Элеанор Олифант в полном порядке Ханимен Гейл

21

Понедельник, понедельник. Все было как-то не так. Накануне я не могла расслабиться, все валилось у меня из рук. Я чувствовала себя взбудораженной. Если бы мое состояние служило ключом к цепочке в кроссворде, то ответом было бы слово «смятение». Я попыталась понять причину, но не смогла прийти ни к какому убедительному заключению. В конце концов после обеда я поехала на автобусе в центр (бесплатно – спасибо, проездной), чтобы встретиться с Бобби Браун. Однако мисс Браун снова не явилась на работу – боюсь, она не понимала, что такое профессиональный долг, – и макияж, почти такой же, как и в первый раз, мне сделала другая женщина. По этому случаю я приобрела множество средств и инструментов, чтобы впоследствии воссоздать подобный облик дома.

Итоговая сумма превосходила размер ежемесячного муниципального налога, но я пребывала в таком странном состоянии, что это меня не остановило. Я проходила с раскрашенным лицом целый день, а сегодня утром повторила процедуру самостоятельно, получив практически точную копию. Женщина в магазине показала, что надо делать, в том числе как аккуратно наносить консилер на шрам. Дымчатые глаза получились не совсем ровно, но их красота, по ее словам, как раз и заключалась в некоторой нечеткости.

Я и думать забыла о своем макияже, пока не пришла в офис. Бобби, увидев меня, удивленно присвистнул, вследствие чего остальные повернулись и уставились на меня.

– Новая прическа, теперь еще и помада, – сказал он и слегка толкнул меня локтем в бок. Я отшатнулась. – Похоже, кое-кто решил зажить жизнью поинтереснее!

Вокруг меня собрались женщины. На мне также был новый наряд.

– Элеанор, ты выглядишь чудесно!

– Черный цвет тебе очень идет.

– Какие красивые ботильоны, где ты их купила?

Я вглядывалась в их лица, ожидая увидеть иронический взгляд и услышать какую-нибудь язвительную шутку. Но ничего подобного не произошло.

– Кстати, а где ты сделала стрижку? – спросила Джейни. – Она тебя очень украшает.

– «Гелиотроп», в центре города. Мастера зовут Лаура, она моя подруга, – гордо ответила я.

На Джейни мои слова, похоже, произвели впечатление.

– Надо будет туда наведаться, – сказала она, – моя парикмахерша переехала на север, и я как раз ищу ей замену. Слушай, а свадебные прически твоя подруга не делает?

Я порылась в сумке и сказала:

– Вот ее визитка, можешь ей позвонить.

Джейни мне широко улыбнулась. Неужели все это правда происходит? Я быстро улыбнулась ей в ответ (если возникают сомнения, улыбайся) и отправилась за свой стол.

Так вот как происходит успешная интеграция в общество. Неужели все действительно так просто? Нанести на губы немного помады, сходить к парикмахеру и купить новую одежду? Кому-то обязательно нужно написать об этом книгу или хотя бы краткую методичку и распространить эту информацию. Сегодня я получила больше внимания (не злонамеренного, а доброжелательного), чем за все последние годы. Я улыбнулась, довольная, что смогла разгадать часть головоломки. Тут пришло электронное письмо.

В субботу ты исчезла не попрощавшись – у тебя все норм? Р.

Я отстучала ответ:

Спасибо, все в порядке. Просто устала от танцев и незнакомых людей. Э.

Сразу же прилетело второе послание:

Как насчет ланча? На обычном месте, 12.30? Р.

К моему огромному удивлению, меня привлекала перспектива пообедать с Рэймондом и я искренне обрадовалась его приглашению. Теперь у нас было свое «обычное место»! Я собралась с силами, стиснула зубы и одним пальцем набрала ответ:

Лан, спс. Э

И откинулась на стуле, испытывая легкое головокружение. Неграмотная переписка, конечно же, происходит быстрее, но ненамного. Я сэкономила шесть символов. И все же таково было мое нынешнее кредо: необходимо пробовать новое. Вот я попробовала, и мне решительно не понравилось. Поэтому всякие «че-нить» и прочее идут куда подальше. Безграмотность не для меня, она противоречит моему естеству. Хотя правильно пробовать новое и мыслить непредвзято, оставаться верной себе тоже чрезвычайно важно. Я прочитала это в журнале в парикмахерской.

