотым ободком, поперхнулся, закашлялся… Снял очки, какой-то облезлой тряпицей протер и без того безукоризненно чистые линзы, глянул на Алю близоруко и оттого совершенно беспомощно, мучительно покраснел и только тогда переспросил:

— Извините, я не расслышал. Что, простите?

— Илья Иванович — это и есть Лир?

— О Господи… Лир… А мне послышалось… Да не важно. — Доктор махнул рукой. — Не важно. Это так. Давнее. И личное. Жизнь течет, как песок сквозь пальцы…

Евгения Степановна вылетела из соседней комнаты собранная и взволнованная:

— Викентий Ефимович, в восьмой блок, срочно. Похоже, у нас там обширный инфаркт.

— Бригада?

— Уже поднимается.

— Иду. — Доктор кивнул, глянул на Алю. — Вы посидите, деточка? Евгения Степановна, а где Вера? Женщина, похоже, смутилась, даже порозовела:

— Я… я ее отпустила пораньше.

— Вот как? У женщин свои секреты?

— Так уже через полчаса другая бригада заступает, и подумала… — неубедительно залепетала старшая.

Доктор провел взглядом по кабинету, остановился на Але:

— Послушайте, деточка… Вы не побудете здесь буквально пять минуточек, я кого-нибудь из бригады сразу пришлю… Если вдруг будет вызов, вон та лампочка загорится, вы уж вот эту кнопочку нажмите, переключите селектор мне на трубочку, хорошо? Наши жмоты… Как на вывеску тратиться или в кабаке зеленью размахивать, на это — пожалуйста, а то, что у меня сплошная допотопь со связью, это никого не волнует… Посидите? Пять минуточек?

— Ну конечно. — Аля энергично кивнула. Доктор заговорщически подмигнул:

— Только, барышня, курточку снимите и накиньте халат. Не ровен час какое начальство заглянет… А так — для них все мы на одно лицо. — Доктор вздохнул, и в его вздохе явственно ощущалась давняя, затаенная горечь:

— При-слу-га.

— Викентий Ефимович, потом налюбезничаетесь! Лифт подошел! — раздался из коридора голос вновь построжавшей Евгении Степановны.

— Бегу! — Доктор выскочил из дверей медпункта, мелькнув в двери полами белоснежного халата, как крыльями.

Аля шваркнула «молнией» на куртке и почувствовала, как краска медленно заливает лицо: пистолет! Подмышечная кобура была подогнана идеально, плоский полимерный «смит-и-вессон» сидел в ней как влитой и под двумя куртками — дутой синтепоновой и джинсовкой — был совершенно незаметен. Аля сбросила верхнюю, взяла с вешалки белый халат, надела, он пришелся ей впору. Оглядела себя в зеркале: нет, ничего не заметно, ничегошеньки. Присела за стол с селектором.

Агрегат и вправду был старенький: богатые потому и богаты, что тратят деньги только на себя.

И тут навязчивая мысль занудила тоскливой мухой: а что она, собственно, здесь делает? И что собирается делать? Але вдруг стало очевидно: она не героиня и бросаться под танк, называемый «Лир», ей совершенно не хочется! И к чему она только полезла к милейшему доктору с вопросами? Дура! Как любят повторять англичане, любопытство губит кота! А кошку-и подавно. Особенно гуляющую сама по себе, вот как она сейчас. И еще Аля вдруг поняла: да, там, на юге, все было жутко, но много проще: рядом был сильный, отважный, незаурядный мужчина, который и принимал решения. И нес за них ответственность. А значит, и за нее, Алю. Если бы, если бы Маэстро остался жив… Если бы рядом был Олег…

Что ей сейчас делать? Ведь, судя по всему, корпорация сама по себе занята вполне легальным и уважаемым бизнесом, а то, что в недрах ее, точно заноза, торчит мирным таким Иван Иванычем или Петром Петровичем некий Лир — лорд, пэр и эсквайр, как и Маэстро, большой любитель и знаток Шекспира, — знают только посвященные. И приставать с глупыми расспросами к встречным-поперечным — это нарваться как раз на такого. Что будет дальше — даже представлять не хочется.

Если Глостер был у Лира любимый ученик, то каков сам учитель?

Аля зябко передернула плечиками. Нет, сегодня она ни к какому действию просто не готова. А вот что будет самым умным — это подружиться поближе с доктором Викентием Ефимычем. Человек он порядочный, к ней сразу задышал неровно, так почему бы и не захаживать к эскулапу на чашку чаю и мензурку коньячку? Да и знает он что-то о Лире — вон как смешался разом, папироской поперхнулся… К тому же у радушного доктора-жизнелюба, судя по всему, что ни день, то посиделки.

А значит, из отделов люди подтягиваются, о том о сем калякают, к ней привыкнут, стесняться перестанут, глядишь, все и само собой узнается. Это — мысль. Первая здравая за весь длинный сегодняшний день. До этого были лишь ахи и охи. Не считая стрельбы.

Ободренная принятым решением, Аля подошла к столику, плеснула себе в склянку янтарного напитка, выпила для куражу — а ну, доктор, даром что в годах, все истолкует просто и однозначно и, попользовав инфарктника, почувствует кураж с подъемом и полезет прямо сейчас обниматься? Хороша она будет: ма-а-асковская ба-а-арышня со стволом под мышкой! Нет, чтобы с доктором все получилось, как надо, нужно быть чуть хмельной и немного дурочкой. Самую малость. Вот как сейчас.

Не успела Аля вернуться за селекторный столик, как дверь медпункта распахнулась и вошли двое. «Из охраны», — это была первая мысль при виде двух крепких серьезных молодых людей. И еще — они были одинаковые. Нет, конечно, разные, но выражение лиц и молчаливо-размеренная манера держаться делали их похожими.

— Врач? — коротко спросил один, пегий по масти, а в остальном бесцветный, как выцветшая штора.

— Нет, Викентий Ефимович на вызове, инфаркт, и вся бригада там, но я сейчас позвоню, или позвоните сами… — затараторила было Аля, но «близнецы» переглянулись, пегий, он был явно старшим, оборвал девушку:

— Ты кто?

— С-сестра, — чуть запнувшись, произнесла Аля и добавила для убедительности:

— Процедурная.

— Собирайся. Пойдешь с нами, процедурная. — Старший помолчал, помутнел глазами, словно на месте Али было что-то не совсем ему приятное, закончил:

— Быстро.

— Нет, я не могу… — Аля заметалась взглядом, не зная, что делать: из процедур она умела делать лишь две: ставить градусник и кормить малиновым вареньем. — Викентий Ефимович сейчас…

— Твоя сумка? — поднимая с кушетки кофр с красным Креслом и проигнорировав ее лепет, спросил другой. Был он белесый, невыразительный и какой-то потертый, словно пиджак из секонд-хэнд. Присмотревшись, Аля заметила, что он по возрасту старше напарника; в интонации его слышался едва ощутимый акцент, и Аля для себя тут же окрестила его прибалтом.

— Моя, — автоматически кивнула Аля.

— Возьми. Пошли.

— Но Викентий Ефимович…

— Достала ты уже со своим Викентием! Мы из блока "С", уразумела?

Аля только кивнула: судя по их тону, блок "С" был здесь чем-то особенным.

— Тогда — пошевеливайся!

По коридору они двинулись цугом: впереди пегий, Аля посередине, прибалт — замыкающим. И пошли они почему-то не в холл, а в самый конец коридора; там пегий просунул в прикрытую щитком скважинку желтый бронзовый ключ с мудреной сейфовой бородкой, повернул, провел через щель приемника магнитной карточкой, похожей на кредитку, и сезам открылся. Пол лифта был устелен ковром, стены — сплошь зеркальные. Поднимались в полном безмолвии, даже трос не скрипел; о том, что лифт пошел вверх, Аля догадалась лишь по тому, как упало, словно в омут, сердце.

И еще — она чувствовала напряжение спутников, будто они конвоируют опасного вооруженного рецидивиста… Или действительно с каким-то биг-боссом случилось что-то непредвиденное?

На сердце у Али сделалось тоскливо и пусто, а в голове крутилась лишь одна фраза: «Все, девочка. Влетела».

Глава 81

Коридор блока "С" был абсолютно пуст. Настолько, что казался совершенно необитаем. Аля догадалась, что они находятся на самом верхнем этаже здания. Шли вдоль одинаковых дверей, замкнутых электронными замками, людей в этом коридоре не было вовсе. Здесь не было даже теней: одинаковое серое освещение лишь едва-едва выкрадывало из мрака затянутый ковровым покрытием пол, и только тот участок, где проходили люди, освещался матовым светом из скрытых длинных плафонов по бокам. Это создавало мучительную иллюзию, что и впереди и позади ничего нет и серый сумрак заканчивается просто пустотой. А еще Але показалось на мгновение, что и мира-то никакого нет, вообще нет, а есть — вот эта высвеченная дорожка из ниоткуда в никуда, и она идет по ней уже тысячу лет. Никак не меньше.

И мотаюсь, цел покуда, не чета снобам, занудам, прилечу из ниоткуда, улетаю — никуда, сочиняю дальни страны — там моря, там океаны, там богатство чистоганом и безделья нет следа…

Эти песенные строчки пронеслись в голове девушки и показались ей полным бредом: море? Что такое «море»? Это же из другого, нездешнего мира!

Неудивительно, что люди, проводящие в этих стенах большую часть жизни, так легко относятся к чужой смерти. Для них она выражается пустой цифирью обезличенных потерь, реальная боль и реальная кровь остается вне таких коридоров, да и что эти люди называют потерями? Ведь вместе с жизнью человек теряет солнце, море, снег… Вместе с жизнью он теряет способность любить… Кто в здешних полутемных неживых лабиринтах может оценить это?

— Пришли, — безэмоционально, просто констатируя факт, произнес тот, кого Аля обозвала про себя пегим. И еще… В его голосе девушка почувствовала большое внутреннее напряжение. И до того ей было неспокойно, а теперь…

— Назвался груздем… — нервно хохотнул за спиной девушки прибалт.

Слово «груздем» он произнес с придыханием — «хрустем». Аля вспомнила, что такая манера произношения в фонетике называется «аспирация», вот только откуда взялось это знание и зачем оно ей теперь?.. Напряжение в тусклом, словно наполненном невидимыми электрическими разрядами воздухе разрасталось, но и его Аля ощущала несколько отвлеченно и даже равнодушно: будь что будет. Всему приходит конец, любому кошмару… Пожалуй, серьезно ее беспокоило лишь одно: внешне все было буднично и скучно до зевоты! Она и зевнула — раз, еще…

«Близнецы», пегий и белесый, переглянулись, уж кто и кому моргнул — было не заметить. Пегий поднял руку и нажал кнопочку зуммера — дверь открылась, их ждали.

За дверью находился обширный секретарский «предбанник», уставленный дежурной офисной мебелью. Мерцали экраны компьютеров. Навстречу шагнул молодой еще человек, ну истинный херувимчик: белокурый, голубоглазый, с розовым природным румянцем на щеках, будто только что спустившийся с рекламы кукурузных хлопьев. Тренированное тело, будто сплетенное из мышц и сухожилий, без единой жиринки, делало его статным и представительным. Аля догадалась: пухлые губки и ангельский румянец на щеках очень молодили этого парня, на самом деле ему было куда как за тридцать! Портили его глаза: бледно-голубые, они, казалось, совсем выцвели в сумраке этих коридоров и стали похожими на влажную тряпку. Аля даже плечиками передернула: как она могла решить, что он красив?!

Румяный блондин долго смотрел на Алю, потом сказал:

— Откуда вы ее притащили?

— Из медпункта. Блондин только кивнул.

— Готовы?

— Да.

— Пошли.

Блондин крепко-накрепко прихватил Алино запястье.

— Вы что? Больно! — едва слышно сказала она, поддавшись общему настроению.

— Молчи, — свистящим шепотом просипел блондин, толкнул дверь, рванулся вперед, увлекая девушку за собой.

— Он там. — Блондин подбородком указал подручным на дверь в глубине комнаты. — Спит. Ну, что стали? Он — безумен. А потому — опасен. Пошли! Живо!

«Близнецы» переглянулись. Прибалт достал из внутреннего кармана маленькую коробочку, оттуда — наполненный шприц. Снял защитный колпачок, надавил поршень, капелька слезинкой сорвалась с жала и растворилась в ворсистом ковре.

Бесшумно ступая, оба двинулись к двери.

— Сделайте аккуратно. Чтобы ни единого синяка, — бросил им в спину блондин. Пегий только кивнул, сосредоточившись на задаче.

Аля замерла, уже начиная догадываться о своей роли здесь… Мысли скакали лихорадочно, как подогретые допингом ахалтекинцы: ее взяли, как куклу, сейчас умертвят кого-то там, за дверью, потом — расправятся с ней, как с «врачом-вредителем», «убийцей в белом халате»… Возможно, и «заказчик» уже прописан и указан в сценарии: иначе — зачем бы огород городить, гораздо проще — уколоть принципала самим безо всяких фокусов… Сердце билось часто-часто: как только эти двое скроются за дверью, нужно ударить блондина по голени, вырвать руку, выдернуть-пистолет… Ребятки принимают ее за настоящую медсестру, и в этом ее преимущество.

