Ренегаты Волков Сергей
– Что делает?
– Иди за мной! – приказал Эль Гарро, прихватил с полки масляный фонарь и двинулся к неприметной двери в стене. Отперев ее, он согнулся и начал спускаться по узкой винтовой лестнице. Олегу ничего не оставалось, как последовать за хозяином вырубленного в скале жилища.
Вскоре они очутились в длинной комнате, скорее даже коридоре с низким потолком. Эль Гарро поднял фонарь повыше, и Олег увидел у стены полоску металла, косо подвешенную на трех тонких тросиках. Полоска уходила в самый конец комнаты, где виднелся в полумраке какой-то механизм с большим колесом.
– Это насос, он качает воду наверх из подгорного источника, – сказал Эль Гарро. – А работает он так…
Капитан щелкнул ногтем по узкому концу металлической полосы. Послышался тонкий звон, быстро перешедший в заунывное гудение. Металл завибрировал, по блестящей поверхности заскользили световые блики. Олег присмотрелся и увидел, что колебания от щелчка Эль Гарро распространяются по полосе, постепенно увеличиваясь в амплитуде. Через секунду полоса уже извивалась, словно змея, а ее дальний конец начал совершать колебательные движения. Гудение сменилось басовитым воем, как будто какой-то музыкант-фольклорист играл на гигантской двуручной пиле. Прикрепленный к концу полосы рычаг пришел в движение, шатун сдвинул с места колесо, оно провернулось раз, другой и начало вращаться, поблескивая толстыми спицами. Послышался влажный вздох и шум льющейся воды.
– Одного щелчка достаточно, чтобы накачать двадцать литров, – пояснил Эль Гарро. – Десять щелчков обеспечивают наше жилище водой на целый день.
– Ничего себе… – растерянно сказал Олег, глядя на удивительное устройство. Впрочем, оно больше всего напоминало не механизм, а некий… некий арт-объект! Нечто подобное, но не имевшее никакого практического применения, Сотников видел на инсталляции голландского художника Тео Янсена, автора «кинетических скульптур».
– Этот насос создал эрре Осс, великий механик и математик, – с благоговением в голосе произнес Эль Гарро. – Это его первое творение, первый успешный эксперимент, подтверждающий теорию «резонансной механики».
– А он… где?
– Умер, – коротко ответил капитан. – Умер на моих руках в этом самом доме двенадцать лет назад.
Олег хотел спросить о том, что еще создал эрре Осс, но капитан продолжил:
– Он умер от старости. Ему было больше ста лет. Сам он говорил, что еще помнил то время, когда мир был нормальным, благополучным и счастливым.
– Это он построил дирижабль? – ввернул вопрос Сотников.
– И дирижабль, и этот дом, и все, что ты в нем видишь, – печально ответил Эль Гарро. – Я был его учеником и помощником.
– А как вы вообще сюда попали? И как я… сюда попал?
– Это долгий разговор. – Капитан натянул перчатки. – Пойдем, амиго, у нас еще куча дел. Про систему управления «Сияющим ангелом» я расскажу тебе как-нибудь потом. Собственно, главное ты видел – все построено на резонансе и колебаниях. Это как с пустой тыквой, поставленной на камень. Ее можно сбить камнем, а можно – кнутом, который изогнется так, как тебе нужно, и ударит своим кончиком туда, куда нужно. Не понял?
Олег покачал головой.
– Ладно, – с досадой бросил Эль Гарро. – Поймешь потом.
Они вернулись обратно в холл. Олег рухнул в кресло – все же, несмотря на вино, чувствовал он себя откровенно неважно.
Эль Гарро остановился у узкого окна, заложил руки за спину и, не поворачиваясь, произнес:
– Ты попал сюда через Портал. Ты – проводник, амиго, и судя по величине Портала – весьма сильный.
«Значит, эта технология перемещения называется Портал, – подумал Олег. – Интересно, небось весь мир уже давно пользуется, а мы живем в России и, как обычно, ни хрена не знаем».
– То есть я могу попасть куда захочу? – на всякий случай уточнил он.
– Нет, – покачал головой Эль Гарро, продолжая смотреть в окно. – У каждого проводника есть свои локации, связанные между собой. Если ты откроешь Портал в Варшаве, то попадешь в окрестности Онтело, а если в Киеве – то в Ахтыбах. Это закон, как закон Ома, амиго. Кстати, меня очень интересуют твои возможности проводника…
– Но если я правильно понял, проводники могут открывать Порталы только в определенных местах. Зачем же вы привезли меня сюда? – удивился Олег. – Я же… выпал из… из Москвы там, в пустыне!
– Не в пустыне, а на Сухих пустошах, – назидательным тоном поправил его Эль Гарро.
– Какая разница! – нетерпеливо воскликнул Олег. – Зачем вы увезли меня?