Когда я пришла, Рэймонд уже сидел за столом и разговаривал с другим, но все же почти в точности таким же бородатым молодым человеком, как и тот, что обслуживал нас в прошлый раз. Я опять взяла кофе с пенкой и булочку с сыром. Рэймонд улыбнулся.

– Ты человек привычки, Элеанор.

Я пожала плечами.

– Кстати, хорошо выглядишь… Мне нравится твой… – он неопределенно махнул в сторону моего лица.

Я кивнула.

– Кажется, по какой-то причине я больше нравлюсь людям, когда на мне макияж.

Он поднял брови и пожал плечами, очевидно, так же озадаченный, как и я.

Бородач принес нашу еду, и Рэймонд принялся забрасывать ее в рот.

– Понравилась тебе вечеринка в субботу? – спросил он.

Я бы предпочла, чтобы он говорил не с полным ртом, но увы.

– Да, спасибо, – ответила я, – я впервые попробовала танцевать и получила большое удовольствие.

Он продолжил запихивать еду в рот. Этот процесс, как и производимый им шум, в своей неутомимости казался почти машинным.

– А тебе понравилось? – спросила я.

– Э-э-э… Все было здорово, разве нет? – ответил он.

Рэймонд не пользовался ножом, а вилку держал в правой руке, будто ребенок или американец. Он улыбнулся.

Я задумалась, не спросить ли его, танцевал ли он еще в тот вечер с Лаурой и проводил ли ее домой, но решила, что не стоит. В конце концов, это не мое дело, а назойливые расспросы свидетельствуют о полном отсутствии хороших манер.

– Так что ты решила по поводу повышения? Будешь соглашаться?

Разумеется, я размышляла над этим вопросом в свободные минуты. Я выискивала подсказки и знаки судьбы – но их не было, разве что в пятничном кроссворде в двенадцатой по горизонтали значилось «тот, кто выступает за перемены». Я посчитала это хорошим предзнаменованием.

– Я соглашусь.

Рэймонд улыбнулся, отложил вилку и поднял руку ладонью вперед. Я поняла, что от меня требовалось приложить к ней свою ладонь, совершив тем самым ритуал, который именуется «отбить пять».

– Так держать, – сказал он, – поздравляю.

Я ощутила вспышку счастья, будто зажглась спичка. Не помню, чтобы раньше меня кто-то с чем-то поздравлял. Это в самом деле оказалось очень приятно.

– Как поживает твоя мама, Рэймонд? – сказала я, наслаждаясь как моментом, так и последним кусочком булочки.

Рэймонд принялся рассказывать о своей матери и сообщил, что она обо мне спрашивала. Я ощутила смутное беспокойство, привычную тревогу, неизменно вызываемую чрезмерной материнской любознательностью, но он меня успокоил.

– Ты ей очень понравилась, – сказал он, – говорит, ты можешь забегать, когда хочешь. Ей очень одиноко.

Я кивнула. Это было понятно с самого начала. Рэймонд извинился, встал и поплелся в туалетную комнату. В ожидании его возвращения я оглядывалась по сторонам. За соседним столиком сидели две женщины примерно моего возраста, каждая с нарядно одетым грудным ребенком. Оба младенца лежали в детских автомобильных креслах; один дремал, другой сонно следил взглядом за пляшущим на стене лучом света. За нашими спинами ожила, зашипев, кофеварка, и я увидела, как по лицу ребенка рябью прокатились волны тревоги. Он медленно вытянул свои милые розовые губки, будто для поцелуя, а потом широко раскрыл рот и выдал протяжный вопль весьма приличной громкости. Мать взглянула на него, убедилась, что с ним все в порядке, несмотря на крик, и вернулась к беседе. Крик стал еще громче. Я предположила, что в этом есть эволюционный смысл: душераздирающий плач младенца имеет ровно такую высоту и громкость, чтобы для взрослого человека представлялось невозможным не обратить на него внимание.

Ребенок стал извиваться, бешено молотить в воздухе кулачками, а лицо его каждую минуту становилось все краснее. Я закрыла глаза, безуспешно пытаясь абстрагироваться от шума. «Не плачь, пожалуйста, не плачь. Я не знаю, почему ты плачешь. Ну что мне сделать, чтобы ты успокоилась? Чем тебе помочь? Тебе плохо? У тебя что-то болит? Ты хочешь есть? Я правда не знаю, что делать. Не плачь, пожалуйста. У нас нет еды. Мамочка скоро вернется. Где же мамочка?» Моя рука дрожала, когда я поднесла к губам свой кофе. Я старалась дышать как можно медленнее, упершись взглядом в столешницу.

