Наваждение. Лучшая фантастика – 2022 Бурносов Юрий

16

Разлом

С того момента, как ходка скрылась в тумане, унося Анастасию и девочку, на Равиля снизошло полное, абсолютное спокойствие. Фуфайка с начесом, оставленная ему Нанаем, пахла несвежей рыбой, зато была восхитительно теплой. Не стало холода, а вместе с ним как будто отступила и темнота.

Ковыляя по неглубокому снегу к своим Фермопилам, Шериф с каждым шагом все больше превращался в функцию. В карающий меч закона, неотступное и неотложное правосудие. Тень Резеды, скользящая то сбоку, то за плечом, лишь придавала ему отчаянной уверенности – не столько в успехе начатого, сколько в необходимости.

Рассыпая по стойлам Коровника незаметные дорожки пороха, прыгая через вбитые под снег колья, проламывая тонкий, слишком тонкий лед у берега реки, наконец, стоя у края бездонного разлома и глядя, как приближаются, надвигаются люди Проклятого Атамана, мало похожие на людей, лейтенант Шарипов не испытывал сильных эмоций. Он стоял лицом к преследователям и восстанавливал дыхание после долгого бега.

Тумана здесь не было и в помине. Образ Резеды преломлял желтый утренний воздух, и Равиль мог разглядеть радужный контур ее фигуры над зеркалом воды.

Хрустальные струи уносились у него за спиной через провал, на другом краю которого опять собирались в реку.

– Лейтенант Шарипов, Птушковское отделение внутренних дел, – крикнул он, когда беспалые подошли совсем близко. – Приказываю сложить оружие и проследовать за мной.

Первый из преследователей, судя по облику – сам Атаман, поднял руку, наведя на Шерифа толстостенный ствол керамического пистолета.

Не дожидаясь выстрела, Равиль прыгнул в воду, прямо под ноги Резеде. Резиновая пуля настигла его на лету, цветок боли распустился в спине – ни вдохнуть, ни выдохнуть, но ледяная вода, вместо того чтобы заполнить легкие, расступилась, рассыпалась круглыми блестящими каплями. Он забарахтался в невесомом, летящем потоке, видя сквозь искрящиеся брызги, как проносится внизу черная бездна разлома.

Шлейф разрозненных капель снова собрался воедино, в стремительную полноводную реку, и Шерифа ударило, закрутило, накрыло с головой. Хватая ртом то безвкусную ледяную воду, то сладкий загустевший воздух, он выгреб к пологому песчаному берегу. Только тогда обожгло холодом – да так, что клацнули зубы.

Четыре размытые фигуры на другом краю разлома – воздух над бездной дрожал, как над раскаленным асфальтом, – топтались в нерешительности. Что, бойцы, стремно?

Немота разлилась под лопаткой, протянула щупальце в плечо. Стоя по щиколотку в воде, левой рукой Шериф отстегнул от пояса размокшие хлопушки, отбросил в сторону. Огляделся.

Противоположный берег прятался в тумане – неестественном, будто по линейке отчерченном молочном барьере.

На том берегу, куда выбрался Шериф, сколько хватало глаз, тянулся заболоченный луг. Кочки, заросшие остролистой зеленью, и проплешины темной застойной воды складывались в сложный геометрически правильный узор. Идти туда было нельзя.

Вниз по течению Летянки, метрах в трехстах, над водой покачивался навесной мостик, втыкающийся в туманную пелену. Кто мог построить его и когда? И зачем? В четвертом круге не сохранилось жизни, здесь некому и не для кого возводить подобное.

Значит, оставалось просто идти по берегу, пока обстановка не сменится на более благоприятную.

Шериф сделал несколько шагов прочь от разлома, когда что-то заставило его обернуться. За колышущимся маревом из четырех фигурок теперь виднелась только одна. И та зашла в воду и исчезла. Шериф побежал.

17

Мост

Они зажали его у моста. Двое выбрались на берег сразу, а двое проплыли по реке далеко вперед, и пути к отступлению не осталось. Шериф сжал в левой руке костяной нож и приготовился к схватке.

Но сражения не получилось. Смуглый детина с якорем на руке, даже не приближаясь, вытащил из-за пояса суровый пастуший кнут и первым же ударом вырвал оружие из рук Шерифа. Вторым – рассек лицо. Третьим – опрокинул на землю.

