Пастушья корона Пратчетт Терри

Пленного гоблина приволокли в тронный зал. «Да уж, от их блеска и впрямь голова может кругом пойти», — мрачно подумал он. Дамы и господа были точь-в-точь такие же прекрасные, какими эльфов рисуют в человечьих детских книжках. И только присмотревшись к этим чудесным созданиям внимательнее, замечаешь, что с их глазами и выражением лиц что-то не так.

Королева молча разглядывала пленника, положив точёный подбородок на изящно изогнутую тонкую руку. Она недовольно нахмурилась, и на её белоснежном челе между бровей темнела морщинка.

— Ты ведь гоблин, который зовёт себя От-Росы-Блик, верно? Ты и твоё племя долгое время пользовались покровительством моего двора. Но до меня дошли вести, что вы подняли мятеж. Отказываетесь подчиняться моим приказам. И прежде чем я передам тебя моим стражам на… забаву, расскажи мне, что происходит.

Она вложила в каждое слово немало волшебной силы, но гоблин и ухом не повёл. Он должен был уже валяться перед ней на коленях под властью королевских чар и молить о прощении, но он стоял себе как ни в чём не бывало и ухмылялся ей. Ухмылялся самой Королеве!

— Слышь, Королевка, дело такое. Гоблины теперь полноправные граждане в человечьем мире. Люди говорят, гоблины приносят пользу. Гоблинам нравится пользу приносить. Нам платят за пользу, за то, что мы находим, и за вещи, которые делаем.

Прекрасное лицо Королевы мигом утратило всю красоту, и она зло уставилась на дерзкого нахала:

— Невозможно! Вы, гоблины, — грязные отбросы, все это знают!

— Ах-ха-ха! — рассмеялся гоблин. — Думаешь, ты самая умная, а, Королевка? Гоблины словили удачу за хвост! Гоблины умеют править железными конями!

При упоминании железа эльфийский двор содрогнулся, волшебное сияние померкло. Серебристая тафта королевского платья превратилась в алый, как кровь, бархат, а её белокурые локоны распрямились и почернели до цвета воронова крыла. Придворные тут же последовали её примеру: шелка и кружева нежных тонов сменились кожаными бриджами, алыми кушаками и звериными шкурами, небрежно наброшенными на татуированные плечи. Эльфы обнажили свои каменные клинки и острые зубы.

Маленький гоблин не дрогнул.

— Я не верю тебе, — сказала Королева. — В конце концов, ты ведь гоблин.

— Просто гоблин, ага, ваша королевность, — тихо сказал пленник. — Просто гоблин, который понимает в железе и стали. Сталь крутится-вертится, чух-чух-чух, и везёт людей далеко-далеко. И я гражданин Анк-Морпорка, а ты знаешь, что это значит, госпожа. Тамошнии Темный хозяин очень не любит, когда его граждан убивают.

— Ты лжёшь! — крикнула Королева. — Лорду Витинари нет никакого дела до тебя. Все вы, гоблины, лжецы, От-Росы-Блик!

— Это больше не моё имя. Теперь меня зовут От Фрезы Шлам, — с гордостью заявил гоблин.

— Шлам, — повторила Королева. — Что это?

— Крохотульные частички железа, вот что это, Королевка. От Фрезы Шлам не лжец. Поговори ещё так со мной, твоя величавость, и я выверну карманы. Вот тогда и увидишь, что такое шлам!

Королева отпрянула, не в силах отвести взгляд от рук гоблина, которые тот держал возле карманов своей тёмно-синей куртки, застёгнутой на тощей груди на деревянные пуговицы-палочки.

— Ты смеешь угрожать мне, червяк? — возмутилась она. — Угрожать мне в моём собственном королевстве? Здесь, где я могу одним только словом сдавить сердце в твоей груди? Или сделать так, что ты упадёшь, где стоишь? — Она показала на стражей, которые держали пленника под прицелом арбалетов.

— Я тебе не червяк, Королевка. У меня есть шлам. Мелкая железная пыль, ею можно весь воздух заполнить. Но я здесь, чтобы сообщить тебе новость. Предостережение. От Фрезы Шлам тоскует по старым временам. Я хочу увидеть, как люди корчатся. Хочу, чтобы вы устроили там хорошую встряску, вот что. Кой-кто из гоблинов со мной согласен, но теперь нас мало таких. Многие гоблины уже и не гоблины вовсе. Почти что люди. Мне оно не по нутру, но они говорят, идут новые времена. Хорошая штука деньги, слышь, Королевка?

— Деньги? — переспросила Королева. — Но я даю вам золото, ты, чер…

Она осеклась, потому что рука гоблина нырнула в карман. Неужели он и правда умудрился принести в её мир железо? Для сказочного народа нет ничего ужаснее железа. Оно ослепляет, оглушает и заставляет эльфов чувствовать себя куда более одинокими, чем человек способен вообразить.

Королева стиснула зубы и выговорила:

— …черезвычайно достойный гоблин.

— Золото, которое тает с первыми лучами солнца, — усмехнулся пленник. — У них… у нас теперь водятся настоящие деньжата. Я хочу только, чтоб гоблины оставались гоблинами. И чтоб их уважали. А не пинали ваши и прочие всякие! — Он с ненавистью глянул на Душистого Горошка, который вдруг появился возле трона.

— Я не верю тебе, — повторила Королева.

