Наваждение. Лучшая фантастика – 2022 Бурносов Юрий

11

Самопал

Сначала Равиль принял туман за речной. Но они шли и шли вглубь, а берега все не было. Под ногами то проминались болотные кочки, то снова начинался твердый грунт.

Резко похолодало. Туман окружил их со всех сторон, вытяни руку – не увидишь пальцев, за спиной – расплывчатый силуэт Шайтана, похожий на динозавра.

Равиль почувствовал себя елочной игрушкой, заботливо укладываемой в пушистую мягкую вату. До следующего Нового года эта фигурка не понадобится.

Туман касался плеч, влажными невесомыми струями проводил по волосам, пытался протиснуться между пуговиц под одежду.

Под ногами захрустело.

– Это снег, – испуганным шепотом сообщила Анастасия. – Равиль Каюмович, это снег!

Туман заползал в ноздри, забивался в ушные раковины, норовил влиться в рот, стоило разомкнуть губы. Откуда-то пришел надсадный металлический звук, будто гигантская циркулярка погружает победитовые зубы в окаменевшее дерево.

Анастасия остановилась и согнулась, схватившись за живот. Запищала, замяукала девочка. Шериф стиснул кулаки, сдерживая стон.

Болезненный зуд пронзил тело. Хотелось расцарапать грудную клетку, вонзить ногти в легкие, ободрать кожу, выскоблить изнутри кости, расчесать сонную артерию…

Несколько минут спустя стало легче.

– Да, Настя, – устало сказал Шериф, – это снег. Мы вошли в третий круг.

Казалось, только толстокожий Шайтан не почувствовал перемены. Надменно задрав голову, он величественно переставлял длинные жилистые ноги. С каждым четвертым шагом несколько капель крови кропили темный ноздреватый снег.

– Что бы мы делали без вашего питомца, – сказала Анастасия.

И тогда верблюд упал. Подогнулись передние колени, приняли на себя трехсоткилограммовую тушу. Не выдержали веса, и Шайтан грузно завалился на бок. Девочка заверещала, мгновенно спрыгнула с пошатнувшейся верблюжьей спины, на четвереньках добежала до матери и как по пальме взметнулась к ней на руки.

Шайтан несколько раз попытался повернуться, подвести под себя неуклюжие ноги, а потом заплакал. Тоскливый безнадежный звук увяз в непроглядном тумане.

Равиль рухнул на колени перед верблюжьей мордой, прижался к шерстяной щеке.

– Девочку придется нести тебе, – глухо сказал он. – У меня много поклажи. Идите, я догоню.

– Куда – идти? – заторможенно спросила Анастасия.

Шериф сжал кулаки.

– Можно прямо. Просто прямо, не важно куда. Догоню – разберемся. Можно назад. Но они уже близко, я чувствую. По-хорошему, из снежного кольца можно выйти только по следам. Пойдем вперед – можем заплутать навсегда. Решай сама.

Анастасия замерла, все крепче прижимая к груди дочь.

– Да уведи же ребенка!!! – заорал Равиль.

Женщина еще секунду потопталась в нерешительности, а потом почти бегом направилась вперед, в бурую туманную мглу.

В левой седельной сумке, на которую упал Шайтан, осталась вся еда. Шериф разорвал матерчатый край, торчащий из-под вздымающегося горой верблюжьего брюха, зазубренным костяным ножом. Вытащил все, до чего смог дотянуться.

Из правой сумки он извлек два тяжелых кустарных самострела, колчан из ободранного кожзама с десятком стрел, плоский пластиковый продуктовый контейнер – в нем хранились реактивы и готовые пиротехнические смеси – и полиэтиленовый пакет с хлопушками и самопалами.

Шайтан захрипел, завозил копытами по снегу.

– Сейчас, дружище, сейчас…

Едва справившись с тугим узлом, Шериф достал самопал – длинную пластиковую трубку, до середины начиненную «медленным» цирковым порохом и мелкой галькой, обмотанную во много слоев синей изолентой, с коротким шнурком чеки.