Равиль схватился рукой за первую плашку моста – круглый осиновый ствол, обвязанный прочным капроновым шнуром. От дерева пахло смолой. Веревка была неестественно белой. Казалось, что мост навели час назад.

– Ползи, гнида, ползи, – сказали за спиной. – Сейчас все твои подвиги сосчитаем!

И Шериф пополз. Удары кнута настигали его с пунктуальностью метронома. Давно лопнул на спине китель, расползлась кровавым киселем форменная рубашка и подаренная Нанаем фуфайка.

Щелк! – будто кто-то дотянулся до выключателя, и сразу стало темно.

Щелк! – и в радужной темноте надо нащупать следующую поперечину, и помочь ногами, и подтянуть истерзанное тело.

Когда стало совсем худо, Равиль увидел рядом лицо учителя. Андрей Мусаевич склонился над ним, прозрачной рукой взъерошил волосы, потрогал залитый кровью лоб.

Шарипов, с таким настроем ты мне даже двойное сальто не сделаешь. Я стараюсь, Андрей Мусаевич! Щелк! К пояснице словно приложили раскаленный прут. Давай, Шарипов, не халтурь, при твоих-то данных тебе в цирке жить надо. Герб с колосками и надпись «СССР» на груди тренерской олимпийки дрожат в воздухе… Или это я теряю сознание? Щелк! И глумливый голос откуда-то издалека:

– Борец за счастье! Ковбой из Тютюево! Отбегался, нечисть красноперая!

Не доползу, понял Равиль, тычась лицом в густой холодный туман. Мост раскачивался, как гамак, хотелось спрятать лицо, зажмуриться и слушать, как внизу бежит вода. Щелк! Будто отрубили руку по локоть.

Резеда легла рядом с ним, защекотала распущенными волосами, потерлась носом об ухо. Миленький, тут совсем рядом, потерпи, пожалуйста. Резедуш, совсем тело не слушается! А ты через не могу – очень надо! Миленький, постарайся!.. Люблю, когда ты так меня называешь…

Он все-таки преодолел мост и выполз на другой берег Летянки. Мучители шли за ним не спеша. Равиль слышал, как они переступают по деревянным плашкам, негромко что-то обсуждают, как захрустел целлофан и чиркнула спичка, как кто-то зашелся хрипящим кашлем. Идите, идите за мной, молил Шериф. Добро пожаловать в четвертый круг! Я увел вас как мог далеко, и пусть вам не будет обратной дороги…

Сначала ему показалось, что он попал на угольный склад. Вместо рыжего речного песка под руками оказалось что-то черное и шуршащее. Это тоже был песок, но каждая песчинка размером походила на кусок рафинада. Черные кубики кололи пальцы острыми сколами.

Я дошел, подумал Равиль, я все-таки дошел сюда – и привел за собой этих нелюдей. Щелк! Кнут разорвал ему ухо и шею, но это было почти не больно.

Шериф перевернулся на спину – тысячи лезвий впились в разодранную до ребер плоть – и криво, страшно улыбнулся.

– Подождите, братцы, – сказала одна из нависших над ним теней. – Дайте-ка я с ним потолкую прежде.

Из тумана проступило изъязвленное лицо. Равиль еле слышно вымолвил:

– Привет!

Атаман опустился рядом с ним, опершись коленом Шерифу в грудь.

– Смелый маленький мент, – тихо сказал он. – И так отчаянно служишь дьяволу! Что ты хотел доказать? Кому? Гордыня обуяла? Один против всех, как в кино? Какой боец зазря пропадает…

– Ты меня еще… к себе в банду… позови, – осклабился Равиль.

Резеда сидела рядом с ним и гладила его лицо. Сквозь ее прозрачные пальцы было видно, как нахмурился Атаман.

– И позвал бы, – сказал он. – Тяжело нам, слишком неподъемна ноша. Пока Подколпачье не опустеет, нет нам покоя. Люди должны уйти отсюда, а нелюди остаться навсегда. Хоть пеплом, хоть прахом.

– Кто дал тебе право – судить? Нелюдь – ты.

– Я? Да, нелюдь. – Атаман неторопливо снял очки, навис над Равилем изуродованным лицом, дыхнул кислой медью. – А право у меня есть, поверь. Даже не право – миссия! Мы очистим это проклятое место – и когда последний человек уйдет отсюда прочь, оно схлопнется, как бумажный пакет. И освободит мою душу из этой гниющей скорлупы!