— Твоё дело, Королевка, — сказал гоблин. — Не хочешь — не верь. Валяй, иди сквозь врата. Теперь, когда старой ведьмы больше нет, вы пройдёте без труда. Глянь сама, как оно. Мир изменился, Королевка.

И Королева подумала: «Да, он и правда изменился». Она чувствовала поступь чего-то важного, но не могла разобрать, что же грядёт. Значит, ведьма умерла. Теперь, когда старая карга им больше не помеха, эльфы могут вновь вторгнуться в этот мир во славе и великолепии. Но тут блеск в глазах Королевы потух. Если бы только не этот шлам. Если бы не железо.

— Свяжите этому ничтожеству руки за спиной, — велела она страже, указав на гоблина. — Я хочу посмотреть, правду ли он говорит. — Королева улыбнулась. — Мы возьмём его с собой. И если окажется, что он солгал, вырвем ему язык.

На следующее утро Тиффани проснулась рано. Она была одна в матушкином — нет, теперь уже её собственном доме — и чувствовала, что её мир изменился. Эй следила за ней, как коршун.

Тиффани вздохнула. День обещал быть хлопотным. Ей доводилось бывать во многих домах, куда заходил Смерть, и всегда хозяйка — если, конечно, в доме была хозяйка — натирала до блеска всё, что могло блестеть, и вычищала всё, что можно вычистить. Поэтому Тиффани Болен вооружилась тряпками и вычистила всё, что и так было предельно чистым. Это было словно безмолвное заклинание: пришла беда, но зато хотя бы каминная решётка сияет чистотой и можно разводить огонь.

Эй тем временем сидела неподвижно, как статуэтка, но взгляд её следовал за Тиффани. «Интересно, кошки знают, что такое смерть? — думала Тиффани. — А если кошка всю жизнь прожила в доме ведьмы? Да ещё и не просто ведьмы, а самой матушки Ветровоск?»

Тиффани отложила эти вопросы на потом и приступила к уборке кухни. Она тёрла и полировала всё, что можно было отполировать, до блеска. И оно блестело.

В доме и так царила идеальная чистота, но непреложные законы оплакивания требовали приложить силы, чтобы выскрести смерть из дома. И не важно, чистое оно или грязное, отдраить надо всё.

Она навела на кухне и в кладовке такую чистоту, что глазам смотреть стало больно, и тогда Тиффани ничего не оставалось, кроме как подняться наверх.

Запасшись ведром с водой, щёткой, тряпками и рваньём — то есть рвением, конечно, — Тиффани встала на колени и принялась мыть. Она мыла и мыла, пока руки у неё не покраснели. Зато осталась довольна.

Но и это было ещё не всё. У матушки имелся маленький шкаф для одежды, где висело несколько поношенных, но ещё годных платьев, а также плащ. Всё, разумеется, чёрное. На полке лежал завёрнутый в бумагу плащ «Дыхание ночи» из лавки Закзака Рукисилы, который Тиффани сама подарила матушке. Похоже, матушка его так ни разу и не надела, но хранила бережно, как драгоценность. У Тиффани защипало в глазах…

Возле кровати стояли матушкины башмаки. Это были добротные крепкие башмаки, они бы могли ещё послужить кому-то… И матушка не любила, когда что-то полезное пропадало зря. Но Тиффани и помыслить не могла носить её башмаки. Ей и без них-то наверняка вскоре придётся узнать, как непросто идти по стопам матушки. Она сглотнула. И решила, что найдёт башмакам новую хозяйку. А пока аккуратно задвинула их под кровать, с глаз долой.

Ещё оставался огород и грядки с травами. Тиффани отыскала в кладовке пару толстых перчаток — не стоит соваться к матушкиным травам с голыми руками, если вы с ними не знакомы. Матушка доставала, выменивала и получала в подарок растения со всего мира. У неё в саду росли и винтошпинат, и шелковица, и Джинни Бигудь, и завихрён, и хохотук, и перекрот, и отравалериана, и ромашка-неваляшка, и львиный зад. Здесь был кустик клюкалки по соседству с Джеком-из-сеней и очень деятельная девичья отложка. Тиффани понятия не имела, как действуют эти травы. Надо будет спросить нянюшку Ягг. Или Маграт Чесногк, которая, как и её муж, король Веренс, пылко верила в силу трав[20]. Хотя Маграт, в отличие от мужа, умела отличить Тони-занозу от переменного корня.

Быть ведьмой всегда нелегко. О, полёты на метле, это, конечно, прекрасно, но, чтобы быть ведьмой, надо мыслить здраво, порой до боли здраво. Ведьма имеет дело с тем, что есть, а не с тем, чего хотят люди. А сейчас то, что есть, внезапно заявило о себе громким мяуканьем и потёрлось головой о ноги Тиффани. Эй потребовала еды. Но когда Тиффани поставила ей на кухне полную миску, кошка сделала вид, будто её не заметила.

Тиффани вышла на улицу, накормила кур, выпустила коз пастись, перемолвилась словечком с пчёлами, а потом подумала: «Я своё дело сделала. В доме ни пятнышка, пчёлы довольны, и даже в уборной чисто. Если нянюшка согласится иногда заглядывать, чтобы покормить животных и приглядеть за Эй, я смогу на несколько дней вернуться домой».

Путь домой, в Меловые холмы, вышел долгим, печальным и очень мокрым, потому что с неба лило как из ведра[21]. Тиффани направилась прямиком к дому Милли Робинсон. Фигли в своей обычной манере расселись позади неё, под ней, а некоторые и прямо на ней, цепляясь за что попало.