Шайтан снова попытался подняться, но бессильно упал в снег. Посмотрел Равилю в глаза и послушно замер.

Шериф упер самопал верблюду под нижнюю челюсть, прыгающими пальцами поймал веревочку чеки и резко дернул.

Тело Шайтана взбрыкнуло всеми четырьмя ногами, и еще раз, а потом осело горой мертвой плоти. Во всем мире словно выключили звук.

Равиль отбросил в сторону вздувшуюся, раскрывшуюся лепестками наружу трубку самопала, привалился к теплому брюху Шайтана и попытался ни о чем не думать.

Но мысли не хотели ждать, с муравьиной настойчивостью лезли в голову.

Далеко не уйти. Без теплой одежды, а девчонка еще и без обуви. Шериф сразу сделал ей чуни из лоскутов пледа, который всегда возил с собой – мало ли когда под открытым Колпаком ночевать придется… Но в такой обувке далеко не потопаешь, это не на верблюде верхом…

Равиль сморщился, скривился, сжал переносицу пальцами изо всех сил. Хотелось завыть по-волчьи, и он дышал, дышал, дышал разинутым ртом. А потом почувствовал, что кто-то на него смотрит.

Открыл глаза. Видимость – нулевая, шагов на пять, не больше. Туман гуляет клочьями туда-сюда, будто от сквозняка. Но из мутных молочных линий вдруг проступил удивительно четко белесый, чуть светящийся женский силуэт. Узкая талия, покатые плечи, волосы, поднятые вверх и собранные в пучок, обнажают длинную тонкую шею.

– Резеда, – прошептал Равиль. – Душа моя, солнце мое, почему сейчас?! Я так ждал, так звал тебя все пятнадцать лет, но ты и на секунду мне не приснилась. Ни разу, совсем ни разу! А теперь даже могилы твоей не осталось, и чертов городишко сгинул под Колпаком, мне вовсе некуда прийти к тебе…

Женщина чуть согнула ноги, приняв цирковую стойку, и медленно кивнула ему. Потом два раза хлопнула ладонью по колену. Прядки тумана сорвались с ее пальцев. Равиль слишком хорошо помнил этот жест. «Ты готова?» – «Готова!» – «Раз-два!» Первый хлопок – почти неслышный, подушечками пальцев – это «раз». А второй – ладонью лодочкой, чтобы звонко. Раз-два, и прыгаешь вперед и вниз, к ослепительному кругу арены, под единый вздох замерших зрителей…

– Ты зовешь меня? – спросил он, чувствуя, как переполняется сладким страхом. – Радость моя, ты ждешь меня? – Мысли запрыгали как белки в клетке, Равиль оттолкнулся от Шайтана, сел на корточки, опустился одним коленом в хрусткий снег. – Резеда, я…

Ветер дунул чуть сильнее, от чего грациозная фигура расплелась, растворилась, развеялась – и слилась с туманом третьего круга.

12

Снег

Туман поредел, и снежная равнина засветилась ровным медным светом. Самая темень, наверное, подумал Равиль. Новолуние, что ли? Мысль, что где-то там, за Колпаком, есть еще звезды и луна, почему-то оказалась неприятной. Слишком свыклись подколпачники с тем, что многих вещей будто и нет в природе.

Шериф нагнал Анастасию не так уж и скоро. Пока он приближался, девочка смотрела через плечо матери янтарным нечеловеческим взглядом.

– У нас был номер на лентах, – заговорил Равиль торопливо, боясь, что передумает. – Такие широкие ленты, их подвешивают почти под купол. Уж не помню, где мы этот номер подсмотрели, наверное, кто-то видеокассету принес – «Ле Солей» или китайцев. Еще даже в Москве этот номер никто не ставил. А тут – в областном передвижном цирке! Ткань долго искали, выбирали, там все непросто: эластичность, гладкость, чтобы вес держала…

Анастасия странно глянула на него – на седоватого сутулого татарина, обвешанного всяким хламом – только шарманки не хватает.

