Мальтийский крест Павла Первого Александрова Наталья

– Тогда не домой… тогда к Жанке…

– К кому? – переспросил Порфирьич.

– Не важно… просто отвези меня… – и я назвала ему адрес Жанкиного салона.

Пока ехали, я молчала, потому что пыталась позвонить Жанке. Ее телефон не отвечал, и это хорошо, стало быть, Жанка работает – стрижет клиентку или красит. Если не работает, она всегда ответит на звонок, даже ночью.

Жанка – моя близкая подруга. Близкая и единственная, других у меня нету. Причем близкая – это не значит, что мы проводим вместе много времени, ходим в сауну, на фитнес, болтаем в кафе и ездим в отпуск на море. На море мы вообще ездили только в детстве с мамой, а потом у меня обнаружилась аллергия на солнце, так что я провожу отпуск на даче. Или вообще его не беру.

В сауну я не хожу, потому что в тесной жаркой кабинке у меня начинается паника и сердце норовит выскочить из груди. Все остальное… тоже найдется какая-нибудь причина. Кроме того, Жанка много работает, ей некогда по кафе рассиживаться.

Знакомы мы с Жанкой с двенадцати лет, познакомились в детском лагере, куда в свое время меня отправила мама, чтобы я, по ее выражению, изжила свои комплексы в коллективе сверстников.

Что из этого вышло… Я сжала кулаки так сильно, что ногти больно врезались в ладонь. Нет, сейчас не время для воспоминаний. Особенно таких. И без того тошно.

– Приехали! – сквозь гул в ушах пробился голос Порфирьича. – Вон он, твой салон.

На мое счастье, Жанка была в салоне одна.

У них заведение и так небольшое – то ли два, то ли три мастера, не считая хозяйки, да и те приходят не каждый день, а только когда клиентка записана.

Поэтому Жанка, открыв мне дверь, проговорила:

– Ну, Ворона, повезло тебе, что ты меня застала! Я уже уходить хотела на перерыв! Домой надо сбегать, Кешка что-то приболел.

Кешка – это Жанкин младший брат, которого мать ее родила, когда Жанке было двадцать, так что Жанка испытывает к нему почти материнские чувства.

– А что это у тебя на голове? – удивилась Жанка. – Ты что – с рокерами связалась?

– Жанка, выручай! – и я сняла бандану.

– Ох, ни фига себе! – Жанна всплеснула руками. – Как это тебя угораздило?

– Не спрашивай! Просто скажи – можно с этим что-нибудь сделать, или прямо идти на Неву топиться?

– Учитывая твое место работы, не на Неву, а на Мойку. Но вообще – не волнуйся, я из тебя сделаю человека!

– Мне уже страшно…

– Не дрейфь, прорвемся! – Жанка, как обычно, была полна кипучего энтузиазма.

Она усадила меня в кресло, осмотрела со всех сторон.

– Да, ты теперь не просто Ворона, а Ворона после купания…

– Может, не надо этого?

– Ладно, приступаем…

Для начала она вымыла мне голову – но зеленая гадость осталась, только пошла пятнами.

– Что же это такое? – удивленно протянула Жанна, снова осматривая мою голову.

– Сказали – какой-то суперклей… – уныло пробормотала я.

– Придется кое-что состричь… вот здесь убрать, и здесь… вообще тебе давно пора изменить имидж!

Это верно, Жанка давно предлагала сделать мне стрижку, химическую завивку, выкрасить волосы перьями или хотя бы тонировать. Но мама утверждала, что при моей внешности чем незаметней я буду выглядеть – тем лучше. Стало быть, нужно закрутить волосы в кичку, чтобы в глаза не бросаться.

– А иначе никак нельзя? – заныла я.

– Нельзя! Ты же не хочешь на всю жизнь остаться болотной кикиморой? Или вонять растворителем, хотя я не знаю, какой растворитель это возьмет!

– Не хочу!

– Тогда раз – сиди, и два – молчи! Хотя разговаривать можно, только не критиковать мою работу!

Она состригла несколько прядей, еще раз пригляделась, и снова взялась за ножницы.

– Эй, подруга, ты меня совсем без волос оставишь! Меня мама домой не пустит!

– Я же тебе сказала – молчать!

Она обстригла меня очень коротко, а потом густо намазала голову краской.

– Эй, насчет краски мы не договаривались…

– Молчать! Я лучше знаю, что нужно делать с твоими волосами! Иначе пришлось бы стричь тебя вообще налысо! Ты хочешь явиться к маме лысой?

– Ой, нет… – всерьез испугалась я.

Она намазала меня краской и отступила:

– Ну вот, теперь сиди полчаса, пока краска не возьмется! Разговаривать можно!

Я обиженно замолчала, не спросив даже, в какой цвет Жанка решила меня покрасить. Все равно теперь…

Жанка достала пачку сигарет, закурила, предложила мне.

– Нет, ты с ума сошла! Мама меня убьет, если почувствует запах табака!

Честно говоря, курить я пробовала пару раз, и мне совершенно не понравилось, так что тут я отговорилась мамой просто по привычке, чтобы не вдаваться в подробности.

– Ну, не хочешь – как хочешь! А теперь рассказывай, что с тобой случилось!

Я только открыла рот, как в дверь салона позвонили.

Жанна взглянула на часы и озабоченно проговорила:

– Наверное, клиентка раньше пришла. Она должна была прийти к трем, а сейчас еще только четверть третьего… ладно, не волнуйся, я с тобой все закончу, а она пока кофе выпьет…

Она прошла к двери, щелкнула замком…

И отлетела назад.

В салон ввалились два жутких типа – небритые, покрытые татуировками. Один из них, пониже ростом, был с бритой головой, у второго сальные волосы собраны в конский хвост.

При виде их я сжалась в комочек и едва не сползла под кресло. Жанна же не показывала признаков страха.

Незваные гости огляделись, и один из них, бритоголовый, проговорил сиплым голосом:

– А где Василиса?

– Василиса? – переспросила Жанна. – Нету ее… она только завтра будет…

– Завтра? Ну и черт с ней! Мы с тобой разберемся! Выкладывай нам всю кассу, а Василисе привет передашь от Костяна! Так и скажешь – Костян заходил, привет передавал! – Парень издевательски хохотнул. – Раз не хочет по-хорошему платить – придется по-плохому! Ну, что стоишь? Я сказал – выкладывай кассу!

– Ребята, – проговорила Жанна примирительным тоном, – какая касса? У меня сегодня клиентов не было…

– Кончай заливать! – оборвал ее бритоголовый. – Сказал – открывай кассу…

– Ну ладно, как скажешь… – Жанна, у которой в руке все еще тлела сигарета, переложила ее в левую руку, а правой выдвинула ящик рабочего столика. Оттуда она почему-то достала небольшой серебристый баллончик – лак, что ли?

Она нажала на кнопку, из баллончика вырвалось облачко, и тут Жанка поднесла к нему тлеющую сигарету.

Облачко вспыхнуло, теперь из баллончика вырывался ослепительный сноп пламени.

Жанка шагнула к бандюганам и направила пламя на них. Зрелище было потрясающее. Глаза Жанны горели, волосы развевались, перед ней полыхало пламя. Прямо огнедышащий дракон из сказки.

– Ты чего?! – вскрикнул бритоголовый, пятясь. – Ты совсем одурела, что ли?

– Пошли вон! – выпалила Жанка, надвигаясь на гостей.

Длинноволосый выступил вперед – но Жанна направила пламя на него. Конский хвост вспыхнул, бандит заверещал как резаный и вылетел из салона, второй последовал за ним.

Жанна невозмутимо захлопнула за ними дверь, заперла на замок и перевела дыхание:

– Ну Василиса, ну зараза… наверняка знала, что они придут, и подставила меня!.. Подмениться предложила, ей, дескать, на косметическую процедуру надо… Ну устрою я ей завтра процедуру!

Она повернулась ко мне и удивленно проговорила:

– Ой, у тебя брови опалились! Как же так – ты вроде в стороне сидела… ну да ладно, с твоими бровями так и так нужно было что-то делать, это же ужас…

Говорила я или нет, что внешность у меня самая незаметная – волосы не то светлые, не то пепельные, а может, просто сивые, брови и ресницы белесые. И если ресницы я все же подкрашиваю, то с бровями ничего не делаю, мама говорит, что мне лучше, когда все естественно. Сейчас в зеркале я увидела, что брови и правда опалены.

Вот как, скажите на милость, такое могло выйти? Жанке, которая находилась в эпицентре пожара, хоть бы что, а у меня вот брови сгорели… Ну, такое, видно, мое счастье. Со мной всегда так. Но сейчас меня волновало другое.

– Эти уроды ведь, наверное, снова придут?

– Не-а! Им друг перед другом неудобно будет, что от девчонки убежали, и больше они не сунутся! Ой, уже полчаса прошло, пора твою краску смывать!

Как ни в чем не бывало она снова занялась моей головой, и через двадцать минут из зеркала на меня смотрел совсем другой человек. Незнакомый человек.

Волосы Жанка выкрасила цветом, который назывался «золотистый каштан». Не то чтобы совсем рыжие, но золотистый оттенок там несомненно присутствовал.

Под цвет волосам Жанка выкрасила брови коричневой краской, отчего глаза стали казаться больше, выразительнее и даже таинственно блестели. Но возможно, так мне показалось в зеркале. Стрижка была очень короткой (иначе никак нельзя, извинялась Жанка), и от этого на лице резче выступили скулы.

– Ну как?

– Просто не знаю, что тебе сказать, – честно ответила я, – непривычно как-то.

– Привыкнешь! – отмахнулась Жанка. – А как отрастут волосы, я тебе фирменную стрижечку сделаю.

От денег она, разумеется, отказалась, так что я дала себе слово буквально завтра купить Кешке дорогую игрушку. Как я уже говорила, Жанка обожает своего братишку и балует его почем зря.

Тут в дверь позвонила очередная клиентка, и я с тяжелым вздохом отправилась домой. Что-то скажет мама?..

Вернувшись домой, я надеялась незаметно проскользнуть в свою комнату, чтобы мама не заметила мою новую прическу.

И это мне даже удалось.

В квартире было тихо, мать сидела в своей комнате, оттуда доносилось негромкое бормотание включенного телевизора. Ага, значит, она разговаривает по телефону, она всегда телевизор включает, чтобы не слышно было.

Мелькнула мысль, зачем она это делает, в квартире живем только мы вдвоем, домработница Валентина приходит три раза в неделю на полдня, так что большей частью в квартире никого нету. А если я есть, то зачем скрывать что-то от родной дочери?

Странно, я никогда раньше не задавалась этим вопросом. Но сейчас я так устала, что было неохота искать ответы.

Я пробралась к себе, тихонько прикрыла за собой дверь и перевела дыхание.

Кажется, на этот раз обошлось…

Я чувствовала себя как мышка, пробравшаяся в свою норку мимо караулящего ее кота. Мама придет в ужас от моей прически, я стану оправдываться, придется ей рассказать о случившемся в Михайловском замке… нет, у меня просто нет сил. Сегодня был такой длинный день: сначала та жуткая история в замке, потом – нападение двух мелких бандитов в салоне у Жанки.

Кстати, вот интересно: конечно, я испугалась этих двоих, но не впала в свое обычное паническое состояние. Сердце не билось у горла, уши не заложило, дыхание не перехватило… ну да, такое со мной бывает только в замкнутом пространстве. В крошечной кладовой, в чулане, когда накрывают пыльным балдахином…

Ладно, не нужно об этом думать, а лучше лечь спать, отложив разбирательство с мамой до утра.

Но тут я почувствовала, как у меня подвело живот.

Ну да, у меня ведь с самого завтрака крошки во рту не было… да и завтрак-то был чисто символический… По утрам я могу только выпить чаю с тостом, самое большее – бутерброд, поэтому мама не встает, чтобы проводить меня на работу, раз не надо завтрак готовить. Но сейчас есть хотелось ужасно.

И я решилась совершить вылазку на кухню.

Чтобы проскользнуть туда бесшумно, я даже сняла тапочки и пошла босиком. Прокралась мимо материнской комнаты, вошла на кухню, не зажигая света, открыла холодильник, умудрившись сделать это удивительно тихо, достала оттуда сыр, ветчину. Соорудила себе большой калорийный бутерброд, и уже предвкушала, как укроюсь в своей комнате и в тишине расправлюсь с этим бутербродом…

Я уже представляла, как вонзаю в него зубы… мой рот наполнился слюной…

Как тут в дверях кухни раздался мамин голос:

– Ты пришла, доча? Ты здесь чай пьешь? А что же ты меня не позвала? Посидели бы вместе, поговорили, ты рассказала бы мне, как прошел твой день… А что ты сидишь в темноте?

Она щелкнула выключателем – и кухню залил яркий свет.

Мама стояла в дверях, моргая, привыкая к этому свету…

И вот она привыкла к нему – и разглядела меня. В первый момент в глазах у нее я увидела удивление, как будто она меня не узнала. И даже рот раскрыла, чтобы спросить, кто это торчит у нее на кухне. Потом до нее дошло, что это все же ее собственная родная дочь. И тут в глазах у нее появился самый настоящий страх.

А потом… потом мелькнула злость. Ну да, я знаю свою мать с детства (моего, разумеется) и прекрасно изучила все ее взгляды и движения. И характер тоже.

Скажу сразу, характер у мамы, скажем так, непростой. Но ко мне она всегда относилась хорошо. Так что насчет ненависти мне, конечно, показалось. Тем более что теперь мама выглядела просто очень расстроенной. И проговорила с совершенно другой, неласковой, раздраженной интонацией:

– Боже мой, Вера, что ты с собой сделала?!

Тут я проявила малодушие и попыталась свалить на кого-то свою очевидную вину:

– Мам, это меня Жанна постригла… и покрасила…

– Но зачем? С чего вдруг тебе вздумалось сделать из себя этакое… этакую…

Она остановилась на полуслове, но я ведь за то время, что мы прожили вместе, довольно хорошо ее изучила, и сейчас прекрасно поняла, что она имела в виду. «Этакое чучело»! «Этакую уродину»!

Настал мой черед удивляться. Я хоть и ожидала от нее реакции, но не такой же! Впрочем, возможно, я ошибаюсь, она же не сказала этого вслух. И я решила спустить все на тормозах.

– Мам, ну что ты, ей-богу! Ну волосы же не зубы, отрастут быстро. Жанка сказала…

– Ну понятно! Кто бы сомневался? Все плохое в твоей жизни исходит от этой особы! Сколько раз я говорила тебе – она тебе совершенно не подходит! Она совершенно не твоего круга… не нашего круга! Она вульгарная, начисто лишенная вкуса, чувства стиля… сколько раз я говорила тебе, что от нее нужно держаться подальше…