Он с силой провел пальцами по щеке, оставляя на коже кровоточащие борозды.

– Нас было тринадцать в пожарной бригаде, и мы первыми подошли к реактору. Ни инструктажа, ни спецодежды, бросили как котят – локализовать, задержать, ждать подмоги. Теперь и вспоминать не о чем, дело забытое… а только из тринадцати я один не скопытился в первый же год. Двадцать лет провалялся в госпитале. Плавал в боли, молил о смерти. А она не шла!

Атаман рванул рукой ворот, словно ему стало трудно дышать.

– Вот и привезли меня сюда умирать. Вышвырнули из госпиталя домой, чтоб статистику смертности не портил. Но когда случилась Та Ночь, я встал, слышишь, встал, потому что услышал глас. Потому что понял, ради чего превозмог все муки. Под Колпаком не место для людей, лейтенант. И мы – не банда! Спору нет, многих грешников под мое начало как магнитом тянет, на многих кровь, но мы искупления ищем. И доведем дело до конца. Тебе в одиночку нас не остановить. Ведь мы – воины Господни!

Равиль смотрел Атаману за плечо. Рядом с Андреем Мусаевичем встал Герасимов, бывший председатель колхоза «Верный путь». Мародеры сожгли его в сарае, приперев двери досками. Герасимов погрозил мясистым пальцем. Не подведи, Шарипов, татарская твоя душа.

Из тумана выходили один за другим люди, которых Равиль уважал и любил, ради которых делал то, что делал все эти годы. Прозрачные фигуры замирали на черном склоне, кто вблизи, кто в отдалении.

– Я. Не. Один! – произнес Шериф отчетливым шепотом. – Сдавайте. Оружие.

– М-м… – Атаман, горько усмехнувшись, понимающе покачал головой. – Тогда собирай свою армию, лейтенант. Самое время!

Поднялся и кивнул своим:

– Кончайте его, братцы.

18

Небо

Что-то мохнатое ткнулось Равилю в щеку. Теплым дыханием согрело лицо.

– Шайтан, – улыбнулся он. – Шайтан, дружище!

Равиль обнял руками прозрачную шею верблюда, и тот потянул вверх, помогая встать. Колени подгибались, и Резеда поддержала его, стараясь не касаться искалеченной спины. Шериф перекинул ногу через хребет Шайтана, ухватился за горб, и верблюд качнулся, как корабль, отходящий от пирса, оперся на одну, потом на другую ногу и медленно поднялся.

– А где…

Дорожка из осиновых стволов, перевязанная надежной капроновой веревкой, уходила над Летянкой в туман – неестественно, как по линейке, перечеркивающий темную реку. Сотни прозрачных фигур собрались вокруг Равиля, и он ощутил, как наполняется, напитывается исходящей от них приязнью и благодарностью.

Над головой сиреневым цветком дышало небо. Колпак в середине оказался дырявым, и в круглое окно над четвертым кругом смотрела бесконечность.

Резеда взяла Шайтана под уздцы. Андрей Мусаевич встал справа от Равиля, Герасимов – слева.

Резеда шагнула вперед, и Шайтан послушно двинулся за ней.

– А где?.. – в последний раз обернулся Равиль.

У опоры моста мертвой змеей лежал кнут, треххвостье на его тонком конце пропиталось темной кровью.

Они ушли, сказал Герасимов. Не беспокойся, они совсем ушли.

19

Мертвецы

Григорий туго перетянул голень мокрым бинтом.

– Водка осталась еще? – спросил он у копающегося в рюкзаке Петра и опустил порванную штанину. Тот молчал. – Оглох? Я говорю – водка есть? – Григорий оглянулся через плечо и вздрогнул.

Петр стоял, замерев, с протянутой бутылкой в руке и шальными глазами смотрел туда, где Евсей беседовал с ментом. Рядом стиснул кнут побелевший Гаврила.

Чувствуя хруст каждого шейного позвонка, Григорий повернул голову.

Вокруг сидящего над ментом Евсея стояли пятеро.

Слепо чесал бороду обожженный Юрок. Хлопал по ладони обломком стрелы залитый кровью Егор. Растирал обрубок мизинца Степан. Гладил замаранный бурым живот Стас.