– …А страховки там нет – только сами ленты и держат. Со стороны кажется, что вот-вот упадешь, хотя на самом деле виснешь на закрученной петле…

Равиль мотнул головой.

– Надо было крутить по часовой, а я сделал против. Как ум за разум зашел – ведь тысячу раз все повторяли, отрабатывали, а все равно. Я – ногу, она – шею. Вот так.

Никому никогда не рассказывал, а тут не выдержал. Думал, станет легче – ничуть. Горечь и тоска – и ничего за пятнадцать лет не меняется.

Анастасия едва шла. Замерзнем, подумал Равиль. А ведь не холодно – чуть ниже нуля.

– И долго так – снег? – с трудом выговорила Анастасия каменными губами.

– Как повезет, – сказал Шериф. – Можно и неделю идти – не дойти, а можно за полдня проскочить.

– Это где ж тут неделю-то? – безучастно спросила женщина. – За неделю вон до Карачарска можно добрести.

– Тут – это тут.

Замолчали. Ни деревца вокруг, ни крыш, ничего. Поскрипывает снег, глухо бряцают самопалы на поясе, а во все стороны – только ночь и снег.

– Настя, а по-твоему – зачем это все?

Шериф закрыл глаза – веки слипались, и холод уже почти не беспокоил.

– Я так думаю, – Анастасия перехватила ребенка удобнее, – испытание это. Взяли нас на стекло лабораторное – и под лампу. Так-то всех сразу не разглядишь, а тут нас – всего ничего. Вот Господь и приготовил гнет – каждому по силам…

И тихонько добавила:

– Только не знаю, почему мне – так много…

Две едва заметные полосы на снегу перечеркнули их путь. Две полосы и несколько цепочек следов. Шериф встал на колени, рассмотрел отпечатки лап и повернулся к Анастасии:

– Ходка прошла, недавно совсем. Повезет – по ее следам выберемся. Сильно повезет – на привале нагоним.

– Сил нет, Равиль Каюмович!

– Каждому по силам… – ответил он скорее самому себе.

Хотел подменить Анастасию, взять на руки ее дочку, но девочка не далась, молча отпихиваясь от ставшего колом на холоде милицейского кителя руками и ногами.

Как шли, так и пошли дальше – влево, по санному следу, уходящему в стылую муть.

Спустя вечность замерцали впереди теплые розовые отблески.

Не чувствуя ног, Шериф прибавил шаг, потом побежал, пока не зарычали навстречу лежащие полукругом сероглазые лайки, не поднялась от костра закутанная в меха фигура Наная – лучшего погонщика Подколпачья, и стало легко-легко, – ты готова? – я готова! – и пальцами тихонько – раз! – и ладонью – два! – и зрители скалят зубы, и свешивают розовые языки, и недоверчиво держат торчком острые волчьи уши… Равиль оттолкнулся и полетел навстречу освещенной арене.

13

Переход

– Поставь его на ноги, – в морозном воздухе голос Евсея прозвенел сталью.

Гаврила крякнул и, будто наткнувшись на невидимую стену, замер. Медленно повернулся.

– Или он пойдет дальше сам, или ты оставишь своего младшего здесь, – рубя слоги метрономом, произнес Евсей.

Егор дернулся, утер кулаком слюни.

– Пусть сам идет, – вязко сплюнул Григорий.

Петр проглотался, радуясь нежданному перерыву, поворочал челюстью и крикнул:

– Или брось его здесь.

Гаврила ссадил с закорок своего младшего. Тот пошатнулся, но на ногах устоял:

– Батя…

– Оставь его, Гаврила, – выдохнул Евсей. Пар изо рта упал инеем на сочную траву. Цветущий одуванчик согнулся под разлапистой снежинкой. – Не выдюжит. А обратной ему дороги нет. Сгинет один.

– Кончать надо, – подытожил Петр.

Гаврила глянул на восток, на лодочки-следы, убегающие по насту на закат, на кругляши копыт и рдяный бисер, а потом вынул из-за пазухи кнут.

– Интересный поворот, – сказал Евсей. Пусто, без эмоций сказал.