– Во-первых, Долина Шепота – уникальное место, – немного помедлив, словно оценивая, стоит ли разглашать такую важную информацию, произнес Эль Гарро. – Отсюда можно открывать Порталы куда угодно. Это как бы транспортный узел, амиго. Если бы не горы и не грифоны, проводники со всего Центрума шли бы сюда, как паломники. Но попасть в Долину можно только по воздуху и только с помощью «Сияющего ангела», остальные летательные аппараты не имеют возможности перевалить через хребты. Это местный полюс недоступности, амиго. Так что считай, что тебе невероятно повезло. А теперь хватит пустых разговоров – пора приступать. Для начала подробно расскажи мне, что предшествовало открытию Портала.
Олег вспомнил целлюлитную Лику, смятое белье на постели, лужу рвоты на полу, головную боль – и скривился. Вспоминать все это не хотелось категорически.
– Ну? – нахмурился Эль Гарро.
Олег вздохнул и начал говорить…
* * *
Капитан хохотал минут пять, хлопал в ладоши, бил себя по коленям и даже пару раз икнул, пуча черные глаза. История с прекрасной незнакомкой, вдруг превратившейся в настоящую бабу-ягу, развеселила его до чрезвычайности.
– Амиго, ты же мужчина! – сказал он, отсмеявшись. – Еще великий Омар Хайям, да будет счастлива его вечность в раю, сказал:
- Пей с достойным, который тебя не глупей.
- Или пей с луноликой любимой своей.
- Никому не рассказывай, сколько ты выпил.
- Пей с умом. Пей с разбором. Умеренно пей.
– Вам легко говорить, – нахмурился Олег. – Можно подумать, все прямо такие праведники и трезвенники кругом. Да тот же ваш Хайям писал:
- «Вино пить – грех». Подумай, не спеши!
- Сам против жизни явно не греши.
- В ад посылать из-за вина и женщин?
- Тогда в раю, наверно, ни души.
– Амиго, ты меня приятно удивил! – воскликнул Эль Гарро. – Не часто встретишь знатоков восточной поэзии.
– Да каких там знатоков, – махнул рукой Сотников. – Просто один раз оформлял сауну на «Электрозаводской», и там на стене была чеканка, а на ней – этот стишок. Шабашка, но я там три дня возился – вот и выучил.
– Так ты художник! – обрадовался Эль Гарро. – Первый раз встречаю здесь художника. Впрочем, об этом потом. Давай перейдем к главному: попытайся открыть Портал. Еще раз вспомни – что ты чувствовал, о чем думал, что делал? Ну?
– Да ни о чем я не думал… – пожал плечами Сотников. – И не делал ничего. Проснулся… с бодуна. Ну, вырвало меня… вот.
– И открылся Портал?
– Нет. Это было потом. Пришла эта… Лика. Орала, я тоже что-то ей сказал… Спросил, где та, с которой… Ну, я же рассказывал!
Эль Гарро с трудом скрыл улыбку, кивнул.
– Потом я вроде упал на пол… Или я уже лежал на полу?
– Быть может, ты – эмоциональный проводник? Или все же мануальный? – задумчиво произнес Эль Гарро. – Давай, амиго, попробуй упасть здесь так же, как тогда.
– Да на фига? – закричал Олег. – Вы же сами сказали, что проводники могут открывать эти ваши Порталы только в определенных местах!
– И в результате определенных действий, – добавил Эль Гарро. – Амиго, не упорствуй, не заставляй меня совершать нехорошие поступки. Падай!
Осознавая весь идиотизм ситуации, Олег залез с ногами на кресло, свесился вниз и сполз на пол. Эль Гарро с горящими от нетерпения глазами смотрел на него.
Ничего не произошло.
– Ну… вот… – сказал Олег.
– Попробуй еще раз! – нетерпеливо приказал Эль Гарро.
– Да фигня это все! – Сотников поднялся на ноги. – Не знаю я, что там случилось… Может, это вовсе и не я сделал?
– Попробуй, амиго. – Голос Эль Гарро сделался вкрадчивым, глаза недобро блеснули, а рука легла на плоскую полированную коробку, висевшую на ремне.
– Да так можно пробовать хоть целый день! – заупрямился Олег. Ему не хотелось двигаться, зато очень хотелось еще вина.
Щелкнула крышка коробки, и Эль Гарро вытащил большой пистолет с тонким стволом. Пистолет был позолоченным, украшенным инкрустацией и имел весьма угрожающий вид. Сотников сразу вспомнил – такие он видел в старых черно-белых фильмах про революцию, назывались они «маузер», и ими пользовались самые главнее начальники красных и атаманы бандитских шаек.
– Стрелять будете? – сдавленно спросил он, снова забираясь на кресло. – Это не по законам этого… гостеприимства. Мы же вино пили вместе! У нас в России так не принято!
– Тут тебе не Россия, амиго, – сказал Эль Гарро, движением большого пальца взвел курок своего антикварного пистолета, хищно осклабился и указал стволом на пол. – Падай!
Олег послушно упал. Потом еще раз. И еще. Результат был точно такой же, как и в первый раз, – никакой.
– Может, достаточно? – поинтересовался Олег после десятого раза.