Пятый, одетый в камуфляжную куртку и штаны, стоял на одной ноге и выливал воду из бродня. Голова его была сплошь покрыта темно-зелеными нитями, они запутались в рыжих волосах, налипли на щеки и лоб, свисали пышными усами и эспаньолкой.

– Матерь Божья, – хотел выдохнуть Гаврила, но язык прилип к небу, и воздух вырвался изо рта невнятным мычанием, когда пятый улыбнулся и утер от тины лицо.

Лицо охотника, убитого по пьяному спору в егерской избушке. Лицо, которое уже восемь лет как исчезло в безымянном болоте.

Рыжий распахнул куртку. В груди зияли три отверстия.

– Кончайте его, братцы, – поднялся Евсей.

Развернулся и, не видя окруживших его мертвецов, пошел прочь.

Мимо замерших истуканами детей, мимо перемолотых, покромсанных кузовных металлом тел, мимо окровавленных лиц, мимо пожилой женщины, неестественно склонившей набок голову.

– Тварюга! – вышел из ступора Петр. – Их-то зачем привела? – заорал он и швырнул в женщину бутылкой. Стекло прошло насквозь изломанную грудину, упало на угольный рафинад, заскрипело по песку. – Стреляй, Батя! Стреляй! – заорал что есть мочи Петр. – Они тут повсюду! – крикнул он, тыча пальцем в прыгающих с кочки на кочку, бегущих к черному песчаному берегу истерзанных ребятишек.

Евсей выдернул из кобуры пистолет и начал палить в пустоту.

– У него ружье! – взвизгнул Григорий, глядя, как медленно поднимает карабин рыжий охотник.

Воздух наполнился гудением, которое стремительно упало до комариного звона.

В три прыжка Петр оказался подле Евсея. Схватил его в охапку и заорал, перекрывая писк:

– Валим, братцы!

Евсей попытался отмахнуться, но Петр упрямо волок его к мосту.

– Я так не уйду! Он мне за Егора должен! За Егора! – прорычал Гаврила. Прянул с места, оттолкнув на ходу кого-то невидимого, и побежал к распластанному менту.

Пуля свистнула, размолотила в пудру аспидный рафинад и выбила пыльный фонтанчик у ног Григория. Раз, подумал он, вспомнив марку карабина.

– У него еще четыре патрона! Ходу, Петр, ходу!

Грохнул еще выстрел, и Григорий втянул голову в плечи. Ноги, не чувствуя боли, понесли его к мосту. У самой реки за спиной раздалось:

– Гриня! Помоги! – Гаврила крутился волчком и отчаянно тряс кнутом, зажатым в ладони. – Она меня укусила! Змея! Она укусила! Отруби ей голову!

Григорий оглянулся. Рыжий упер приклад в песок и, закинув голову, хохотал. Хлопал ладонью по ляжке, тыкал пальцем, указывая на беглецов слепому Юрку.

– Убери ее! Отрежь ей башку! – голосил Гаврила.

Григорий опрокинул его наземь, придавил коленом руку и плашмя сильно хлопнул тесаком по кулаку. Разжал сведенные судорогой пальцы, дернул кнут на себя и швырнул его в сторону.

– Давай за мной!

Вслед им несся хохот мертвого охотника.

Плотная стена тумана, делящая мост надвое, облепила тело. Ноги увязли в киселе, он закупорил уши, забил ноздри, набрался в рот. Задыхаясь и стискивая канатный поручень, Григорий толкал свое тело вперед. Позади сопел и отплевывался Гаврила.

Вдруг по глазам ударили свет и яркая зелень. Как поднявшийся со дна ныряльщик, Григорий хапнул полную грудь воздуха. Чистого, вкусного, пропитанного озоном и корицей воздуха.

– Представляешь, полный автобус детей. Водитель и две воспитательницы, – закончил Петр.

Гаврила тупо уставился на расположившихся у моста Петра и Евсея. Вытянувшись в полный рост, закинув руки за голову, они лежали, как на пикнике, смотрели в Купол и мирно беседовали. Будто и не было рыжего охотника, не было мертвых братцев на том берегу и ничего не было – только тихое журчание речки, упругая луговая трава и мягкий, льющийся сверху желтоватый свет.

– Странное дело, – приподнялся на локте Евсей, – ты такие ужасы рассказываешь, а мне, – сорвал он травинку и сунул в рот, – не страшно. Не жалко и не горько. Мне хорошо. Словно в госпитале, – зажмурился Евсей и улыбнулся, – словно эйфоретиками обкололи.