Крик прекратился. Я подняла глаза и увидела, что ребенок уютно устроился на руках у матери, которая покрывала его лицо поцелуями. Из моей груди вырвался вздох. У меня отлегло от сердца.

Когда вернулся Рэймонд, я заплатила за ланч, поскольку в прошлый раз меня угощал он. Я начала постигать концепцию чередующихся выплат. Однако он настоял на том, чтобы оставить чаевые. Пять фунтов! Официант просто донес еду от кухни до нашего стола, и эта нехитрая работа и так уже оплачивается владельцем кафе. Рэймонд вел себя безрассудно и расточительно – не удивительно, что он не может позволить себе нормальную обувь и утюг.

Мы неторопливо зашагали обратно к офису, и Рэймонд в подробностях изложил мне какую-то проблему с компьютерным сервером, которую ему предстояло решить. Я ничего не поняла, но меня это не особенно волновало. В вестибюле Рэймонд направился к лестнице, ведущей в его отдел.

– Скоро увидимся, – сказал он, – всего хорошего.

Его слова звучали не как пустая формула вежливости: он как будто действительно собирался вскоре со мной увидеться и по-настоящему желал мне всего хорошего. В груди разлилось тепло – приятное, искристое чувство, чем-то напоминающее глоток горячего чая холодным утром.

– Тебе тоже всего хорошего, Рэймонд, – искренне ответила я.

В тот вечер я собиралась расслабиться с чашкой мясного бульона «Боврил» и послушать по радио очень интересную передачу о южноафриканской политике, предварительно просмотрев в Интернете страницы Джонни Ломонда. В «Твиттере» он разместил бессвязный пост о персонаже какого-то телесериала, а в «Фейсбуке» – фотографию ботинок, которые ему хотелось приобрести. Так что в плане новостей день выдался непримечательный. Услышать в понедельник голос мамочки было неожиданным и далеко не приятным сюрпризом.

– Элеанор, дорогуша. Я понимаю, время для разговора сегодня неурочное, но я думала о тебе. Просто хотела услышать тебя, узнать, как ты, все такое.

Я молчала, шокированная ее незапланированным вторжением в мой вечер.

– Ну? – сказала она. – Я жду, дорогуша…

Я откашлялась.

– Со мной… я в порядке, мамочка. Ты думала обо мне?

Это что-то новое.

– Ну да… Хочу сказать тебе две вещи. Во-первых, не хочешь ли ты, чтобы я тебе посодействовала в твоем проекте? Там, где я нахожусь, мои возможности весьма ограничены, но при желании я вполне могла бы… задействовать кое-какие связи, что ли. Может, я даже смогу организовать коротенькую встречу – забегу и помогу тебе немного? Да, это кажется невозможным, но как знать. Ведь человеку под силу даже горы свернуть.

– Нет, мамочка, нет, нет, нет… – поспешно забормотала я. Услышав, как она втягивает носом воздух, я напряглась и выстроила слова в нужном порядке: – То есть, большое тебе спасибо за предложение, но, полагаю, мне придется его отклонить.

Она со свистом выпустила воздух из легких.

– Можно узнать почему? – ее голос звучал несколько недовольно.

– Просто… Я правда думаю, что у меня все под контролем, – ответила я. – Полагаю, будет лучше, если ты… воздержишься. Я не уверена, что на данном этапе ты можешь мне чем-то помочь.

– Ну ладно, дорогуша… если ты так уверена. Но тебе ведь известно, что я умею действовать очень эффективно? В то время как ты, говоря откровенно, порой ведешь себя как неуклюжая идиотка.

Я вздохнула, стараясь не издать при этом ни звука.

– Кроме того, – продолжала она, – меня все больше охватывает нетерпение. Необходимо, знаешь ли, двигаться вперед. Побольше активности, Элеанор, – вот что сейчас нужно, дорогуша.

Ее голос звучал немного спокойнее.

– Да, мамочка. Да, ты, конечно, совершенно права.