– Может быть… – Эль Гарро поправил стволом пистолета фуражку, нахмурился, убрал оружие в деревянную кобуру. – Значит, ты делал что-то еще. Думай!
– Я жрать хочу! – с вызовом сказал Сотников. – И выпить еще! Мне плохо.
– Всем плохо, амиго, – проворчал Эль Гарро. – Вот отвезу тебя обратно на Сухую пустошь, там пограничники тебя и напоят, и накормят.
– Может, договоримся? – Олег изобразил на лице гримасу, которую всегда делала Верка, когда ее останавливали гаишники.
– О чем? – усмехнулся Эль Гарро. – Мне от тебя нужен Портал. Тебе – еда и выпивка. Какие тут еще могут быть договоры?
– Вообще-то я хочу домой, – сказал Олег. – Мне тут порядком надоело.
– Тем более! – повысил голос Эль Гарро. – Делай Портал – и… и скоро ты будешь дома, амиго. Другого пути нет.
В этот момент где-то в глубине удивительно дома раздался тихий, но настойчивый звон колокольчика. Эль Гарро изменился в лице, словно вспомнил о чем-то чрезвычайно важном, не хватало только театрального жеста с хлопаньем себя по лбу.
– Что это? – спросил Сотников.
– Сиди здесь, – сухо произнес капитан, поднялся и вышел.
Олег нахохлился в кресле, как воробей, и прислушался. До его ушей долетел низкий невнятный голос Эль Гарро и чей-то еще, явно женский, высокий и звонкий. Слова капитана разобрать было сложно, а вот то, что говорила его визави, Сотников сумел разобрать, хотя и не до конца:
– …очередной приблудыш… мне надоело… скучно… к маме… да, прямо сейчас!.. делайте тут, что хотите…
Затем голоса стали глуше, словно говорившие перешли в другое помещение. Вскоре послышался звон металла, что-то разбилось, а потом Эль Гарро очень громко воскликнул:
– Ну хорошо, хорошо, чикитина!
И снова наступила тишина. Олегу надоело сидеть без движений, и он принялся осматриваться. Большое помещение, вырубленное, судя по всему, прямо в толще утеса, имело сводчатый потолок и три узких окна, за которыми теперь колыхался туман.
Стеклянные колбы, укрепленные на каменных стенах, то и дело вспыхивали и гасли. Подойдя к одной из них, Олег увидел, что внутри находится металлический стержень, по которому время от времени с легким треском пробегают голубые электрические разряды.
Протянув руку, он коснулся зеленоватой стенки колбы и тут же отдернул руку, получив весьма ощутимый удар током.
– Это искровой светильник. К нему лучше не прикасаться, – раздался у него за спиной женский голос. Олег быстро обернулся и увидел наверху лестницы, в дверном проеме, девушку.
Светильники вспыхнули. Где-то ударил гонг. Сотников открыл рот, чтобы что-то сказать, – и не смог, пораженный фантастической красотой незнакомки.
Высокая, стройная, она была одета, нет, неправильное слово, – облачена в темно-зеленое длинное платье с кружевной оторочкой по рукавам и вороту, поверх которого как влитой сидел кожаный жакет с золотыми пуговками. У девушки была точеная шея, темные волосы, струящиеся по лицу греческой богини, – и огромные синие глаза в обрамлении густых ресниц.
Олег вдруг словно бы взглянул на себя со стороны – всклокоченный, опухший, с помятым лицом человек, обряженный в хламиду из некрашеной холстины. Клоун, бомж, недотепа. Лох.
Стыд и позор.
Девушка улыбнулась чуть снисходительно и в то же время без презрения, легко повернулась и ушла. Олег некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь, потом очнулся – и не понял, что с ним происходит. Перед глазами стояло лицо девушки – синие глаза, полуулыбка, абрис скул, черный локон на виске. Где-то внутри, там, где, видимо, и находится никем никогда не виденная душа, сладко заныло.
Такого с Сотниковым, пожалуй, не было никогда в жизни – ни в юности, ни с Веркой, ни с теми несколькими случайными девицами, что встречались ему и становились мимолетными любовницами уже после женитьбы. Там все было просто – симпатия плюс физиология. «Как у собачек», – подумал Олег. Был, правда, в жизни Сотникова один момент, связанный с влюбленностью, но вспоминать о нем он не любил и сейчас тоже не стал, тем более что все его мысли были заняты незнакомкой.
Плохо понимая, что делает, Олег двинулся к лестнице. У него не было никакого плана действий – просто он хотел снова увидеть девушку, удостовериться, что она не почудилась, не пригрезилась ему.
Но едва он занес ногу над первой ступенькой, как дверь наверху снова распахнулась, и на пороге появился Эль Гарро.
– Амиго, поскучай тут в одиночестве, – сказал он будничным тоном, так, словно пятнадцать минут назад не угрожал Сотникову пистолетом. – Часа через три я вернусь. Кухня вот за той дверью. Туалетная комната рядом с кухней, еду найдешь в буфете. Мартыши помогут, если что. Я тебя запру, уж не обессудь.