Гаврила вдруг ощутил, что ему и самому стало светло и покойно, как в прохладную ночь под пуховым одеялом, и губы сами собой растянулись в улыбке.

– Батя, – подал голос Гаврила, – ты на руки свои погляди!

Евсей провел кончиками пальцев по зарубцевавшимся язвам и поднял глаза. Кровяных прожилок в его белках почти не осталось.

20

Зеркало

– И чего ты расселся? – облокотился Петр о перила. – Пойди пожрать поищи.

Гаврила нехотя поднялся с завалинки. Натруженные к вечеру ноги ныли, но той приятной усталостью, что бывает после хорошей банной парки.

– Как Батя? – кивнул Гаврила на сидящего за низким столиком Евсея.

– Молчит, – пожал плечами Петр. – Сказал только, чтобы дом обыскали и подворье. Воду из колодца брать побрезговал.

Евсей не проронил ни слова с тех пор, как они заметили на пригорке одинокий дом за плетеной оградой. Крашенный белой краской, со всеми своими резными наличниками и оранжевой черепичной крышей, он смотрелся пряничным домиком посреди золотых пшеничных полей. Пустое и словно недавно покинутое жилье не заинтересовало Атамана. Он прошел мимо колодца с опрокинутой вверх дном кадкой, мимо брошенных за калиткой деревянных грабель, мимо детских веревочных качелей, остова турника и остановился перед одинокой грушей, растущей во дворе. Сел за низкий столик в ее тени, ссутулился и подпер кулаком подбородок. Он молчал и, казалось, что-то слушал в наставшей тишине.

Из дровяника раздался грохот падающих поленьев, а потом сдавленный мат Григория.

– А это у тебя что? – Петр кивнул на тускло поблескивающий кругляш.

– Зеркало. – Гаврила удивленно посмотрел на вещицу. Он сразу и не понял, что машинально крутит в руках, вспоминая картинки прошедших суток, пытаясь найти в переполнявшем его умиротворении отголоски боли и горечь потери. – Тут валялось, на скамейке.

Петр сдвинул брови:

– Мы не мародеры.

– Я в дом снесу, – кивнул Гаврила и поднялся на крыльцо. Прошел сени, ступил в комнату и остановился у окна внимательно рассмотреть находку.

Зеркало было простое, не зеркало даже, так – стекляшка в грубой деревянной оправе. Амальгама давно вытекла сквозь трещины, а то, что осталось, рисовало на поверхности радужные пятна.

Красный, оранжевый, желтый.

Каждый охотник, желает… Охотник?

Косые щербины на оправе заплясали, и вдруг привиделось – миниатюрные кони на деревянном кольце; кони, мчащие наперегонки, брыкающие диковинные травы. Они манили взгляд не то красивой работой, не то бисеринами ярких камней в выпученных глазах, манили разом, все, калейдоскопом, табуном.

Каждый охотник желает знать…

А потом их деревянные губы хором фыркнули и заржали.

– Гаврила! Га! – рявкнуло и прокатилось знакомым голосом, потекло патокой. – Врррии! Лла-а! – зашумело летучими мышами под крышей сеней.

Гаврила сжал зеркало. Стиснул белое как мел отражение. Раздался глухой хлопок. Кровь с порезанных пальцев замарала штаны.

Стекло лопнуло вместе с оконным. Осколки посыпались на пол.

– Гав-ря. Гав.

Было не страшно, было больно. Гаврила растопырил пятерню и уставился на залитый кровью треугольник, вонзившийся в пальцы. В осколке зеркала отражался кусок лица. Чьего-то знакомого лица. Лица его…

– На тропу встаю я воина света…

– Ты – пал! О-шиб-ся! Ус-лышь!

– Сохрани, помилуй, укрепи!..

…Наступившая тишина завалила комнату. Гаврила открыл глаза. В пятерне все так же мутно поблескивал кружок амальгамного болота.

– Чего ты хочешь, а? – крикнул он мутному отражению левого глаза. Зеленая уставшая радужка, окруженная пурпурными прожилками белка, смотрела с той стороны напуганно и жалко.

– Слышь, Евсей, да тут целый огород! Картоха, огуречики с помидорчиками! – снаружи подал голос Петр. Помолчал, не дождался ответа и крикнул: – Ну, как там, Гаврила? Нашел чего?