Действительно, мой интерес к музыканту и соответствующие действия были подавлены более животрепещущими проблемами и событиями последней пары недель. Слишком много других дел – Рэймонд, новая работа, Самми с его семьей… Мамочка была права.

– Я попытаюсь немного ускорить события, – сказала я.

Я надеялась, что такой ответ ее умиротворит. Она стала прощаться.

– Ой, мамочка, подожди секунду. Ты же сказала, что хочешь сообщить две вещи – какая вторая?

– И правда, – ответила она, и я услышала, как из ее рта вырвалась презрительная струя табачного дыма. – Я лишь хотела сказать, что ты совершенно бесполезная трата человеческого материала. Вот и все. Ладно, дорогуша, пока! – сказала она, сияющая и острая, как нож.

Тишина.

@johnnieLrocks

Срочная новость! Я ухожу из «Первых пилигримов». Никаких ссор, чуваков по-прежнему РЕАЛЬНО уважаю

#солоартист #рождениезвезды (1/2)

@johnnieLrocks

Начинаю соло карьеру в другом, более мощном направлении. Подробности позже. Всем любовь

#долойпредрассудки (2/2)

22

В среду вечером мамочка, как обычно, вышла на связь, поэтому интервал между сеансами нашего общения оказался совсем коротким.

– Приветики! – сказала она. – Это опять я! Ну, что нового ты можешь рассказать мамочке?

Поскольку после понедельника ничего примечательного не произошло, я рассказала ей о вечеринке в честь дня рождения Кита.

– Да ты, Элеанор, в последнее время прямо настоящая светская львица? – спросила она неприятно приторным голосом.

Я ничего не ответила: обычно так было безопаснее всего.

– Во что ты была одета? Не сомневаюсь, ты выглядела совершенно нелепо. Дочь моя, во имя всего святого, заклинаю тебя: скажи, что ты не пыталась танцевать.

Мое напряженное молчание подсказало ей ответ.

– О боже, – вздохнула она, – танцы предназначены для красивых людей, Элеанор. Только представлю, как ты ворочаешься на танцполе, будто морж…

Она долго громко смеялась.

– Ах, спасибо тебе, дорогуша, огромное тебе спасибо. Хорошее настроение на весь вечер обеспечено! – Потом опять засмеялась. – Танцующая Элеанор!

– Как твои дела, мамочка? – тихо спросила я.

– Отлично, дорогуша, просто отлично. Сегодня у нас вечер чили – как всегда, огромное удовольствие. Потом будем смотреть кино. Чудно!

Она говорила беззаботным, веселым тоном, в котором я распознала граничащие с истерикой нотки.

– Мамочка, а меня повысили в должности, – в своем голосе я не смогла скрыть легкой вспышки гордости.

Она фыркнула.

– Повысили в должности! Как невероятно впечатляюще! И что это означает – лишние пять фунтов в неделю?

Я ничего не ответила.

– Тем не менее, дорогуша, – голос ее сочился покровительственной сладостью, – все равно это здорово. Нет, правда, ты молодец.

Я уставилась в пол, чувствуя, что к глазам подступили слезы.

– Я сказала нет! – заорала она кому-то еще. – Епта, разве я не сказала! Я сказала: «Секс в большом городе – 2»! Я была «за»! Я думала, мы голосуем. Да е-мое…

Она опять обратилась ко мне.

– Ты не поверишь, мои товарищи решили в очередной раз смотреть «Побег из Шоушенка». Ведь это всего лишь двадцатая среда подряд… Так, теперь слушай меня: не отвлекайся на всякие там новые должности, вечеринки по случаю дней рождения и прочую ерунду. Перед тобой стоит задача, на которой необходимо сосредоточиться. Трусливому сердцу никогда не заполучить хорошего парня, и тебе это прекрасно известно. Ты только подумай: благодаря тебе, Элеанор, у меня может появиться подходящий, красивый зять. Это вполне нормально, дорогуша, разве нет? У нас тогда была бы совершенно нормальная семья.

Она засмеялась, и я тоже – эта идея казалась чрезвычайно странной.

– Мне выпала нелегкая доля растить двух дочерей, – печально сказала она, – а я всегда хотела сына. Зять мог бы его заменить, если он, конечно, соответствует. Ну, ты понимаешь: вежливый, заботливый, внимательный и воспитанный. Твой проект, Элеанор, обладает этими качествами? Он хорошо одевается? Грамотно разговаривает? Ты же знаешь, я всегда старалась показать тебе, насколько важно правильно изъясняться и подобающе выглядеть.