– А кто… – начал было Олег, собираясь спросить о прекрасной незнакомке, но дверь со стуком захлопнулась, в замке проскрежетал ключ. Наступила тишина, а потом сверху сквозь камень стен и перекрытий донеслась знакомая уже «музыка» – дирижабль «Сияющий ангел» отправился в очередной рейс, унося прочь из скального дома Эль Гарро и незнакомую девушку.
Глава шестая
Поезд приходит строго по расписанию, разгоняя утренний туман, опустившийся на Тангол. Паровоз, шипя и грохоча шатунами, тяжело вкатывается на вокзал, увлекая за собой десяток броневагонов и платформ с грузами. Машинист дает три коротких гудка, и на перроне начинается броуновское движение пассажиров, торопящихся занять очередь на посадку.
Промокшие, продрогшие, заспанные, мы топчемся у пятого от головы поезда вагона, и тупые рыла пулеметов равнодушно смотрят на нас сверху черными зрачками стволов.
Вместе с нами в этот вагон нацелились и хеленгарцы. Они давно оттеснили бы меня и Костыля от двери, но их останавливают наши мрачные физиономии, а еще больше – оружие, пусть и опечатанное. Время идет, паровой станционный кран-погрузчик, плюясь дымом из толстой трубы, машет стрелой над составом, снимая с платформ ящики и увязанные в штабеля стальные заготовки. Пока разгрузка не закончится, посадки пассажиров не будет – это закон, а законы паровозники выполняют неукоснительно. «Наша служба и опасна, и трудна», как-то так.
Наконец овальная, украшенная заклепками дверь броневагона, находящаяся на высоте человеческого роста, распахивается. На пороге монументально застывает кондуктор в железнодорожной форменке. Это молодой парень с несколько оплывшим лицом и щегольскими усиками над оттопыренной верхней губой. Он разглядывает нас, словно исследователь – колонию простейших в чашке Петри, потом лениво цедит:
– Одиннадцать мест до Марине.
Хеленгарцы взволнованно гомонят – их десять человек да нас двое.
– Уважаемый, – Костыль смотрит на кондуктора снизу вверх, – возьми всех. Я заплачу.
– Не положено, – качает головой парень.
Хеленгарцы разражаются криками. Я плохо понимаю их каркающее наречие, хотя оно и похоже на клондальский. Кажется, речь идет о том, чтобы мы подчинились демократическому правилу «кого больше – тот и прав» и остались, уступив им место.
– Хрен вам! – веско сообщает хеленгарцам Костыль. Это, разумеется, мой вольный перевод на русский, дословно он сказал что-то вроде: «Тот, кто слишком широко открывает рот, может вывихнуть челюсть».
Кондуктор хмыкает, подмигивает Костылю:
– Однако, умеешь. Ладно, посажу одного на грузовое место, инструкция это допускает. Лезьте.
– Демократия – великая штука, – сообщает без тени улыбки Костыль хеленгарцам.
Кондуктор ногой спихивает железную лестницу со скобами. Я облегченно выдыхаю – часто паровозники используют веревочные лесенки, а у меня с ними напряженные отношения – я все время промахиваюсь ногами мимо выбленок.
В вагоне кондуктор берет с нас плату, кивает на оружие.
– В ящик!
Безропотно убираем стволы – закон суров, но дура лекс.
– Это тоже. – Он указывает на контейнер.
– Не имеем права, – говорит Костыль. – Это ручная кладь. Мы – курьеры.
– В ящик, – настаивает кондуктор.
– Там печать Соляной, – вмешиваюсь я в разговор. – Все уже проверено. У нас тоже инструкция.
– Ладно, – соглашается кондуктор. – Но пишите расписку, что вся ответственность на вас.
В этом – вся суть паровозников. Они обязательно подстрахуются, обезопасят себя, подстелют соломки и переведут стрелки, чтобы в случае чего получить с вас компенсацию. Поэтому скорее всего и процветают.
С контрабандистами у них вроде бы официально дел нет, но на самом деле ведут железнодорожники себя как та девочка из стихотворения моего любимого Киплинга:
- Если встретишь ты солдат, королевских слуг,
- Что ни скажут – примечай, отвечай не вдруг.
- Пусть милашкой назовут, ласке их не верь,
- Не сболтни, где кто бывал или где теперь!
- Два десятка пони
- Сквозь туман и мрак,
- Курево – клерку,
- Пастору – коньяк.
- Ни о чем не спросишь –
- Не солгут в ответ.
- Глазки в стену, крошка,
- А не джентльменам вслед!
Вот так они и делают: «Я – не я, и лошадь не моя». За что и получают «куколку французскую небесной красоты», которая «в валансьенском чепчике». А погранцы остаются с носом.
Наконец все формальности улажены. Хеленгарцы, у которых нет ни оружия, ни особой поклажи, только тощие дорожные мешки, давно уже расселись по своим местам и дают храпака. Кондуктор высовывает через бойницу в запертой бронедвери шестик с желтым кружком на конце – знак того, что его вагон готов к отправлению.