Мальчишки-близнецы были сытые и довольные, а вот девочка, маленькая Тиффани, — нет. К сожалению, Тиффани-ведьме часто приходилось видеть такое, особенно если мать не очень умна или её собственная мамаша настаивает, что главное — накормить мальчиков. Вот почему сразу после рождения малышки Тиффани нашептала ей на ухо заклинание. Это была простейшая следящая магия, позволяющая узнать, не случилась ли с девочкой беда. Просто на всякий случай, говорила себе тогда Тиффани.

Кричать и отчитывать молодую мать не было никакого смысла, поэтому Тиффани отвела её в сторонку и сказала:

— Милли, послушай! Конечно, очень важно, чтобы твои мальчики выросли сильными и крепкими, но моя мама всегда говорила: «Сын остаётся твоим сыном, пока не возьмёт себе жену, а дочь остаётся дочерью до конца жизни». И мне кажется, она права. Ты ведь до сих пор помогаешь своей маме, верно? А она помогает тебе. Так что было бы правильно, если бы ты кормила малышку на равных с мальчиками. Пожалуйста.

А потом, поскольку в комплекте с пряником — в данном случае с молоком — обычно идёт и кнут, она выпрямилась, строго посмотрела на Милли из-под остроконечной шляпы, которая делала Тиффани старше и мудрее, и добавила:

— Я буду приглядывать, чтобы с ней ничего плохого не случилось.

Она уже давно поняла, что капелька угрозы никогда не помешает. Кроме того, Тиффани и правда собиралась присматривать за малышкой.

Тиффани хотела поговорить ещё кое с кем — напоследок, чтобы больше уже ни с кем не говорить до утра. Дождь полил ещё сильнее, когда её метла снизилась у кургана пикстов и Фигли посыпались с неё, как горох. Туп Вулли умудрился совершить редкостно неудачную посадку, воткнувшись головой в колючий куст утёсника. Ватага юных Фиглей с гиканьем побежала его вызволять.

Возле входа, замаскированного под кроличью нору, болталась пара старших сыновей Явора. Они были тощими, даже по фиглевским меркам, и у них только-только начинали пробиваться бороды. Оба носили споги на длинных ремнях, так что те хлопали их по ногам, а килты сидели низко на бёдрах, и Тиффани с изумлением увидела над килтами ремни штанов, сшитых из крашеного полотна. Штаны? У Фиглей? Да уж, и впрямь наступают новые времена.

— А ну кыкс килты поддёрнули, — буркнул Явор Заядло, когда они с Тиффани протолкались мимо молодёжи в нору.

Кельда была в своих покоях в окружении Фиглей-младенцев, которые барахтались на полу, застеленном шкурами ушедших на иные пастбища овец.

И первыми словами кельды были:

— Я знаю… — Она вздохнула и добавила: — Это горе для меня, но таков черёд вещей. — Тут она улыбнулась, в уголках глаз собрались морщинки: — Однако ж мне счастье видеть тебя заглавной ведьмой, Тиффан.

— Э… спасибо, — проговорила Тиффани.

«Откуда Джинни узнала?» — удивилась было она.

Но тут же вспомнила, что у кельд есть таинствия, чтобы видеть прошлое, настоящее и будущее. Кельды бережно хранят свои секреты, передавая их от матери к дочери.

А ещё Тиффани знала, что пусть Джинни и крохотная, но хранить секреты она умеет. Поэтому теперь Тиффани, помявшись, призналась:

— Джинни, я думаю, мне ни за что не стать такой, как она.

— Да ну? — резко сказала кельда. — А что ж, по-твойму, сказанула млада Эсме Ветровоск, когда оно ей досталось, это дело? Думаешь, она сказанула: «Ну не, это не по мне, я недотягиваюсь?» — Мудрая маленькая пикста смотрела на Тиффани так, будто та была любопытным образцом — редким растением, например. Потом она понизила голос и добавила уже мягче: — Я знаю, ты бушь хорошей заглавой.

— Ну, скорее первой среди равных, чем главой, — поправила Тиффани. — По крайней мере, остальные ведьмы наверняка так думают…

Она умолкла, невысказанные сомнения повисли в воздухе.

— От оно как? — переспросила кельда. Она помолчала, потом мягко сказала: — Однажды ты поцеловала духса зимы и отправила его восвояси, ах-ха. Но я знаю, что вскорости тебе предстоит кой-что потрудней. В небах грядут перемены, и ты бушь нужна тут. — Она пристально посмотрела на Тиффани и добавила ещё более мрачным тоном: — Берегайсь, Тир-вар-фойн: наступает время перехода. Хозяйки Ветровоск больше нет, а на её месте сталась… дыра. И сыщутся те, кто её углядит. Надо стерегать врата, надо самим стеречься. Ибо те, об ком ты и знать не хотишь, могут рыщить по твою душу.

Как хорошо дома, подумала Тиффани, когда наконец-то вернулась на ферму своих родителей, которая так и звалась — Родная ферма. Дома мама каждый вечер стряпает горячий ужин. Дома можно сесть за большой кухонный стол, исцарапанный многими поколениями Боленов, и снова почувствовать себя маленькой девочкой.