– Нет пока. – Гаврила дохнул на зеркало, протер рукавом и положил в ящик буфета. Дрожащими пальцами утер пот с лица.

– Что ж ты так долго, Гавря? – раздалось сзади.

На деревянных ногах Гаврила обернулся. Посреди горницы стояла его сестра.

Юная, красивая, такая, какой он помнил ее до болезни.

– Оля? – опешил Гаврила. Кто-то на границе сознания заколотил в рынду, замахал флажками, выдал в эфир SOS, но приятная теплая волна закрутила, смяла впередсмотрящего, накрыла с головой.

– А я тебя жду, – улыбнулась девушка. – Узлов вот навязала, – подняла она глаза к потолочной балке. – Это же ты меня научил. Как с армии вернулся. Помнишь, Гавря?

Гаврила сморгнул накатившие слезы и посмотрел наверх.

Там, на люлечном ушке посреди потолка, висела петля.

21

Колодец

Петр плеснул остатки керосина на крыльцо, закрутил по-хозяйски крышечку на канистре, убрал в рюкзак.

– Готово? – спросил Петр у Григория. Тот протянул бутылку. Петр пощупал торчащую из горлышка тряпку, неодобрительно цокнул. Смочил ее получше и подставил под зажатый в ладонях Григория огонек. Тряпка словно нехотя занялась, зачадила.

– Скажешь чего? – посмотрел Петр на командира. – Ну, нет так нет. Земля тебе пухом, Гаврила. Колпак тебе дымом. – Петр размахнулся и что есть силы швырнул бутылку, метя в окно. Горящая бутыль описала дугу в темнеющем воздухе и вспыхнула, разбившись о пол комнаты. Огонь загудел, взметнулся к потолку, выпустил широкие языки наружу, облизал резные наличники.

Григорий перекрестился.

Желтое пламя поедало пряничный домик изнутри.

– Пойдемте, – тихо сказал Евсей.

Шли молча. Серые колосья ржи сменились кустарником. Потом вдоль дороги поплыли островки подлеска.

Часа через три дорога сменилась раскисшей колеей, а затем и вовсе пропала. Уткнулась в болотистую низину.

– Гляди-ка, комары! – Петр хлопнул себя по загривку. – Вот ведь живучие твари, даже Колпак им не указ.

– Нам тоже не указ, – мрачно возразил Григорий, выдирая сапог из чавкнувшей жижи. – Батя, давай к тому холму, и заночуем. А то увязнем тут к едрене-фене.

Пока разжигали костер, пока пекли нарытую картоху, Евсей, уронив голову, молча пил последнюю водку. Братцы даже не заметили, когда он уснул. Уснул как был, сидя.

Первое, что услышал Евсей по пробуждении, было смачное Петрово:

– И биться сердце перестало!

Евсей с трудом разлепил ресницы.

В кирпичном рассвете фигура Петра казалась призрачной. Он, не шевелясь, смотрел на восток. Там, за идущим вдаль пшеничным полем, высился холм. Игрушкой на нем красовался пряничный домик.

Тот самый.

Когда они вошли в пустынный двор, то убедились: все осталось на месте. И колодец с кадушкой, и качели, и брошенные грабли. Грушевое дерево все так же кутало тенью низкий столик.

В горнице все так же болтался в петле Гаврила.

Во рту у Евсея пересохло:

– Воды дай, – он протянул руку.

– Кончилась, – сухо, шершаво обронил Григорий. – Я сейчас наберу.

Когда снаружи заскрипел колодезный ворот, Евсей пошатнулся. Оперся о покрытый олифой дверной косяк. Петр подхватил Евсея под локоть и вывел на улицу, усадил ослабшего Атамана на завалинку.

– Надо сжечь, – осипшим голосом произнес Евсей. На лавке лежало маленькое круглое зеркальце. – Еще раз.

– Так соляры больше нет, – потер ухо Петр. – Закапывать придется.

– Сжечь, – упрямо повторил Евсей и уставился на него невидящим взглядом.

– Батя! – взорвался Петр. – Соляры ж, говорю…

Григорий вцепился в край колодца и громко фыркнул.

Прыснул, залился тонким визгливым смехом.

– Соляры! – хохотал он, утирая слезы, выдыхая и рыча. – Со! Ля! Р-ры!

Перед ним стояла колодезная кадка, полная керосина.