– Он кажется замечательным, мамочка, – заверила ее я. – Очень подходящий. Красивый, талантливый и успешный. Блестящий молодой человек! – я воодушевлялась все больше.

О Джонни Ломонде мне, конечно, было почти ничего не известно, и я приукрашивала скудные сведения о нем, почерпнутые из Интернета. Это было весьма забавно.

Ее голос звучал презрительно, в нем подспудно чувствовалась угроза. Ее обычный тон.

– О господи, мне надоело. Надоело говорить с тобой, надоело ждать, когда ты доведешь до ума свой проект. Шла бы ты куда подальше, Элеанор. И ради всего святого, не трудись, не проявляй активность и не пытайся ускорить события. Упаси тебя бог. Продолжай в том же духе и ничего не делай. Возвращайся в свою пустую квартирку и смотри в одиночестве телевизор. Абсолютно. Каждый. Вечер.

Я услышала ее крик: «Иду! Не начинайте без меня!» Послышался щелчок зажигалки и глубокая затяжка.

– Пора бежать, Элеанор. Досвидос!

Тишина.

Я села и стала смотреть в одиночестве телевизор. Как и Абсолютно. Каждый. Вечер.

На мой взгляд, одна из причин, благодаря которым человек способен существовать на выделенном ему клочке этой зелено-голубой долины слез, заключается в том, что у него всегда есть возможность что-то изменить, какой бы далекой и призрачной она порой ни казалась. Даже в самых смелых мечтах я не могла предположить, что буду думать о своем рабочем дне не как о восьми часах тягостной рутины. У меня вызывал изумление тот факт, что теперь я, бросая взгляд на часы, обнаруживала, что совершенно незаметно день уже почти пролетел. Должность офис-менеджера подразумевала множество новых задач, которые мне приходилось осваивать. Разумеется, они не были неподвластны человеческому разумению, однако порой представляли некоторые трудности, и я поражалась, с каким энтузиазмом мой мозг преодолевал стоящие перед ним препятствия. Кажется, коллеги не были особенно впечатлены, услышав, что я буду их администрировать, но, во всяком случае, пока не проявляли признаков недовольства и не нарушали субординацию. Я, как всегда, держалась особняком и позволяла им заниматься своим делом (или тем, что они за таковое выдавали, поскольку они никогда себя не перетруждали и имели свойство превращать в бардак даже то немногое, за что все-таки брались). На данный момент сохранялся статус-кво: сотрудники нашего офиса пока не стали более неэффективны, чем до моего назначения.

Новая должность подразумевала более плотное взаимодействие с Бобом, и я обнаружила в нем весьма приятного собеседника. Он посвящал меня в многочисленные детали повседневного ведения бизнеса и проявлял восхитительную несдержанность, рассказывая о клиентах. Как я вскоре узнала, клиенты могут быть очень требовательными. Я по-прежнему редко вступала с ними в непосредственный контакт, что меня в высшей степени устраивало.

Насколько я поняла, они на регулярной основе оказывались неспособны сформулировать, что им нужно, в итоге доведенным до отчаяния дизайнерам приходилось создавать какие-то эскизы, опираясь лишь на смутные намеки, которые удавалось извлечь из заказчиков. После многочасовых усилий всей команды работу представляли клиенту на рассмотрение. И тогда клиент отвечал: «Нет, это как раз то, что мне не нужно».

Этот процесс воспроизводился несколько мучительных раз, прежде чем заказчик наконец провозглашал, что доволен результатом. По словам Боба, утвержденный в итоге макет неизбежно был практически тождественен первоначальному, который клиент отвергал как не соответствующий его запросам. Неудивительно, подумала я, что в комнате для персонала хранился приличный запас пива, вина и шоколада и что дизайнеры так часто прибегали к их помощи.

Кроме того, я занялась подготовкой рождественского обеда. Пока что у меня были только смутные идеи, но, подобно нашим клиентам, я прекрасно знала, чего я не хочу. Никаких сетевых ресторанов и отелей, никакой индейки, никакого Санта-Клауса; никаких заведений, предлагающих «корпоративные вечеринки» и «отдых всем офисом». Чтобы найти идеальное место и спланировать идеальный праздник, потребуется время, но у меня впереди еще несколько месяцев.