Но она больше не маленькая девочка. Она ведьма. И теперь ей надо было заботиться о двух уделах. Всю следующую неделю Тиффани летала с холмов в Ланкр и обратно, по погоде, которая будто бы решила участвовать в конкурсе на звание самого мокрого времени года. Тиффани казалось, что она вечно не успевает, она продрогла и устала до самых костей. Люди были вежливы — и с ней, и уж точно с её остроконечной шляпой, — но по тому, чего они не говорили, Тиффани чувствовала: что бы она ни делала, этого всегда оказывалось недостаточно. С каждым днём она вставала всё раньше и ложилась всё позже, но это не помогало.

Она знала: её долг — быть хорошей ведьмой. Могущественной ведьмой. И когда выпадала крохотная передышка, когда не надо было лечить, ухаживать, помогать, выслушивать, Тиффани чувствовала, как по спине пробегает тревожный холодок. Джинни предупреждала: может объявиться нечто страшное. Сумеет ли Тиффани справиться с этой напастью? Ей казалось, она и повседневную-то работу не делает как следует.

Она не могла заменить матушку Ветровоск для ланкрцев.

И с каждым днём становилось всё труднее быть Тиффани Болен для жителей Меловых холмов.

Даже дома. Даже там. Однажды ночью она вернулась на ферму, мечтая только об ужине, покое и постели. Мама как раз достала из печи огромный, пышущий жаром чугунок и поставила его посреди стола, но тут разгорелась ссора.

— Я сегодня возле «Баронского герба» Сида Горлица встретил, — заявил брат Тиффани Винворт, крепкий паренёк, который по возрасту ещё не мог ходить в паб, зато мог и любил болтаться поблизости.

— Сида Горлица? — переспросила госпожа Болен.

— Это младший из двоих братьев Горлиц, — пояснил отец Тиффани.

Младший, мысленно отметила Тиффани. В сельском краю это многое значит. Ферма-то отойдёт старшему брату. Хотя ферма Горлицев, помнится, незавидное имущество — дела там идут плохо, хозяева живут в бедности. А отец семейства — завсегдатай «Баронского герба». Или нет?.. Тиффани попыталась вызвать в памяти лицо госпожи Горлиц, но у неё ничего не вышло. Зато Сида вспомнить оказалось нетрудно — она видела его всего несколько недель назад в окрестностях местечка Дверубахи. Это был низкорослый парнишка, которому кто-то дал кепку с длинным козырьком и свисток на шнурке, чтобы носить на шее, так что мальчишка стал смахивать на птицу, как раз под стать своей фамилии.

— Так вот, Сид мне про работу на железной дороге рассказывал, — увлечённо продолжал Винворт. — Он там неплохие деньги зарабатывает, этот Сид. И говорит, им ещё люди нужны. Пап, понимаешь, железная дорога — это будущее. Паровозы, а не овцы!

— Выбрось эти глупости из головы, — строго велел отец. — Железная дорога — она для тех, у кого своей земли нет. Не для нас, Боленов. Не для тебя, понял? Ты знаешь, какая у тебя судьба. Такая же, как у всех Боленов до тебя.

— Но… — Винворт заметно расстроился.

Тиффани бросила на брата быстрый взгляд. Она понимала, каково ему сейчас. Ведь и сама Тиффани посвятила свою жизнь вовсе не тому, чего от неё ожидали, верно? А то бы уже вышла замуж, как её сестры, и собиралась бы нарожать своей матери ещё несколько внуков, чтобы та могла хлопотать над ними.

Мама, похоже, подумала о том же.

— Что-то тебя в последнее время дома почти не видно, — обратилась она к Тиффани. Мать явно очень старалась, чтобы прозвучало это помягче, а не так, будто она чем-то недовольна. — Мне так жаль, что мы тебя редко видим, — добавила она с лёгкой грустью.

— Оставь девочку в покое, — сказал отец. — Она же теперь вроде главной ведьмы и не может поспевать везде.

— Я стараюсь почаще бывать дома, — сказала Тиффани виновато, словно по-прежнему была маленькой и должна была оправдываться. — Но работы очень уж много, ведьм не хватает.

Мама улыбнулась, неумело скрывая беспокойство:

— Я знаю, что ты вся в делах, милая. Стоит мне выйти с фермы, люди сплошь и рядом подходят ко мне и рассказывают, как ты помогла их малышу или отцу. Все замечают, что ты работаешь, не жалея сил. И знаешь, что люди говорят? Что ты становишься всё больше похожа на свою бабушку. Матушка Болен ведь самому барону указывала, что делать, и ты тоже.

— Но матушка Болен не была ведьмой, — напомнила Тиффани.

— А это как посмотреть, — сказал отец.

Тут Винворт шумно встал из-за стола и вышел, хлопнув дверью. Джо Болен проводил его взглядом, потом подмигнул Тиффани:

— Ведьмы-то разные бывают. Помнишь, как бабушка велела, чтобы, когда она умрёт, мы сожгли её кибитку? «Сожгите всё», — сказала она мне. — Отец улыбнулся. — Ну, я, в общем-то, так и сделал. Но в кибитке была одна вещь, которую нельзя было жечь, так что я забрал её, завернул аккуратно, а теперь хочу подарить тебе. Пусть будет тебе память о матушке Болен.

Тиффани с удивлением заметила, что отец плачет, хоть и продолжает улыбаться. Он вручил ей небольшой свёрток из мятой бумаги, перевязанной старой шерстяной ниткой. Тиффани развернула подарок и взяла в руки небольшой угловатый предмет.

— Это же пастушья корона, — сказала она. — Я видела такие раньше, они довольно часто попадаются на холмах.

Джо Болен усмехнулся и сказал:

— Это непростая корона. Твоя бабушка говорила, она особенная, всем коронам корона. И если всем пастухам пастух возьмёт её в руки, она станет золотой. Видишь, там кое-где золото малость проглядывает.

Тиффани ела тушёное мясо — никто во всём мире не умеет тушить мясо так вкусно, как мама, — рассматривала подарок и думала о тех временах, когда матушка Болен спускалась на ферму, чтобы поужинать вместе с семьёй.

Иногда казалось, бабушка вообще не ест и обходится одним лишь табаком «Весёлый капитан». И она совершенно точно знала об овцах всё, что можно. Но стоило об этом подумать, как одни мысли потянули за собой другие, и Тиффани стала вспоминать обо всём, что матушка Болен говорила и делала. Воспоминания обрушились, будто снежная лавина, захлестнули её с головой.

Тиффани думала о тех временах, когда ходила по окрестным лугам вместе с бабушкой. Чаще всего они молчали, иногда их сопровождали Гром и Молния, бабушкины овчарки. Тиффани многое узнала тогда.

«Бабушка научила меня всему, — поняла Тиффани. — Мы ходили по пастбищам, и она передавала мне знания. Прежде всего она научила меня заботиться о людях. Ну и об овцах, конечно».

А всё, что матушке было нужно от мира, — это маленькая кибитка и щепотка паршивого табака.

Тиффани выронила ложку. Здесь, дома, на кухне, не зазорно было и расплакаться, как в детстве.

Отец тут же очутился рядом:

— Ты многое можешь, джиггат, но никто не может успеть всё.

— Да, — подтвердила мама. — И дома тебя всегда ждёт застеленная постель. Мы знаем, ты делаешь людям много добра, и мы гордимся тобой, когда ты мчишься по небу, чтобы помочь кому-то. Но ты не можешь успеть всё и помочь всем! Побудь сегодня вечером дома. Пожалуйста.

— Мы всегда рады видеть нашу девочку, но особенно приятно, когда мы успеваем разглядеть её как следует, а не так, чтоб фьють — и нету. — Отец обнял Тиффани за плечи.

Пока они заканчивали ужинать, за столом царило молчание — тёплое, домашнее. Доев, Тиффани встала, чтобы подняться в комнату, с детства служившую ей спальней, но тут мама подошла к буфету. Там, среди бело-голубых кувшинов, которые, как это ни удивительно для фермерской кухни, стояли там только для красоты, дожидался конверт.

— Тебе письмо, Тиффани. От Престона, наверное, — сказала госпожа Болен специальным материнским тоном. В том, как она произнесла имя Престона, прозвучал невысказанный вопрос.

Тиффани взяла письмо и пошла наверх, окутанная любовью и заботой родителей. Вошла в комнату, радостно вслушиваясь в родной скрип половиц, и пристроила пастушью корону на полку, где уже стояли несколько книг, пополнив свою сокровищницу, — и устало переоделась в ночную рубашку. Этим вечером она твёрдо решила забыть о тревогах и немного побыть просто Тиффани Болен, а не Тиффани Болен — Ведьмой Меловых холмов.

Потом, пока света ещё хватало, она прочла письмо Престона, и волна тихого счастья затопила её, заставив даже усталость ненадолго отступить. Письмо было чудесное. И столько новых слов! На этот раз Престон писал о том, как правильно брать скальпель — какое звонкое, холодное слово! — и как он накладывал швы, используя вместо ниток новый материал под названием «кетгут». «Кетгут», — повторила про себя Тиффани. Мягкое слово, пришёптывающее, совсем не такое гладкое и блестящее, как «скальпель», оно звучало почти целительно. А Тиффани так хотелось бы исцелить себя — унять боль от ухода матушки Ветровоск, снять напряжение от тщетных попыток всё успеть, всем угодить…

Она прочла письмо медленно, не пропуская ни единого слова, а потом перечитала ещё раз, сложила и убрала в деревянную шкатулку, где хранила все письма Престона и прекрасный золотой кулон в виде зайчихи, его подарок. Заклеивать конверт смысла не было — от Фиглей ничего не утаишь, они только перепачкают всё улиточьей слизью, старательно запечатывая вскрытые ими конверты.

А потом она уснула в комнате, где выросла, и кошечка Эй лежала подле неё.

Тиффани снова была ребёнком, окружённым любовью родителей.

Но при этом оставалась девушкой, которая получает письма от своего молодого человека.

И ведьмой. Ведьмой с очень… необычной кошкой.

А родители тем временем, лёжа в постели, говорили о своей дочери…

— Я нашей девочкой просто горжусь, — начал Джо Болен.

— И повитуха она прекрасная, — подхватила его жена и с грустью добавила: — Вот только уж и не знаю, будут ли у неё когда-нибудь собственные дети. Знаешь, она никогда ничего не рассказывает про Престона, а спрашивать как-то не хочется. С её сёстрами всё было по-другому. — Она вздохнула. — Но жизнь в последнее время вообще меняется. Вот и Винворт сегодня…

— Ой, да не переживай ты о нём, — отмахнулся Джо. — Все ребята в его возрасте пытаются гнуть свою линию. Он, конечно, пошумит, погрозится да потопает ногами, но когда нас не станет, он будет здесь, чтобы заботиться о земле Боленов. Земля — такая штука, которая всё перевесит. А железную дорогу-то уж точно.

— Но Тиффани — другое дело, — сказала госпожа Болен. — Не знаю, что она там себе думает, только надеюсь, что они с Престоном когда-нибудь осядут в наших краях. Он врач, она — ведьма, чего ж им не быть вместе, верно? Тогда и у Тиффани родятся детишки, как у Ханны и Фастидии.

Оба некоторое время молчали, погрузившись в мысли о старших дочерях и своих внуках. Джо вздохнул:

— Тиффани не такая, как её сестры, милая. Думаю, она и дальше своей бабки пойти может.

Он задул свечи, и они уснули, думая о своей Тиффани, жаворонке среди воробьёв.

Глава 6

ВЕЗДЕ ПОСПЕТЬ

Размеренно шагая по дороге, ведущей в Ланкр, — Мефистофель с тележкой трусил рядом, ласточки носились над головой, — Джеффри вдруг почувствовал, как далеко остался дом, где он вырос. Они были в пути всего неделю или около того, но, забравшись в предгорья Овцепиков, он наконец понял, что география в жизни серьёзно отличается от географии в книгах учителя Виггала. Здесь, в Ланкре и окрестных деревушках, географии было куда больше, чем во всех атласах, вместе взятых.

К концу долгого дня пути усталые, но довольные Джеффри и Мефистофель добрались до деревенской пивной под названием «Звезда». Вывеска обещала превосходный эль и вкусную еду. Вот и посмотрим, такой ли уж он превосходный, подумал Джеффри. Он распряг Мефистофеля и вошёл в пивную; козлик привычно потрусил за ним.

Внутри оказалось полно посетителей — простых тружеников, которые, закончив трудиться, зашли пропустить кружку-другую перед ужином. Воздух был довольно спёртый, сдобренный неповторимым ароматом сельскохозяйственной подмышки. Завсегдатаи привыкли, что некоторые берут с собой в пивную собак, но весьма удивились, увидев паренька в добротной, хоть и запылённой одежде, который привёл козла.

— Эй, к нам тут только с собаками можно, — сказал тощий бармен за стойкой.

Все взгляды обратились на Мефистофеля. Джеффри вежливо возразил:

— Мой козёл чище и умнее любой собаки. Он умеет считать до двадцати, а справлять свои дела выйдет на улицу. Кстати, сэр, если вы покажете нам, где здесь уборная, он туда и направится, когда надо будет.

Один из посетителей, похоже, решил, что над ними подшучивают.

— Ты что, думаешь, раз мы простые деревенские работяги, то ничего в жизни не понимаем? Даже моя кружка знает — не может козёл уметь такие штуки!

— Что ж, вашей кружке, конечно, виднее, сэр, — с невинным видом ответил Джеффри.

Все засмеялись. Теперь взгляды были прикованы уже к Джеффри. Он повернулся к козлику:

— Мефистофель, сколько человек в этой комнате?

Мефистофель надменно оглядел посетителей у стойки поверх носа (а нос у него был такой, что любая чопорная вдовушка обзавидуется) и стал аккуратно постукивать копытцем об пол. В пивной воцарилась тишина.

Мефистофель ударил копытцем восемь раз и замер.

— А ведь не ошибся! — заявил бармен.

— Я такое уже видел, — вмешался кто-то из любителей пива. — К нам как-то прикатили всякие канатоходцы, клоуны, безрукие уродцы и странствующие доктора[22]. Балаган это называлось. Так у них была лошадь, которая якобы тоже умела считать. А это оказалось сплошное надувательство.

Джеффри улыбнулся:

— Если кто-нибудь из вас, уважаемые господа, соизволит ненадолго отойти, я попрошу моего козла пересчитать оставшихся, и вы увидите, что никакого обмана тут нет.

Публика была заинтригована. Несколько человек вышли, остальные принялись заключать пари.

— Господа, сейчас мой козёл сосчитает, сколько человек осталось! — объявил Джеффри.

И Мефистофель снова изящно отстучал верное число.

Услышав одобрительный шум, те, кто выходил, вернулись обратно, и Мефистофель тщательно сосчитал каждого вошедшего, ударив копытцем.

Бармен расхохотался:

— Ну что же, своими фокусами вы с козлом, пожалуй, заслужили обед, господин. Что он у тебя любит?

— Это вовсе не фокус, уверяю вас, но всё равно спасибо, — сказал Джеффри. — Мефистофель ест почти всё, он ведь козёл. Овощные очистки подойдут лучше всего. Что же до меня, то мне достаточно и куска хлеба.

Мефистофелю вынесли с кухни миску очисток, а Джеффри устроился рядом с кружкой пива и щедрым ломтём хлеба, намазанным маслом. Несколько человек подсели поговорить, уж больно интересным им показался козёл. Интерес разгорелся ещё больше, когда Мефистофель удалился в сторону уборной, а потом вернулся.

— Он что, в самом деле умеет делать свои дела где положено? — спросил кто-то.

— Да, — отвечал Джеффри. — Я приучил его, ещё когда он был маленьким. Он вообще очень способный и послушный. Во всяком случае, когда я рядом.

— Это как?

— Он делает, что ему сказано, но и своё собственное мнение имеет. Я его ни на что на свете не променяю.

От двери раздались крики — один из посетителей, преисполнившись пивной удали, затеял драку с кем-то, кто только что вошёл. Самые благоразумные из собравшихся отодвинулись подальше, чтобы не попасть под раздачу. Дерущиеся обменивались ударами, словно решили забить друг друга до смерти, а бармен орал, что они ломают ему мебель, и грозился, если не перестанут, отделать их дубинкой, которую его дед привёз на память из военного похода в Клатч.

Мефистофель же мгновенно оказался рядом с Джеффри, готовый его охранять. Тут те, кто потрезвее, сразу поняли, что с парнем лучше обходиться повежливее, если жизнь дорога. Они не смогли бы объяснить, откуда им это известно, но нутром чуяли: этой зверюге только повод дай.

— Почему они дерутся? Что случилось? — спросил Джеффри у соседа.

— Девушку не поделили. — Тот закатил глаза. — Плохо дело. Сдаётся мне, кому-то крепко достанется.

К всеобщему изумлению, Джеффри встал, пересёк комнату (Мефистофель не сводил с него глаз) и, ловко уклонившись от ударов, встал между драчунами.

— Послушайте, вам вовсе ни к чему драться, — сказал он.

Хозяин пивной обмер — он-то хорошо знал, что бывает, когда кто-то пытается встать между двух дураков, нацелившихся пустить друг другу кровь. Но в следующее мгновение он едва поверил своим глазам: задиры опустили кулаки и остались стоять, смущённо переминаясь с ноги на ногу.

— Почему бы вам, вместо того чтобы убивать друг друга, не спросить мнения девушки? — мягко предложил Джеффри.

— Слышь, а он дело говорит, — буркнул более высокий и плечистый из драчунов.

Любители пива дружно засмеялись, когда задиры стали озираться по сторонам, словно не в силах поверить, что это они учинили такой разгром.

— Ну вот, всё и уладилось, верно? — заметил Джеффри, вернувшись к стойке.

— А-а… — протянул хозяин, который ещё недавно был уверен, что ему придётся соскребать Джеффри с пола. — Ты, случайно, не волшебник?

— Нет, — сказал юноша. — Это у меня просто дар такой. Просыпается каждый раз, когда нужен. — Он улыбнулся. — Лучше всего с животными получается, но иногда и с людьми тоже.

«Но не с отцом, — мысленно добавил он. — С кем угодно, только не с ним».

— Всё равно ты в каком-то смысле волшебник, — упрямо сказал хозяин. — Ты умудрился остановить драку двух самых рьяных наших забияк.

Он повернулся к нарушителям спокойствия:

— А вы двое — топайте отсюда и не возвращайтесь, пока не протрезвеете. Только посмотрите, что вы здесь устроили!

Он схватил драчунов и вытолкал за дверь.

Остальные посетители вернулись к своим кружкам.

А хозяин заведения окинул Джеффри оценивающим взглядом.

— Парень, тебе работа нужна? Платить не буду, но ночлег и еда — твои.

— Я не могу наняться к вам в работники надолго, но с радостью задержался бы тут на несколько дней, — с готовностью отозвался Джеффри. — Только если у вас есть овощи — я не ем мяса. И, надеюсь, для Мефистофеля местечко найдётся? Он не очень сильно пахнет.

— Да уж, наверное, не хуже, чем кое-кто из моих завсегдатаев, — усмехнулся хозяин. — Вот что я тебе скажу. Можешь ночевать со своим козлом в сарае. Завтраком и обедом я вас накормлю, а там посмотрим. Ну что, по рукам? — И он протянул юноше довольно грязную ладонь.

— Да, спасибо! Меня зовут Джеффри.

Хозяин неуверенно помолчал, потом всё же представился:

— Я Зайка. Зайка Милый. — Он с несчастным видом посмотрел на Джеффри и спросил: — Ну, чего не смеёшься? Все смеются, так что и ты можешь не стесняться, мне уже всё равно.

— А что смешного? — сказал Джеффри. — «Зайка» — хорошее, доброе слово, и «Милый» тоже. Не вижу тут ничего такого.

Вечером, укладываясь спать, господин Милый поделился новостями с женой:

— Я тут помощника в пивную нанял. Занятный парнишка, малость со странностями, но безобидный. Из тех, с кем легко потолковать.

— А мы можем себе позволить нового работника, дорогой? — спросила жена.

— Да ему ничего и не надо, кроме ночлега и еды, притом что он даже мяса не ест. И ещё у него козёл ручной. Умный такой, понимаешь. Фокусы разные показывает и вообще. Может, к нам новые люди станут заглядывать, поглядеть на него.

— Ну и прекрасно, дорогой, если тебе кажется, что это хорошая мысль… — отозвалась госпожа Милая. — А как он одет?

— Очень даже неплохо. И говорит этак по-господски, вычурно. Небось сбежал откуда-то. Но по мне, так лучше его ни о чём не спрашивать. Вот что я тебе скажу: пока он со своим козлом тут, у нас всё будет тихо-мирно.

И Джеффри задержался в «Звезде» на два дня, просто потому, что господину Милому нравилось, когда парень ошивается поблизости. А когда юноша сказал, что ему пора идти дальше, госпожа Милая призналась мужу, что это известие её огорчило:

— Странный он парень, этот Джеффри. Пока он здесь, я вроде как чувствую, что всё хорошо, хоть и не знаю, что хорошо-то. Просто такое общее «хорошо» висит в воздухе. И мне ужасно жаль, что он уходит.

— Да, дорогая, — кивнул господин Милый. — Я просил его остаться, правда просил, но он сказал, ему нужно в Ланкр.

— Это же там, где ведьмы живут. — Госпожа Милая брезгливо поморщилась.

— Что ж, — сказал господин Милый, — это там, куда ему приспичило попасть. — Он помолчал и добавил: — Парень говорит, туда его ветер дует.

По мнению Тиффани, которая возвращалась на метле с Родной фермы, ветра в Ланкре и вокруг него было слишком много. Он был сильный и дул ей навстречу. Зато хотя бы без дождя обошлось. Вот вчера лило нещадно — казалось, стоило одной туче обрушить на землю ливень, как подтянулись все её подружки и присоединились к веселью.

Поначалу Тиффани гордилась, что у неё теперь два удела, хоть и приходилось каждые несколько дней летать туда и обратно. Но метла — не слишком-то быстрое средство передвижения. И не слишком-то тёплое[23]. Хорошо ещё, дома Тиффани могла не заботиться о еде, положившись на маму, но и там у неё почти не оставалось времени отдохнуть, а за те несколько дней, что она была в Ланкре, на Меловых холмах успевали накопиться работа и недовольство. Не то чтобы люди жаловались — всё-таки Тиффани была ведьмой, а в Ланкре жило больше народу, чем на холмах, но лёгкое напряжение понемногу начинало сказываться. Пошли шепотки. И Тиффани с ужасом подозревала, что некоторые шепотки исходят от ведьм, которые обнаружили перед своим домом очередь из людей, заставших дом матушки Ветровоск пустым.

Что в одном уделе, что в другом, забот Тиффани основательно добавляли пожилые вдовцы — старики, пережившие своих жён. Большинство из них не умели готовить. Случалось, какая-нибудь соседка бралась носить одинокому старику обеды, но ведьминское чутьё подсказывало Тиффани, так удачно всё складывалось, только если соседка была немолодая вдовушка, а у старика был хороший дом и водились какие-никакие деньжата.

Работы у Тиффани всегда хватало — взять хотя бы ногти на ногах. У одного чудесного дедушки из Ланкра они были такие крепкие, что обрезки, отскочив, вполне могли зашибить насмерть. Тиффани пришлось попросить Джейсона Ягга, местного кузнеца, сделать ей особо прочные кусачки специально для этих ногтей. Она всегда зажмуривалась и не открывала глаз, пока не слышала, что обрезок ударился в потолок. Но старик звал её милой барышней и норовил заплатить. Да и Фигли, как ей теперь было известно, нашли обрезкам отличное применение.

Ведьмы любят, чтобы вещи служили делу, размышляла Тиффани в попытке отвлечься от пронизывающего ветра и холода. Ведьма ни за что не станет просить — да никто и не захочет ей ничего одолжить, — и денег она тоже не возьмёт. Зато она охотно примет в благодарность что-то полезное: еду, ношеную одежду, ветошь, которая сгодится на бинты, или старые башмаки.

Башмаки. Недавно она опять споткнулась о башмаки матушки Ветровоск. Тиффани переставила их в угол, они стояли там и, казалось, пристально смотрели на неё, когда она уставала так, что даже думать ни о чём не могла. «Ты недостаточно хороша, чтобы носить эти башмаки, — казалось, говорили они. — Тебе ещё очень многое надо сделать, а потом уж посмотрим».

Разумеется, без дела Тиффани не сидела, ведь многие люди вообще не думают о последствиях своих поступков. И ведьме частенько приходится среди ночи вставать с постели и лететь сквозь дождь из-за всех этих: «Я просто…», «Я не знал…», «Я не виноват…».

«Я просто хотела проверить, горячий ли чайник…»

«Я не знал, что с кипятком надо обращаться осторожнее…»

«Я не виноват: никто не сказал мне, что если собака лает, то может и укусить…»

И самое прекрасное: «Я нечаянно — я же не знал, что оно взорвётся!», когда на коробке ясно написано: «Содержит взрывчатые вещества». Это было в тот раз, когда малыш Тед Купер засунул петарду «Весёлый взрыв»[24] в тушку жареной курицы на праздничном столе по случаю дня рождения его мамы. Все, кто сидел за столом, тогда чуть не погибли. Тиффани, конечно, помогла всем, включая проказника, но очень надеялась, что отец потом хорошенько надрал ему уши.

А когда ведьмы нет рядом, рассуждают люди, почему бы не попробовать полечиться самим. Большинство людей знает о целительной силе растений. И ни капельки в ней не сомневается. Но вот беда: растения ещё надо уметь отличать друг от друга. Например, госпожа Голланд с Меловых холмов, когда у её мужа-мельника начались неприятности с кожей, попыталась лечить его клюкалкой вместо жениховского корня, и кожа господина Голланда сделалась лиловой.

Тиффани помогла ему, прежде чем отправиться в Ланкр, и теперь, пролетая высоко над землёй, искренне надеялась, что оба супруга выучили урок.

Хорошо ещё, что нянюшка Ягг жила не слишком далеко от домика матушки… нет, теперь уже от домика Тиффани. Тиффани много чего отлично умела, но только не готовить. Дома она полагалась в этом на маму, а в Ланкре — на нянюшку, точнее, на её бесчисленную армию невесток, которые только и делали, что пытались угодить любимой старенькой свекрови[25].

Страницы: «« « 12345678 » ... »»