– Я его не брошу, слышь, Бать? – попятился к снежной кайме Гаврила. – Вы ж его оставите здесь! Чтоб собаки жрали! Как Стаса! Как Юрка! Че, нет, что ли?

– Челюстью хлопни! – двинулся вперед Петр.

– Назад! – Евсей до хруста сжал переносицу, подцепил и утер сукровицу о штаны. Шваркнул в траву бесполезные уже очки и слепо прищурился. По перламутровому снегу вдаль тянулась путаными стежками хитрая вышивка. – Скажи им, Гаврила. Я уже знаю, и остальным скажи, не майся!

Сухопарый Гаврила будто стал шире в плечах.

– То ж брат мой, братцы. Кровный. Не пачкайтесь. И меня не пачкайте. Как братуха прошу.

Мало кто заметил, как Григорий зашел со спины, положил руку на плечо.

– Кнут убери, – шепнул он на ухо.

Евсей кашлял долго. Долго дрожащими руками доставал ситцевый платок, долго марал его кровью.

– Ты, Гаврила, старый воин, – убрал в карман формовки замаранную тряпку Евсей, – правила знаешь. Если пойдет дальше – все на тебе.

– Спасибо, Батя, – шепнул Гаврила.

Через семь широких шагов по снегу Егорка упал ничком. В тишине было слышно, как хрустнул под его телом наст.

14

Лица

– Лучше? – вопрос у Евсея получился пресным.

Егор поднял на командира глаза. Парня мелко трясло, но взгляд его был уверенно тверд.

– Паскудно, Батя. Будто стружки железной в кровь сыпанули. Но я дойду.

«Что же ты такого успел натворить за свои неполные двадцать? – подумал Евсей. – Что сделать такого страшного? Откуда черпаешь силы на этой дороге?»

– Дело – дрянь. – Григорий подошел тихо. Евсей вздрогнул и повернулся к своему младшему. – У этого супермена еще и самопалы есть с картечью. Убойная штука, хоть и галькой заряжена. Он и вправду мент? Тебе Юрок что сказал?

Евсей отхлебнул водки из горлышка, протянул бутылку Егору. Утер губы, подышал на кончики пальцев и процедил:

– Сказал, что семинарию окончил.

– Да что происходит-то с тобой? – прошептал Григорий.

Евсей помолчал и звонко хлопнул в ладоши:

– Конец привала, братцы. Ночевки не будет. Пойдем, пока след четкий, а не то снег еще повалит, тогда вообще заплутаем тут. Петр! – крикнул в хмарную пустоту Евсей. – Хорош ковыряться там!

– Верблюжатины парной не желаете? – вынырнул из серого тумана Петр. – Жестковата, правда, но вкус специфический.

– Давай факела делай, гурман хренов, – буркнул Евсей.

Шли цепочкой, след в след: первым – Григорий, за ним – Петр и Евсей. Замыкал колонну Гаврила, то и дело поддерживая спотыкающегося Егора.

В свете факелов было видно, как от спин валит пар. Разгоряченная водкой и быстрой ходьбой кровь уже не так сильно царапала сосуды изнутри.

– Не растягиваться! С тропы не сходить! – то и дело долетали приказы Евсея. – Темп держим, братцы!

«Раз-два, раз-два», – считал про себя Егор, заставляя ноги двигаться. Мерный ритм помог отвлечься от душащего чувства, какого-то беспокойного напряжения, проснувшегося внутри, настолько сильного, что оно затмило и усталость, и желание спать, и даже колкие льдинки в легких. Егор настолько увлекся этим ритмом, что едва не налетел на остановившегося вдруг Евсея.

Григорий присел на корточки и опустил факел пониже.

Следы беглецов упирались в широкую прямую, оставленную санным полозом.

– Туда пошли, – Григорий махнул налево, оторвавшись от разглядывания мужских, женских и собачьих следов, – за ходкой. Девку малую на руках несет.

Евсей поморщился.

– Могут уйти. Псы – не люди, их здесь ценят, значит, привал будет. Нагонят на привале, и все – устанем догонять.