Два выстрела треснули сухо, как сухие заборные жерди; следом — еще два, контрольные. Оба, пегий и прибалт, неловко, будто заваленные ветром снопы, упали замертво, ткнувшись в густой ворс ковра. Оцепеневший было от неожиданности блондин выпустил Алину руку, крутнулся… Снова треснуло, и его сшибло на ковер: он завалился рядом с массивным дубовым столом; пиджак на плече быстро набухал кровью.

Аля обернулась. У стены, в скрытом до этого в книжных стеллажах алькове, стоял невысокий, сухой старичок с гладко зализанными остатками волос и жиденькими водянистыми глазками под жесткими кустиками бровей. В руке его чернел маленький пистолетик. Блондин, прижимая ладонь к раненому плечу, прошептал только:

— Лир…

Аля замерла: тот, кто причинил ей столько бед, — вот он, рядом… И что ей теперь делать? Но старик, казалось, не обратил на нее ни малейшего внимания. Он скривился в ироничной усмешке; зрачок пистолета смотрел прямо в грудь скрючившемуся на ковре блондину.

— Милый Лаэрт, тебе уже стоило бы знать… «Сумасшедший…» — сымитировал старик интонацию блондина. — Такую роскошь, как безумие, может позволить себе только здравомыслящий человек. А все-таки забавно. Лаэрт, кто бы мог подумать?

Я, грешный, считал тебя лишь блеклой игрой моего воображения, а ты, ворон этакий? Решил, что вырос и пора клевать хозяина? — Лир рассмеялся скрипучим нервным смехом. — Беда с вами, слугами. Впрочем, раньше властители были мудрее: по смерти их жены, слуги, чада и домочадцы находили упокоение в том же кургане, что и владыка. Кому на ум приходило изменить господину? То-то. А нынешние… Все — себе на уме. Забывая, что меняются лишь времена, а нравы — остаются. Никому не нужны чужие рабы.

Лаэрт молчал, глядя на Лира с ненавистью. А тот — расхохотался весело и беззаботно:

— Ах, милый Лаэрт, слуги никогда не становятся господами; лишь на малое время могут они получить иллюзию господства, и только… Ну да не .расстраивайся… Смерть — вот надежда убогих: она не оставляет иллюзий и уравнивает всех.

Аля боялась пошевелиться. В нескольких шагах от нее стоял массивный стенной шкаф, но Аля понимала, что вряд ли успеет добежать до него, выхватить из внутренней кобуры пистолет: старик не промахнется. Двоих киллеров он расщелкал за пару секунд и даже в лице не изменился. Нужно ждать: рано или поздно он ошибется. Странно было лишь то, что Лир ее как будто не замечал. Или — намеренно игнорировал? Почему?

— Тебе больно, Лаэрт… и это тебя мучает, — продолжал тем временем Лир. — А ведь боль — всего лишь напоминание о том, что жив. Мелочь. Хм… Как сказал один алгебраист, сумма ничего не значащих мелочей равняется смыслу жизни-Он слукавил. И сформулировал всего лишь правило. Утаив, что все остальное попадает в исключение: любовь, страсть, предощущение счастья, страх пустоты… Все. — Лир вздохнул:

— Впрочем, все, что не укладывается в формулу существования, нас и губит.. Например, жизнь. Иди предчувствие победы. Люди так жаждут заполучить желаемое, что, сталкиваясь с действительным, оказываются или деморализованы, или мертвы. Что нередко одно м то же. Ведь ты шел сюда побеждать, лукавый раб? И что в итоге? Ты забыл о духах лжи.

Лир, наконец, бросил внимательный взгляд на Алю, и она почувствовала, как падает сердце: в выцветших глазах Лира она не увидела ничего, кроме пустоты, — Я спросил тебя, Лаэрт, к чему снятся барсы… Барсы снятся к победам.

Где ты взял эту девчонку? Ну, что ты лупаешь глазками, как поповская дочь на выданье? Это ее вы с Глостером ловили на славном побережье. Ха-ха, и где теперь Глостер? — Лицо Лира посерьезнело, сделалось жестким. — Так откуда ты ее вытащил, мальчик? Из рукава?

Лаэрт, бледный от боли и кровопотери, повернулся, глянул на Алю озадаченно.