Мы садимся на свои места в крохотной каморке с краю. Окон тут нет, вместо них – металлическая стенка с вентиляционными прорезями, за которой находится внешний коридор. Там располагаются дежурные стрелки из числа поездной бригады. Западный Сурган – неспокойное место, местные горцы имеют клондальские корни и уже много лет ведут ползучую партизанскую войну за отделение от Сургана и присоединение к метрополии. Нападения на поезда на этом маршруте случаются чаще, чем где-либо – ну, за исключением Аламеи, само собой. В общем, тут ухо нужно держать востро. Впрочем, в последние несколько лет сурганцы поприжали инсургентов, на железке стало потише, однако все равно до полного умиротворения этих земель еще далеко. «Трансвааль, страна моя, ты весь горишь в огне».
– Спать будем по очереди, – объявляет Костыль не терпящим возражений тоном. – Ты первый, я дежурю.
Со стороны паровоза раздается долгий гудок, вагон дергается и начинает набирать ход.
– На фига? – спрашиваю больше из упрямства, потому что уже привык – мой напарник все равно настоит на своем. – Мы же в поезде.
– Ты разве еще не понял? – Костыль смотрит на меня, как на приготовишку. – Ставки слишком высоки, так что возможны любые неожиданности. Все, спи, к обеду разбужу.
* * *
Ездить в броневагонах – то еще удовольствие. Сиденья узкие, жесткие, все скрипит, гремит, лампочка под потолком, забранная сеткой, не гаснет ни днем, ни ночью. Пахнет железом, порохом и гарью. Спать в таких условиях подобно пытке, но еще хуже бодрствовать – сидишь и тупо пялишься на крашенную зеленой краской перегородку или такую же унылую дверцу, ну или на своего попутчика. Собственно, именно от попутчика и зависит, получится скрасить дорогу или нет. Можно поиграть в кости, в карты, в «две палочки», сурганскую народную игру, чем-то похожую на настольные городки. Можно, в конце концов, просто поболтать «за жизнь», но Костыль в этом плане оказывается никчемным спутником. Он или спит, или сидит и молча смотрит перед собой. Робот Вертер какой-то.
Мы едем весь день, ужинаем, запивая тушенку и сухари кипятком, останавливаемся на каких-то промежуточных станциях. Наступает ночь, поезд продолжает свой забег на север. Ничего не происходит. Оно и к лучшему, конечно, но вынужденное безделье доводит меня до бешенства. Черт побери, если бы я знал, что все так обернется, взял бы с собой пару книг с Земли. Это, конечно, лишний груз, но зато было бы не так скучно.
В полночь Костыль коротко сообщает, что сейчас моя очередь дежурить, и засыпает. От нечего делать я пытаюсь вспомнить какие-нибудь песни или стихи про поезда, паровозы и железную дорогу.
На ум приходит гленмиллеровский «Поезд на Чатаннугу»:
- Эй, друг, постой,
- Здесь этот поезд на Чатаннугу?
- Здесь! Здесь! Путь номер пять.
- Друг, дай тебя мне обнять.
- Мне по плечу
- Поезд на Чатаннугу.
- Есть на билет –
- И сверху пара монет.
- Из Пенсильвании ты отбыл где-то в три сорок пять,
- В Балтиморе ты успел журнал дочитать,
- Блюда в ресторане,
- Пик твоих мечтаний –
- Ветчина с яйцом, что ел ты в Керолайне.
- Свистнет пару раз перед границей свисток,
- Виски выпил, и Теннесси уже недалек.
- Уголь весь заправить,
- Чтобы ход не сбавить,
- У-у… И в Чатаннуге ты, дружок!
Дальше я не помню, но память зачем-то выталкивает из глубин бессмысленную информацию о том, что американский городок Чатаннуга – побратим Нижнего Тагила.
А потом я вспоминаю тяжелое, жуткое стихотворение Смелякова «Паровозное кладбище»:
- Кладбище паровозов.
- Ржавые корпуса.
- Трубы полны забвенья,
- свинчены голоса.
- Словно распад сознанья –
- полосы и круги.
- Грозные топки смерти.
- Мертвые рычаги.
- Градусники разбиты:
- циферки да стекло –
- мертвым не нужно мерить,
- есть ли у них тепло.
- Мертвым не нужно зренья –
- выкрошены глаза.
- Время вам подарило
- вечные тормоза.
Меня буквально передергивает от этих чугунных слов; от них веет могилой, смертельной одурью, чем-то нечеловеческим, громоздким и тяжеловесным, как Вторая мировая война:
- Больше не раскалятся
- ваши колосники.
- Мамонты пятилеток
- сбили свои клыки.
- Эти дворцы металла
- строил союз труда:
- слесари и шахтеры,
- села и города.
- Шапку сними, товарищ.
- Вот они, дни войны.
- Ржавчина на железе,
- щеки твои бледны.
- Произносить не надо
- ни одного из слов.