– Ходка порожняком идет, – подтвердил Григорий.

– Все не влезут, – покачал головой Петр. – Да и платить надо, а я так прикинул – они уже пустые идут. Разве что бабу он ему даст попользовать.

– С таким арсеналом ему платить не надо, – хмуро вставил Гаврила. – Постреляет ездока, и всем места хватит.

– Дура ты, мореман, он же мент! Морально устойчив и физически тверд! Кишка у него тонка.

– Это ты Юрку расскажешь, – зло выдал Гаврила. – Когда свидитесь.

– Хорош! – хрипло гаркнул Евсей. – Давно юшки не видели? Сейчас до их стоянки доберемся – вот тогда и будете ножами махать. А промеж собой – не дам. Все. Пошли!

Ножами махать не пришлось.

Стоянка была пуста: черное холодное кострище, примятый лежкой снег, собачье дерьмо, окурки и рваный целлофан – все, что осталось от недавнего ночлега.

– Ведьма с окотом дальше на ходке укатила. А мент дугу заложил и обратно повернул. – Григорий вытряхнул ледяную крупу из ботинок. – Разминулись мы с ним, братцы.

– Как он мне дорог уже, – подал голос Петр. – Слышь, Евсей, может, покемарим часок? Егорка, вон, с закрытыми глазами ходит.

Евсей не ответил, сказал вместо этого:

– Вставай. Посоветоваться надо.

Петр заколотил тлеющую сигарету в наст и, кряхтя, опустил с рюкзака закинутые ноги.

Евсей оглядел куцый хоровод:

– Ну, что решаем, братцы?

– По мне – так сперва с этим поквитаться надо, – кивнул на следы армейских ботинок Петр.

– Ты, Гринь?

Григорий смотрел куда-то в сторону, в туман, и вопроса будто не расслышал.

– Ты как? – повторил Евсей.

– Там вроде, – начал он, целя дрожащим пальцем за плечо, но вдруг замешкался, – есть кто-то.

Хоровод распался. Пятеро уставились в неясное пятно. Сгусток тумана на мгновение стал плотнее, вытянулся, но вдруг задрожал и расплавился, потек вниз, лег невесомым покрывалом на снег.

– Господи, прости. – Григорий перекрестился. – Померещилось.

– Так за кем пойдем-то? – голос Евсея выдернул всех из оцепенения.

Григорий сглотнул шершавый комок, прочистил горло:

– Ходку нам все одно не нагнать, а доброхота ментовского попытаем, куда он подружек своих пристроил.

Выходило три к двум, и спрашивать у остальных Евсей не стал.

– Значит, пойдем за ментом, – подытожил он. – Пять минут. Оправиться – и ходу.

Прежде чем закинуть за спину рюкзак, Егор пристально посмотрел на брата.

– Я Олю видел, – проронил он. – Нашу Олю, – голос Егора задрожал. – В том платье, в котором ее схоронили. То, с высоким горлом, чтобы…

Гаврила отвел глаза.

– Это тебе с недосыпа привиделось, Егор. Так бывает.

15

Коровник

Длинное приземистое здание коровника на краю заснеженного поля выглядело затаившимся хищником. Косые лучи утреннего солнца с натугой пробивались через призму Колпака и красили в кирпично-лимонный глухие бревенчатые стены. Туман скользил меж колосьев невесть когда посеянной пшеницы, вился у фундамента, и от этого казалось, что здание живет, дышит, и уже и не здание это вовсе, а гигантская рептилия, выбравшаяся из реки на кручу; древняя ящерица, в напряжении приникшая к земле – готовящаяся к атаке, ощетинившаяся гонтом просевшей кровли и уже раскрывшая пасть черным проемом упавших ворот. Следы беглеца исчезали в ее темной глотке.

– Я б на его месте тут засаду сделал. – Петр вставил в рот сигарету и чиркнул спичкой. – Там же как в тире. Встал бы в дальнем конце и пошмалял всех.