Примерно раз в неделю мы с Рэймондом вместе ходили обедать. Каждый раз в разные дни, что меня несколько раздражало, но он обладал невиданной сопротивляемостью к любому распорядку (чему не стоило бы удивляться). Как-то раз он прислал мне электронное письмо меньше чем через сутки с момента нашей последней встречи, чтобы опять пригласить на ланч. Я почти смогла поверить, что можно радоваться моему обществу или, во всяком случае, терпеть его во время краткой трапезы, но представлялось неправдоподобным, что такое может случиться два раза в течение одной недели.

Дорогой Р., я с удовольствием снова встречусь с тобой за ланчем, однако меня несколько озадачило, сколь малый срок прошел со времени нашей предыдущей встречи. Все ли обстоит как должно? Счастливо, Э.

Он ответил следующим образом:

Есть новости. Буду ждать в 1230 Р

Совместные обеды настолько вошли у нас в обыкновение, что Рэймонду даже не было нужды указывать место встречи.

Когда я пришла, его еще не было, поэтому я углубилась в газету, обнаруженную мной на соседнем стуле. Удивительным образом мне полюбилось это потрепанное заведение; персонал, внешне отталкивающий, был неизменно вежлив и приветлив. Теперь многие официанты могли спросить: «Как обычно, да?» – и принести кофе и булочку с сыром, не требуя моего ответа. Я понимаю, что кажусь недалекой и тщеславной, но у меня возникало чувство, будто я в американской комедии, будучи «завсегдатаем» и заказывая «как обычно». Теоретически затем должна была следовать непринужденная остроумная беседа, но до этого нам, к сожалению, было еще далеко. Один из официантов, Майки, подошел ко мне со стаканом воды в руке.

– Вам сразу принести заказ или подождете Рэймонда? – спросил он.

Я ответила, что Рэймонд должен был прибыть с минуты на минуту, и Майки принялся протирать соседний стол.

– Как дела? – спросил он.

– В порядке, – ответила я, – похоже, приближаются последние летние деньки.

Об этом я думала, пока шла в кафе, чувствуя на лице ласковые лучи солнца, замечая в зеленых кронах деревьев отдельные желтые и красные листья. Майки кивнул.

– А я с первого числа увольняюсь, – сказал он.

– О! – сказала я. – Очень жаль.

Майки был добрым и вежливым парнем, всегда приносил с кофе трюфели, хотя мы их не просили, и никогда не требовал за них дополнительную плату.

– Нашли что-нибудь получше? – спросила я.

– Нет, – ответил он, присаживаясь рядом со мной на краешек стула, – с Хейзел совсем плохо.

Хейзел, как я знала, была его девушка, они жили неподалеку с дочерью Лоис и небольшой болонкой.

– Очень сочувствую вам, Майки, – сказала я.

Он кивнул.

– Врачи думали, что со всем справились, но все началось снова, теперь в печени и лимфатических узлах. Я просто хотел, ну, знаете…

– Провести оставшееся Хейзел время вместе с ней и Лоис, а не подавать всяким незнакомым женщинам булочки с сыром, – заметила я, и он благодарно засмеялся.

– Сейчас все дело в размере, – сказал он.

Я собралась с духом и положила руку ему на плечо. Хотела было что-то сказать, но не смогла подобрать правильные слова, так что просто посмотрела на него, надеясь, что он и без слов все поймет: что мне отчаянно жаль его семью, что я восхищаюсь его заботой о Хейзел и Лоис, что я больше, чем кто-либо понимаю, что такое утрата, знаю, как ему сейчас тяжело и как потом будет еще тяжелее. Как бы мы ни любили другого человека, этого всегда недостаточно. Сама по себе любовь не может его сохранить.

– Спасибо вам, Элеанор, – мягко произнес он.

Он поблагодарил меня!

В этот момент пришел Рэймонд и рухнул на стул.

– Как дела, старина? – спросил он. – Как Хейзел?

– Неплохо, Рэймонд, неплохо. Я принесу вам меню.

Когда он ушел, я подалась вперед и спросила:

– Ты уже знаешь о Хейзел?

Он кивнул.

– Полное дерьмо, правда? Ей еще и тридцати нет, а малышке Лоис меньше двух.

Он покачал головой. Мы замолчали – говорить что-то еще было бессмысленно. Когда мы сделали заказ, Рэймонд откашлялся.

– Я должен тебе кое-что сообщить, Элеанор. Прости, еще плохие новости.

Я откинулась на стуле и подняла глаза на потолок, готовясь их услышать.

– Говори.

В жизни есть очень мало вещей, которых я не могла бы себе вообразить или к которым оказалась бы не готова. Хуже того, что я уже пережила, ничего быть не может, – звучит как преувеличение, но в действительности это констатация факта. Я полагаю, в некоем странном смысле это для меня источник силы.

– Самми… – произнес Рэймонд.

Этого я не ожидала.

– В эти выходные он скончался, Элеанор. Обширный инфаркт. По крайней мере, все произошло быстро.

Я кивнула. С одной стороны, я удивилась, с другой – нет.

– Как это произошло? – спросила я.

Рэймонд принялся за еду и стал рассказывать подробности – то с набитым ртом, то прожевав. Даже не представляю, что могло бы оторвать этого человека от обеда. Наверное, только вирус Эбола.

– Самми был у Лауры, – сказал он, – просто сидел и смотрел телевизор. Все случилось внезапно.

– А она в тот момент была дома? – спросила я.

Боже, избавь ее от этого. Жить потом дальше, пытаться справиться с чувством вины, с болью, с ужасом произошедшего… я не пожелала бы такого ни одному человеческому существу. Будь у меня такая возможность, я с радостью переложила бы ее груз на свои плечи. По сравнению с моим собственным он был бы столь мизерным, что я его даже бы не заметила.

– Она была наверху, собиралась уходить, – ответил Рэймонд, – представь, какой это был шок, когда она спустилась вниз и обнаружила его на диване.

Значит, Лауре себя винить не в чем. Она не могла его спасти, даже если попыталась бы. Нет, здесь все было в порядке – насколько это возможно в данных обстоятельствах. Я стала анализировать факты.

– Значит, на момент наступления смерти он был один, – сказала я, – полиция не подозревает, что смерть была насильственной?

Рэймонд подавился бургером с халлуми, и мне пришлось протянуть ему стакан воды.

– Черт побери, Элеанор! – воскликнул он.

– Прошу прощения, но это первое, что пришло мне в голову.

– Иногда лучше не произносить вслух первое, что приходит в голову, ясно? – тихо сказал он, не глядя на меня.

Я почувствовала себя ужасно. Из-за Самми и его семьи, из-за того, что, сама того не желая, расстроила Рэймонда, из-за официанта и его девушки, из-за их несчастного ребенка.

Везде смерть и страдания обрушиваются на хороших, добрых людей, ничем не заслуживших такого, и никто не в состоянии помешать… На глаза навернулись слезы, и чем больше я пыталась их побороть, тем больше их набегало. В горле встал обжигающий, будто полыхающий огнем ком, нет, пожалуйста, только не огонь…

Рэймонд пересел на стул рядом со мной, обнял за плечи и заговорил тихим ласковым голосом:

– Элеанор, пожалуйста, не плачь. Прости меня… Я совсем не хотел на тебя срываться, правда… Элеанор, ну пожалуйста…

Как ни странно – никогда бы не подумала, – тебе действительно становится лучше, когда другой человек обвивает тебя рукой, прижимает к себе. Почему? Может, подобная потребность в физическом контакте присуща всем млекопитающим? Рэймонд казался теплым и надежным. Я вдыхала запах его дезодоранта и порошка, которым он стирал одежду, – над ними витал слабый налет табака. Запах Рэймонда. Я прижалась крепче.

Наконец мне удалось вернуть контроль над эмоциями, и постыдные слезы отступили. Я шмыгнула носом, Рэймонд вернулся на свое место, порылся в карманах куртки и протянул мне пачку бумажных платочков. Я улыбнулась, взяла один и высморкалась. Я сознавала, что издаю чрезвычайно неаристократичные трубные звуки, но что еще мне оставалось делать?

– Прости, – сказала я.

Он слегка улыбнулся в ответ.

– Я понимаю, – сказал он, – это тяжело.

Чтобы переварить все, что он сказал, мне потребовалось некоторое время.

– И как сейчас Лаура? И Кит? И Гэри?

– Они в полном раздрае, что ожидаемо.

– Я пойду на похороны, – решительно сказала я.

– Я тоже, – сказал он и отхлебнул колы, – Самми был славный старик, правда?