- Ненависть молча зреет,
- молча цветет любовь.
- Тут ведь одно железо.
- Пусть оно учит всех.
- Медленно и спокойно
- падает первый снег…
…В районе четырех утра бужу Костыля, приваливаюсь к трясущейся перегородке и закрываю глаза. Мне кажется, что уснуть не удастся, но почти сразу я погружаюсь в сон, неожиданно крепкий, но тяжкий, как будто я болен.
* * *
В местечко Тусгол мы прибываем на рассвете. Я просыпаюсь от резкого толчка и тишины. Перестали стучать колеса, исчез выматывающий душу скрип. Только где-то в голове поезда слышится слитное шипение, словно все змеи мира разом приползли сюда, чтобы высказать обиду мирозданию за свою безногую жизнь.
По коридору, грохоча подкованными башмаками, быстро идет кондуктор, сменщик того ленивого парня, что сажал нас в Танголе. Лязгает дверца, в проем бьет свет фонаря.
– Господа, ваш путь завершен. Пройдите, пожалуйста, на платформу, вас ожидают. У меня приказ высадить вас здесь.
– А точно нас? – бормочу я спросонок, потирая ладонью ухо. – Это, наверное, ошибка…
– Абсолютно точно, – говорит кондуктор.
Он немолод, у него пушистые седые усы и аккуратная борода. Из-под форменной железнодорожной фуражки на нас смотрят внимательные и чуть усталые глаза. Чем-то он напоминает этакого «доброго фатера», отца семейства, любителя выпить пару-другую кружек пива и заесть все это тушеной капустой с сосисками. Единственное, что портит образ, – толстый ствол пистолета-пулемета, торчащий из-под руки с фонарем. В замкнутом пространстве блиндированного вагона такая «машинка» – страшное оружие, способная нафаршировать свинцом любого со скоростью семьсот выстрелов в минуту. «Тра-та-та! – говорит пулеметчик. Тра-та-та! – говорит пулемет».
– Все, конечная. – Костыль поднимается, нахлобучивает кепи. – Пошли.
Я огрызаюсь:
– А то сам не разберусь.
Кондуктор недовольно сдвигает брови. Он и вправду «добрый фатер» – не любит, когда при нем ссорятся, и в другой ситуации обязательно сделал бы замечание, но сейчас его дело – сторона, и он просто ждет, когда мы покинем вагон. В сущности, железнодорожникам на нас наплевать, они просто выполняют порученное задание, за которое хорошо заплачено.
На платформе мы попадем в лапы сурганцев, те закуют нас в наручники – у «Вайбера» очень хорошие «браслеты», широкие, никелированные, с двойными замками – и повезут назад, в Тангол. Там нас будут допрашивать с пристрастием – бить каучуковыми грушами по почкам, пропускать через нас ток, прижигать соски раскаленным железом и не давать спать по нескольку суток. Причем даже если мы все расскажем в самый первый день, допросы все равно продлятся не меньше недели – в «Вайбере» считают, что человек говорит правду только после того, как начинает мочиться кровью и седеть. Не сидеть, а именно седеть. Я видел человека, прошедшего через застенки «Вайбера». Ему было двадцать пять лет, а на голове у него все волосы были белыми, отсутствовал левый глаз, и еще он заговаривался. Однажды ночью этот человек отошел подальше от лагеря контры, взял гранту Ф-1, зажал ее под мышкой слева и выдернул чеку…
Костыль выходит первым. Кондуктор отходит в сторону, чтобы пропустить нас. Я поспешно покидаю купе, спотыкаюсь на пороге, повисаю на плече Костыля и шепчу ему в ухо:
– Надо валить!
– Свалил один такой, – ворчит Костыль. – Поздняк метаться.
Он прав – без оружия справиться с «добрым фатером» в узком коридоре нереально, мы же не ниндзя. Да даже если бы и удалось уложить кондуктора без шума и пыли, покинуть вагон и уйти от железки, что дальше? Это станция – узловая, здесь полным-полно железнодорожников, погранцов, сурганской полиции. Они мгновенно перекроют все вокруг и «выполнят» нас на раз-два-три.
Я все понимаю – но очень не хочу в «Вайбер». Вот просто очень. И поэтому начинаю хрипеть и съезжаю по железной крашеной стене коридора на пол. Однажды, еще в той, старой жизни, я изображал приступ эпилепсии – нужно было срочно загреметь в санчасть. Симптомы мне подсказала знакомая медсестренка. Выучил я их наизусть.
Бьюсь башкой о стенку, дергаю ногами, словно чечеточник. Только бы Костыль догнал, что к чему! Только бы не бросился оказывать первую помощь!
Напарник, впрочем, сразу вкуривает и растерянно смотрит на кондуктора, разведя руки в стороны.
– Что с ним? – спокойно спрашивает кондуктор, топорща усы.
– Не… не знаю, – изо всех сил изображая тупицу, говорит Костыль. – Помогите, он же… он сейчас, кажется, задохнется!