– Может, обойдем и разом вдарим? – Григорий покосился на припорошенное снегом поле. Ровные ряды одинаковых, словно отлитых по одному слепку колосьев уходили за горизонт по обе стороны от входа в коровник.

Евсей покачал головой. В сердце третьего круга посреди бесконечных снегов любой шаг с проторенной кем-то тропы грозил вечным скитанием.

– Стойте здесь. – Евсей снял «глок» с предохранителя и двинул к дверному проему.

Метра за три до порога его нагнал Егор:

– Батя, давай я.

Евсей хотел было спустить собак на молодого, но, натолкнувшись на упрямый взгляд, передумал.

– Руками там ничего не трогай, Егор Гаврилыч, – прижался Евсей спиной к шершавым бревнам. Взял на изготовку пистолет.

Егор кивнул и шагнул внутрь. Сделал пару шагов и охнул – стойла в коровнике были заняты. Целя кривыми рогами в Егора, стояли по обе стороны прохода мертвые коровы, пялились ввалившимся глазницами, белели костями сквозь прорехи в обтянувших скелеты шкурах. Егор утер выступивший разом пот и на ватных ногах пошел дальше.

Проход заканчивался у двери, прислоненной к косяку. Сквозь небольшую, в ладонь, щель виднелся обрыв и далекий, укутанный туманом левый берег реки.

– Чисто, – крикнул Егор и неуверенно добавил, – вроде.

Снаружи раздался Евсеев посвист, и по деревянному полу загрохотали ботинки.

– Рога и копыта, – мрачно выдал Петр и втянул стоялый воздух. Пахло тленом, пылью, лежалым сеном и чем-то смутно знакомым. И это что-то знакомое беспокоило.

– Ну-ка в стороны, братцы. – Евсей поднял резинострел и отступил от двери на шаг, примерился.

Петр не слышал удара. Он, как в замедленной съемке, видел, как падает, опускается мостом у ворот средневекового замка дверное полотно, тянутся миллиметр за миллиметром, дребезжат свежей паутиной толстые лески, уходящие под потолок. Петр не слышал удара, потому что все это время кричал одно слово, слово с таким знакомым запахом – «пи-ро-кси-лин».

Вокруг разом грохнуло. У двери, вдоль стен, спереди и сзади расцвели алым бутоны огня. В нос ударило серой. Вспыхнули забросанные до поры сеном пороховые дорожки.

Петр рванул вперед и с силой толкнул Евсея в сторону. Давным-давно вполовину оглохший, он не услышал, он кожей почувствовал, как тренькнуло дважды и в унисон зажужжало.

За упавшей на снег дверью стоял человек в серой милицейской форме. В руках он держал арбалеты.

Рядом дернулся, захрипел Егор. Царапая пробитое стрелой горло, он повалился на спину, приложил об пол рюкзак. Там глухо хлопнуло, и в мешанину запахов резко ворвалась вонь керосина. В долю секунды лужа коснулась огня. Взметнулось пламя. Прелое сено занялось, повалил черный дым. Сиреневое пламя объяло хрипящее тело.

Схватив одной рукой Евсея за шиворот, а второй – пытающегося сбить пламя с Егора Гаврилу, Петр вывалил на улицу.

Словно волк за кроликом егерь мчал за ментом. Когда до края обрыва оставалось метра полтора, кролик прыгнул. Приземлился комком и кубарем покатился вниз по склону. Не сбавляя ходу, Григорий двинул следом и вдруг провалился по пояс в снежную крупу. Боль тупо ударила под колено и обожгла голень. Заточенный кол, присыпанный рыхлым снегом на дне ямы, пропорол ногу.

– Как? – подоспел Петр.

– Возьми его, уйдет! – Григорий махнул рукой. Серая форма отчетливо виднелась на льду реки.

Рычащий Гаврила промчался вниз, не останавливаясь. За ним бежал Евсей.

Мент вдруг затормозил, размахивая руками, развернулся и побежал наискось к берегу.

– Ледок не проверил, сука. – Петр хищно улыбнулся. Отсюда, с высоты обрыва, было видно, что мент в западне.