Я исправно «задыхаюсь», хватаюсь обеими руками за шею, выталкиваю изо рта язык, закатываю глаза.
– Ну-ка хватит! – рявкает кондуктор на весь вагон, наклоняется, могучей лапищей собирает в горсть хэбэшку у меня на груди и тянет вверх. – Вставай, болезный!
Звук глухого удара – и туша кондуктора валится на меня, припечатав к полу.
– Вставай, быстро! – зло шепчет Костыль. Я с трудом выворачиваюсь из-под обмякшего тела кондуктора, вижу в руках напарника контейнер. Значит, это им Костыль отоварил усатого. Что ж, разумно, весит контейнер подходяще. Все, теперь нужно линять.
Выскочив в узкий тамбур, останавливаемся. Я осторожно выглядываю наружу. Так и есть – стоят, метрах в десяти, семь или восемь человек. Один в черном, это явно железнодорожник, рядом с ним пограничник в камуфле, остальные одеты, что называется, «по гражданке».
Главное сейчас – не суетиться, это всегда вызывает подозрение. Как говорят сами гаишники: «Если ты нарушаешь правила, делай это уверенно». Развернувшись, спиной вперед спускаюсь по лесенке, сразу ныряю под вагон, выставляю руки.
– Давай!
Сверху валится контейнер, следом вниз летит Костыль. Вроде мы начали понимать друг друга. Это хорошо.
На карачках пробираемся между колесами. Только тут до наших встречающих доходит, что птички покинули клетку. Слышатся топот, крики.
– Рвем к воде! – командует Костыль. – Быстрее!
К воде – это значит на берег. Тусгол стоит на Долгом озере, это рыбачий поселок. Пространство между железкой и берегом хаотично застроено домами, лодочными сараями, складами и огороженными высокими заборами мастерскими, где чинят паровые машины рыбацких баркасов. Перед нами настоящий лабиринт из проулков, кривых улочек, переходов между дворами и пирсами. Я никогда в жизни не бывал здесь, и Костыль, видимо, тоже. Мы с ходу запутываемся в мешанине из глухих каменных стен, заборов и живых изгородей. Времени у нас совсем мало, фактически его и вовсе нет – на станции уже подняли тревогу, нас ловят и пограничники, и железнодорожники, и наверняка местные в надежде получить награду. Это общая практика для всего Центрума. Даже в Южном Джавале тех, кого ищут погранцы и паровозники, выдают без лишних вопросов – это и прибыльно, и меньше геморроя.
– Давай напрямик! – хрипит Костыль и, не дожидаясь ответа, по-пожарному сигает через двухметровый забор. Мне ничего не остается, как последовать за ним, отчаянно матерясь в душе. Послал же черт напарничка!
Двор, завешенный сетями, женщина, стирающая белье в широком корыте, оскаленная морда собаки, грядки, засаженные кустами с фиолетовыми плодами, – все это смешивается воедино. По ушам бьет отрывистый лай, но пес понапрасну дерет глотку – мы уже в следующем дворе, мчимся через другие грядки, до смерти напугав старушку с котом на коленях, отдыхающую в кресле-качалке. И опять забор, и вновь испуганные крики и собачий лай… «Гарун бежал быстрее лани, быстрее зайца от орла».
Перепрыгнув не помню уже какую по счету изгородь, Костыль неожиданно орет:
– Осторожно, тут обрыв!
Я буквально зависаю наверху забора, смотрю вниз. Вот оно, море… Точнее, озеро, Долгое озеро. Бескрайняя водная гладь, от которой нас отделяет крутой склон, поросший кустами. Внизу – несколько построек, развешенные для просушки на высоких жердях сети и полоска глинистого берега. Мы на самой окраине поселка, справа видны причалы, у которых качаются баркасы и лодки.
– Вниз! – командует Костыль и первым ухает в заросли. Я бросаю ему контейнер и сигаю следом. Трещат ветки, листья хлещут по лицу.
– Туда! – указывает вдоль берега Костыль.
Собачий лай отдаляется. Судя по всему, погоня отстала, сбилась со следа, но это ненадолго. Очень скоро преследователи разберутся, что к чему. Наши шансы на спасение тают с каждой секундой.
Пробежав мимо длинного дощатого сарая, мы оказываемся у самой воды. Людей не видно. На отмели лежит полузатопленная баржа с проломленным днищем. К ней привязаны несколько лодок. Пахнет гниющими водорослями, рыбой и смолой. Костыль заходит в воду, погружается по пояс, потом – по грудь. Добравшись до лодок, он машет мне рукой.
– Сюда!
Я иду следом, ощупывая ногами каменистое дно. Вода холодная, мутная. Меня охватывает чувство безысходности – на что надеется Костыль, забравшись на лодку? Конечно, высокий борт баржи прикрывает нас от нежелательных взглядов, но что дальше?
Словно подслушав мои мысли, Костыль коротко бросает:
– Будем уходить по воде.
Он уже отвязал лодку, на дне которой в набравшейся воде лежат весла. Я кладу на нос посудины контейнер, переваливаюсь через низкий борт. Костыль уже разобрал весла и гребет, глубоко погружая лопасти. С меня потоками течет вода. Погони все еще не видно.
Кажется, нам впервые за последние дни повезло…
* * *
Костыль гребет, упираясь ногами в скамью. Кажется, по-морскому она называется «банка». Я вычерпываю воду мятым ведром. Это ведро – наше спасение, без него лодка уже пошла бы ко дну. Ветра практически нет, волны, соответственно, тоже, так что двигаемся мы довольно бодро. Долгое озеро в этом месте довольное широкое, километров сорок, так что плыть нам еще долго. Если погранцы или агенты «Вайбера» догадаются, что мы ушли по воде, и снарядят погоню, какой-нибудь паровой катер или парусник, догонят они нас легко и быстро. Нам можно надеяться только на удачу. Впрочем, когда в Центруме я опирался на что-то более весомое? «Ваше благородие госпожа Удача. Для кого ты добрая, для кого иначе…»
Время от времени я бросаю взгляд за корму на полоску восточного берега. Пока, тьфу-тьфу-тьфу, вроде все идет как надо – преследователей не видно. «Нас не догонят».
Солнце медленно опускается к горизонту на западе. Там пока – вода, одна вода и ничего, кроме воды. Судя по всему, озеро мы пересечем уже глубокой ночью, а то и к утру. Нужно постараться продвинуться засветло как можно дальше – сейчас мы ориентируемся по солнцу, а в темноте можно отклониться от направления и угрести черт-те знает куда.
Костыль бросает весла.
– Гонец, давай, смена.
Он встает, перебирается на мое место, берет ведро и начинает с ожесточением вычерпывать воду. Ведро с жестяным стуком бьет о дно лодки.
Я гребу, стараясь не думать о том, что происходит сейчас на восточном берегу, где, должно быть, суетятся погранцы, железнодорожники и сурганцы. Мысль иногда бывает материальной, подумаешь о какой-нибудь гадости – она и сбудется.
– Слышь, – Костыль на мгновение останавливается, поворачивает ко мне потное, злое лицо, – когда доплывем – пойдем на север. Там горы. Спрячемся.
– На фига, нам же контракт надо выполнить.
– Вот именно.
– Но как?
– Каком кверху. Проводника будем искать. У горцев разный народ отирается, они с погранцами не дружат. Греби давай!
Я гребу, стараясь подальше выносить весла и работая всем телом. Ладони уже ноют, скоро на них появятся мозоли. Потом они лопнут и будут кровоточить. Последний раз я сидел на веслах лет десять назад, да и то во время лодочной прогулки в Парке культуры и отдыха имени, ясное дело, Максима Горького. Видать, любил человек погулять – в России почти в каждом городе есть парк в его честь.
– Тихо! – вскидывается Костыль и замирает, подняв ведро. – Не плещи!
Я опускаю весла в воду, прислушиваюсь. С северо-востока приходит тихий, но отчетливый звук – ритмичное постукивание, словно кто-то быстро-быстро колотит костяшками пальцев по пустой бочке.
– Что это?
– Паровая машина! – Костыль матерится, сплевывает за борт. – Греби давай, что расселся?!
Я налегаю на весла. Замах, погружение, гребок, снова замах… Солнце опустилось к самой воде и медленно наливается багрянцем. С юга наползают длинные серые облака, похожие на морских рыбин. Чешуя их краснеет, хвосты наливаются тревожной синевой.
– Ветер будет, – говорит Костыль. – Греби сильнее!
Я молчу. И так ясно, что тут не до филонства, подгонять меня не нужно, но Костыль не может не ворчать, не командовать – такой он человек.
Стук паровой машины теперь слышен отчетливо. Что-то приближается с севера, и явно по наши души. Черт, если нас накроют посреди озера, то даже SOS послать не получится – нечем и некому. В принципе погранцы, если это они, могут и не брать нас живьем. С точки зрения их закона мы – преступники, чья вина доказана. Суд не требуется. Очередь из пулемета или просто пара выстрелов из винтовки – и «ку-ку, Гриня».
Если же нас догоняют сурганцы, расклад тоже известен – никелированные браслеты, этап в Тангол и опять же застенки «Вайбера». Непроизвольно ухмыляюсь.
– Что, анекдот вспомнил? – хмурится Костыль.
– Ага… про двух обезьян, которые не знали, куда податься – то ли к умным, то ли к красивым.
– И чего? – недоверчиво смотрит на меня Костыль. С чувством юмора у него туго.
– Разорвались на хрен. Напополам.
– Смешно, – кивает Костыль и берется за ведро.
Когда солнце до половины погружается в озеро, вызолотив слепящую дорожку, мы меняемся местами. Я заматываю кровоточащие ладони бинтом – у меня всегда с собой армейский индивидуальный пакет – и замечаю, что воды в лодке стало заметно больше, хотя Костыль трудился вовсю.
– Тут это… – Я киваю себе под ноги. – Протекаем.
Читать бесплатно другие книги:
