Возвращение Крауч Блейк

– Резюмируем, – произносит Альберт. – Серверы Слейда были взломаны. Их содержимое, по-видимому, продано значительному числу покупателей. Затем утечки продолжились – от одного или нескольких покупателей или даже от самих хакеров. Вероятно, в настоящий момент в разных странах мира существует и применяется значительное количество кресел. Ими располагают Китай и Россия, а теперь, после публикации «Викиликс», свою собственную машину воспоминаний может построить любая корпорация, любой диктатор или даже просто богатый человек, у которого завалялись лишние двадцать пять миллионов.

– И не забудьте, – добавляет Радж, – что одним из нынешних владельцев кресла является неизвестная террористическая организация, которая его использует, чтобы раз за разом атаковать различные достопримечательности одного из самых населенных городов мира.

Хелена смотрит на кресло.

На капсулу.

На терминал.

Воздух вокруг нее словно бы наполняется негромким гулом.

По телевизору передают новости об очередной атаке – на сей раз в Сан-Франциско, где в рассветное небо от моста «Золотые ворота» поднимаются клубы черного дыма. Хелена пытается осознать масштабы происходящего – да только все слишком огромно, слишком запутанно, слишком хреново.

– Каков наихудший вариант развития событий, Альберт? – спрашивает Шоу.

– Думается, это он самый и есть.

– Нет, я имею в виду последующие события.

Альберт всегда демонстрировал полнейшую невозмутимость, как если бы могучий интеллект защищал его от всего вокруг, одновременно поднимая над происходящим. Сегодня это не так. Альберт выглядит напуганным.

– Неизвестно, – отвечает он, – располагают ли Китай и Россия лишь чертежами кресла или у них уже есть работающая модель. Если нет, то можно не сомневаться, что сейчас они строят его со всей возможной поспешностью – как и все прочие страны.

– Зачем? – спрашивает Хелена.

– Потому что это оружие. Абсолютное оружие. Помните наше первое совещание за этим столом, когда мы обсуждали возможность послать в прошлое девяностопятилетнего снайпера, чтобы изменить результаты войны? Прикиньте сами, кто из наших врагов – да и друзей, черт бы их побрал – мог бы с пользой для себя использовать кресло против нас?

– А кто-то не мог бы, – хмыкает Шоу.

– То есть что-то вроде ядерного противостояния? – уточняет Радж.

– Как раз наоборот. Правители не используют ядерное оружие, потому что едва они нажмут на кнопку, противник сделает то же самое. Угроза возмездия слишком велика, и это останавливает. Но в случае с креслом вероятность возмездия, или гарантированного взаимного уничтожения, отсутствует. Правительство, или корпорация, или индивид, которые первыми успешно используют кресло в стратегических целях – будь то пересмотр результатов войны, или уничтожение давно уже мертвого диктатора, или что там еще, – выигрывают.

– Иными словами, – подытоживает Хелена, – использование кресла сразу принесет его обладателю непосредственную выгоду.

– Да. Причем немедленное использование. Выигрывает тот, кто первым перепишет историю в свою пользу. Для того чтобы позволить кому-то сделать это раньше, ставки слишком высоки.

Хелена снова бросает взгляд на телевизор. Теперь пылает небоскреб «Трансамерика» в финансовом районе Сан-Франциско.

– Значит, за атаками может стоять иностранное правительство, – предполагает она.

– Нет, – возражает Альберт, глядя в телефон. – За них только что взяла в «Твиттере» ответственность анонимная группировка.

– Чего они требуют?

– Понятия не имею. Зачастую им ничего и не нужно, кроме хаоса и террора.

На экране появляется студия, женщина-ведущая с потрясенным видом что-то говорит в камеру.

– Включите звук, Альберт, – просит Шоу.

«На фоне противоречивых сообщений о террористических атаках в Нью-Йорке и Сан-Франциско в «Гардиан» только что вышла статья Гленна Гринвальда, в которой утверждается, что американское правительство уже шесть месяцев располагает технологией под названием «кресло памяти», похищенной им у частной компании. Гринвальд полагает, что кресло памяти позволяет сознанию сидящего в нем вернуться в прошлое. Согласно его конфиденциальным источникам, именно использование кресла вызвало синдром ложной памяти, загадочное заболевание…»

Альберт выключает звук.

– Мы немедленно должны что-то предпринять, – говорит он. – В любой момент может произойти сдвиг реальности – в совершенно другой мир или вообще в небытие.

Шоу, который все это время беспокойно ходил взад-вперед, плюхается на стул и поднимает взгляд на Хелену.

– Зря я вас не послушал.

– Сейчас не до сожалений…

– Я думал, кресло послужит добру. Я собирался посвятить остаток жизни…

– Это неважно. Если бы вы меня послушали и уничтожили кресло, сейчас мы были бы совершенно беспомощны.

Шоу бросает взгляд на телефон.

– Сюда направляется мое начальство.

– Сколько у нас времени?

– Они вылетают из Вашингтона, то есть около получаса. Намереваются взять все под свой контроль.

– Нас сюда уже и близко не подпустят, – комментирует Альберт.

– Отправляем Тимони в прошлое, – говорит Шоу.

– Как далеко? – спрашивает Альберт.

– До того, как были взломаны серверы Слейда. Теперь, когда мы знаем, где находится здание, мы можем провести операцию по его захвату еще раньше. Взлома не будет, и мы останемся единственными обладателями кресла.

– Пока не вернемся в нынешний день, – уточняет Альберт, – и мир не вспомнит про хаос, разразившийся сегодня утром.

– А после этого те, кто сейчас располагает креслом, просто построят его заново, основываясь на мертвых воспоминаниях, – вторит ему Хелена. – В точности как Слейд. Без чертежей это будет сложней, но все равно возможно. Нам потребуется больше времени.

Она встает, подходит к терминалу, надевает шлем и садится в кресло.

– Что вы делаете? – спрашивает Шоу.

– А по-вашему, что? Радж. Помоги-ка. Мне нужно записать воспоминание.

Радж, Шоу и Альберт, сидя за столом, обмениваются взглядами.

– Что вы делаете, Хелена? – повторяет Шоу.

– Пытаюсь вытащить нас из задницы.

– Каким образом?

– Джон, мать вашу, нельзя меня просто послушаться, что ли?! – орет она на него. – У нас нет времени. Я вас поддерживала, давала советы, я все время вас слушалась. Теперь ваша очередь.

Шоу вздыхает, кажется, силы его покинули. Она прекрасно знает, что это такое – отказаться от связанных с креслом перспектив. Дело даже не в разочаровании от утраты тех научных и гуманитарных возможностей, которые оно могло бы дать в идеальных условиях. Нет, дело в понимании – человечество несовершенно настолько, что никогда не будет готово воспользоваться подобной мощью.

– Хорошо, – кивает он наконец. – Включай кресло, Радж.

* * *

Девушка впервые пробует на вкус, что такое настоящая свобода.

Ранним вечером она выходит из двухэтажного фермерского домика и забирается в бело-синий пикап «Шевроле» семьдесят восьмого года выпуска – в семье это единственная машина.

Она особо и не надеялась, что родители подарят ей на шестнадцатилетие, которое было два дня назад, собственный автомобиль. Она планирует провести следующее лето, работая спасателем на пляже и нянькой – возможно, ей удастся сколотить достаточно денег на машину.

Родители стоят на крыльце, вечно слегка проседающем, и с гордостью наблюдают, как она вставляет ключ в замок зажигания.

Мама делает снимок «полароидом».

Машина с ревом заводится, а она удивляется тому, как пусто внутри.

Ни папы на пассажирском сиденье.

Ни мамы посередине.

Она здесь одна.

Можно слушать такую музыку, которую ей хочется, и так громко, как ей хочется. Она может ехать, куда ей взбредет в голову, и так быстро, как пожелает.

Хотя, само собой, ничего безумного она делать не собирается.

В свой первый самостоятельный выезд единственный риск, на который она готова решиться, – вылазка в отдаленные таинственные дебри небольшого магазинчика при бензоколонке в полутора милях от дома.

Ее переполняет энергия, так что она включает передачу и не спеша разгоняет пикап вдоль подъездной дорожки, высунув в окно левую руку, чтобы помахать родителям.

Узкая дорога перед домом пуста.

Она выезжает на нее и включает радио. Университетская радиостанция в Боулдере передает новую песню Джорджа Майкла, и она во весь голос подпевает. Поля проносятся мимо, а будущее кажется все ближе и ближе. Может статься, оно уже наступило.

Вдали появляются огни бензоколонки, она убирает ногу с педали газа и в этот миг чувствует резкую боль где-то внутри головы.

В глазах темнеет, сердце громко бухает в груди, она едва не врезается в один из насосов.

Припарковавшись рядом с магазинчиком, она глушит мотор и начинает массировать большими пальцами виски, пытаясь унять жгучую боль, однако та лишь усиливается и усиливается – она уже боится, что ее вот-вот стошнит.

Затем происходит нечто чрезвычайно странное.

Ее правая рука тянется к рулевой колонке и берется за ключ.

– Это еще что? – спрашивает она вслух.

Поскольку руку она не протягивала.

Потом она видит, как рука поворачивает ключ и заводит мотор, ложится на рычаг коробки передач, включает заднюю.

Ничего такого не желая, она тем не менее оборачивается и смотрит через стекло, сдавая назад, чтобы выехать с парковки, потом переключается с задней на обычную передачу.

Это не я веду машину, я ничего не делаю, думает она, а пикап разгоняется по шоссе обратно, в сторону дома.

По краям ее поля зрения постепенно наползает темнота, Передовой хребет и огни Боулдера отдаляются, мутнеют, словно она медленно проваливается в глубокий колодец. Она хочет закричать, остановить все это, но она лишь пассажир в собственном теле, не способна говорить, не чувствует запахов, вообще ничего не чувствует.

Звуки радио превратились в еле слышный шепот, маленькая светлая точка – все, что осталось от ее сознания – мигает и гаснет.

Хелена

15 октября 1986 г.

Хелена выруливает на подъездную дорожку к двухэтажному фермерскому домику, где она выросла, с каждым моментом все больше чувствуя себя на месте в этой совсем юной собственной версии. Домик кажется меньше размером и отнюдь не таким представительным, каким он ей запомнился, а совсем хрупким, особенно на фоне синей горной гряды, протянувшейся через равнину в каких-то десяти милях отсюда. Хелена паркуется, выключает мотор и смотрит в зеркало заднего вида на себя в шестнадцать лет.

Ни единой морщинки.

Зато полно веснушек.

Чистый, ясный взгляд зеленых глаз.

Совсем дитя.

Дверь пикапа скрипит – она открывает ее плечом и ступает в траву. Ветерок несет с собой сладковатый влажный аромат расположенной неподалеку молочной фермы – безусловно, если у дома и есть запах, то именно этот.

Хелена с непривычной легкостью взбегает по истертым ступеням крыльца.

Первое, что она слышит, отворив дверь и шагая внутрь – приглушенную разноголосицу из телевизора. Другие звуки доносятся из кухни в конце коридора, идущего от самой лестницы – там что-то размешивается, позвякивают кастрюли, льется вода. Дом наполняет аромат запекающейся в духовке курицы.

Хелена заглядывает в гостиную. Папа сидит в кресле, задрав ноги на стул, и делает то же самое, что делал каждый вечер рабочего дня, насколько ей помнится из детства – смотрит выпуск «Всемирных новостей». Ведущий сообщает, что Нобелевская премия мира присуждена Эли Визелю[25].

– Как прокатилась? – спрашивает папа.

Она понимает, что дети чересчур зациклены на себе, чтобы по-настоящему разглядеть собственных родителей, пока те в расцвете лет. Сейчас она видит папу таким, каким никогда раньше не видела. Молодой, красивый. Ему еще сорока не исполнилось. Она просто глаз не может оторвать.

– Прикольно. – Собственный голос кажется ей странным – он слишком высокий и мягкий.

Папа оборачивается к ней от телевизора, но она уже успела вытереть слезы.

– Завтра мне машина не нужна, уточни у мамы – если она тоже никуда не собирается, можешь на ней в школу поехать.

С каждой секундой действительность все тверже, все основательней.

Хелена подходит к креслу, наклоняется и обвивает руками шею отца.

– Это еще зачем? – спрашивает он.

От него пахнет одеколоном «Олд Спайс», отросшая за день щетина слегка скребет Хелене щеку – она чуть было снова не ударяется в слезы.

– Потому что ты мой папа, – шепчет она.

Потом проходит в кухню через столовую – мама, опершись на кухонную стойку, курит и читает женский роман в мягкой обложке. Последний раз Хелена видела ее в доме престарелых рядом с Боулдером двадцать четыре года спустя – тело еще кое-как держалось, сознание уже угасло. Всему этому только предстоит случиться. Сейчас на маме голубые джинсы и блузка на пуговицах. Завивка и челка по моде восьмидесятых – и это лучшее время в ее жизни.

Хелена пересекает кухоньку и крепко обнимает маму. Она снова плачет и не может остановиться.

– Хелена, что случилось?

– Ничего.

– Ты что, машину стукнула?

Хелена отрицательно мотает головой.

– Просто эмоции.

– С чего вдруг?

– Сама не знаю.

Она чувствует, как материнская рука гладит ее по голове, от мамы пахнет сигаретным дымом и сквозь него духами – как обычно, «Эсте Лаудер».

– Когда взрослеешь, всегда немного страшно, – говорит мама.

Хелене сложно осознать, что она здесь. Какие-то несколько минут назад она задыхалась в депривационной капсуле за полторы тысячи миль и за тридцать три года отсюда.

– Помочь тебе с ужином? – спрашивает она и наконец отпускает маму.

– Не нужно, курица еще не запеклась. Ты точно в порядке?

– Угу.

– Когда все будет готово, я позову.

Хелена выходит из кухни и направляется по коридору к лестнице. Ступеньки выше, чем ей помнится, и намного скрипучей.

В комнате у нее бардак.

Как оно всегда и было.

Как всегда и будет во всех ее квартирах и кабинетах.

Она видит одежду, про которую давно позабыла. Мишку с оторванной лапой – она потеряет его уже в университете. Кассетный плеер – она его открывает, внутри прозрачная кассета, на наклейке значится INXS[26].

Хелена садится за маленький столик, который служит ей, чтобы делать уроки, и смотрит в окно – стекло старое, чуть покривилось и искажает картинку, так трогательно. За окном – огни Денвера в двадцати милях отсюда, к востоку от них фиолетовая равнина, а за ней – огромный, дикий, невидимый из дома мир. Хелена любила сидеть здесь, мечтая, какой будет ее жизнь.

Впрочем, ее самые безумные мечты к реальности даже и не приблизились.

На столе лежит учебник, рядом – незаконченная домашняя работа по клеточной биологии, которую завтра сдавать. В среднем ящике стола она находит тетрадь в черно-белой обложке, на ней написано «Хелена». Тетрадь она помнит. Она открывает ее, перелистывает страницы, исписанные наклонным полудетским почерком.

До сих пор, пользуясь креслом, Хелена еще ни разу не забывала события предыдущих временных линий, а сейчас опасается, что это может произойти. Нынешняя территория еще не изведана – она никогда не возвращалась так далеко и в столь юный возраст. Есть риск, что она забудет, откуда пришла и зачем она здесь. Хелена берет ручку, находит в дневнике чистую страницу, ставит сегодняшнее число и пишет себе сообщение, в котором объясняет все случившееся в предыдущих жизнях:

«Дорогая Хелена, 16 апреля 2019 года мир вспомнит про кресло памяти, которое ты изобрела. За тридцать три года ты должна придумать, как сделать, чтобы этого не случилось. Ты – единственная, кто может это предотвратить…»

Книга 5

Когда человек умирает, нам это только кажется. Он все еще жив в прошлом… Все моменты прошлого, настоящего и будущего всегда существовали и всегда будут существовать… Только у нас, на Земле, существует иллюзия, что моменты идут один за другим, как бусы на нитке, и что если мгновение прошло, оно прошло бесповоротно.

Курт Воннегут, «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей»[27]

Барри

16 апреля 2019 г.

Барри сидит в кресле в тенечке и смотрит, как на пустыню за рощей гигантских кактусов падают первые утренние лучи. Острая головная боль понемногу отпускает, становится легче.

Он лежал на семнадцатом этаже манхэттенского отеля, мимо свистели пули, впивались в тело, он истекал кровью, а перед глазами стояло лицо дочери. Потом пуля попала ему в голову – и он оказался здесь.

– Барри.

Он поворачивается и смотрит на сидящую рядом женщину – коротко подстриженные рыжие волосы, зеленые глаза, кельтская бледность. Хелена.

– У тебя кровь идет.

Она подает ему салфетку, и он прижимает ее к носу, чтобы остановить кровотечение.

– Дорогой, скажи мне что-нибудь, – просит она. – Для тебя это новая территория. К тебе вернулись тридцать три года мертвых воспоминаний. О чем ты сейчас думаешь?

– Не знаю. Я был… чувство такое, что я только что был в том отеле.

– У Маркуса Слейда?

– Да. Я был ранен. Умирал. Все еще чувствую, как в меня попадают пули. Я кричал, чтобы вы убегали. Потом вдруг оказался здесь. Словно и секунды не прошло. Только воспоминания об отеле сейчас какие-то мертвые. Серые и черные.

– Ты себя чувствуешь тем Барри, из той временной линии, или отсюда?

– Тем. Понятия не имею, где нахожусь. Кроме вас, мне тут ничто не знакомо.

– Воспоминания об этой временной линии скоро вернутся.

– И много их будет?

– Целая жизнь. Не знаю, как они на тебя подействуют. Могут и выбить из колеи.

Он смотрит на коричневую горную гряду. Пустыня цветет. Распевают птицы. Ветра нет, и в воздухе держится ночная зябкость.

– Я здесь никогда не был.

– Это наш с тобой дом, Барри.

До него не сразу доходит, что это значит.

– Какое сегодня число?

– Шестнадцатое апреля две тысячи девятнадцатого. После того как тебя убили в отеле, я использовала депривационную капсулу DARPA, чтобы вернуться на тридцать три года назад, в восемьдесят шестой. И еще раз прожила всю свою жизнь вплоть до сегодняшнего дня, пытаясь найти способ избежать того, что случится сегодня.

– А что случится сегодня?

– После того как тебя убили в отеле Слейда, информация о кресле утекла в публичное пространство, и весь мир сошел с ума. Сегодня – тот самый день, когда мир снова об этом вспомнит. До сих пор знали только я и ты.

– Я чувствую себя… как-то странно, – говорит Барри.

Он берет со стола стакан ледяной воды и залпом его осушает. Начинают трястись руки. Хелена замечает.

– Если станет совсем плохо, у меня есть вот это. – Она берет со стола шприц.

– Что это такое?

– Успокоительное. Только если потребуется.

Начинается все как летняя гроза.

Сначала тут и там падают отдельные переохлажденные капельки.

Звучат глухие раскаты грома.

У горизонта вспыхивает молния.

К Барри возвращается память нынешней временной линии.

Впервые он видит Хелену, когда она взбирается рядом с ним на табурет у стойки дешевого бара в Портленде, штат Орегон, и заявляет: «Вижу, вы желаете угостить даму». Уже поздно, он успел набраться, а она совершенно не похожа ни на кого из его подружек – ей всего-то двадцать с небольшим, но ведет она себя совсем по-взрослому и невероятно умна. Однако ему с ней сразу же делается чертовски легко – даже не так, как если бы они были знакомы всю жизнь, а словно он вот только что впервые проснулся. Они несут какую-то чушь, пока бар не закрылся, потом Хелена ведет его в мотель, где снимает номер, и они трахаются так, будто завтра – конец света.

И еще.

Они вместе несколько месяцев, и он уже серьезно влюбился, когда Хелена заявляет, что может предсказывать будущее.

– Чушь, – говорит он.

– Когда-нибудь я тебе докажу, – отвечает она.

Не то чтобы она все это произнесла с важным видом. Нет, упомянула вскользь, полушутя, и он обо всем забыл до декабря девяностого года. Как-то вечером они смотрели новости, и Хелена сказала, что через месяц американцы выбьют Саддама из Кувейта, а операция будет называться «Буря в пустыне».

Были и другие случаи.

По дороге в кино на «Молчание ягнят» она сказала, что в следующем году фильм соберет кучу «Оскаров».

Той же весной Хелена усадила его за стол в квартирке, где они жили, дала в руки портативный диктофон и напела припев из первого хита «Нирваны» за два месяца до того, как он вышел. Потом рассказала под запись, что к концу года губернатор Арканзаса выдвинет свою кандидатуру на пост президента, а на следующий год победит на выборах как нынешнего обитателя Белого дома, так и третьего сильного кандидата.

Они были вместе уже два года, когда он потребовал объяснений – как она может все это знать? Он не первый раз ее спрашивал. Они сидели в баре в Сиэтле и смотрели по телевизору итоги выборов. И поскольку подход Хелены оказался правильным – она продемонстрировала свои способности еще до того, как рассказала безумную историю про кресло памяти и будущее, которое они уже прожили, – он ей поверил, даже когда она предрекла, что он не вспомнит предыдущие жизни еще двадцать семь лет, а технологии, которые позволят ей построить кресло, появятся не раньше чем через пятнадцать.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Хелена.

Барри снова возвращается в текущий момент – они сидят на бетонированной террасе своего дома, а над остатками завтрака перед ними, будто вертолет, жужжит пчела.

– Ощущение очень странное, – говорит он.

– Можешь его описать?

– Словно… словно внутри меня сливаются сейчас в единое целое два совершенно разных человека, два отдельных сознания, и жизненный опыт у них тоже отличается кардинально.

– И один побеждает другого?

– Нет. Сначала я чувствовал себя тем собой, которого застрелили в отеле, а теперь я и в этой действительности как дома.

Однако вспомнить за шестьдесят секунд целую жизнь – не шутка. Воспоминания обрушиваются словно цунами, однако сильней всего бьют самые тихие из них.

Снежный рождественский вечер с Хеленой и ее родителями в фермерском домике в окрестностях Боулдера. Дороти забыла поставить индейку в духовку, смеются все, кроме Хелены, которая знает – это первые признаки заболевания.

Их свадьба на Арубе[28].

Поездка в Антарктиду – только они двое – летом две тысячи первого года, чтобы посмотреть на миграцию императорских пингвинов. Они оба будут вспоминать это время как счастливейший момент их совместной жизни, кратковременную передышку в непрерывной гонке за тем, чтобы остановить надвигающееся будущее.

Несколько серьезных ссор – Хелена настаивает, что они не имеют права заводить детей в мире, который самоуничтожится через двадцать лет.

Похороны его матери, потом ее матери и, совсем недавно, ее отца.

Тот раз, когда она спросила, хочет ли Барри знать что-то о своей предыдущей жизни, а он ответил, что никакой, кроме этой, ему не нужно.

Тот раз, когда она впервые продемонстрировала возможности кресла.

Теперь Барри может ясно видеть всю их с Хеленой жизнь.

Которую они потратили на то, чтобы построить кресло и хранить его в тайне, чтобы мир и не вспомнил об этом устройстве. Хотя в предыдущих временных линиях кресло приводилось в действие неоднократно, самый последний раз, когда им (в лаборатории DARPA) воспользовалась Хелена, отменил все предыдущие юбилейные даты ложных воспоминаний. А это означало, что никто, включая Слейда, о тех временных линиях вспомнить не мог.

Вплоть до 16 апреля 2019 года.

Когда на каждого обрушатся ложные воспоминания обо всем сразу.

К 2001 году Хелена и Барри накопили достаточный капитал, чтобы построить кресло в 2007-м.

После этого они провели десять лет, экспериментируя с креслом и снимая изображения собственной мозговой активности в тот момент, когда произойдет сдвиг реальности и нахлынут мертвые воспоминания, в поисках соответствующего этой новой информации нейронного каскада.

Они рассчитывали найти безвредный для мозга способ предотвратить появление мертвых воспоминаний из предыдущих временных линий. Однако все, чего им удалось добиться – идентификации соответствующей этим воспоминаниям нейронной активности. Защитить от них мозг не удалось.

Барри смотрит на ту, на ком женат уже двадцать четыре года. Он совершенно не тот, каким был всего минуту назад.

– У нас не вышло, – произносит он.

– Не вышло.

К одной из его половинок, той, что прожила всю нынешнюю временную линию до последней секунды, только что пришли ложные воспоминания о Меган и Джулии. Его работа детективом в Нью-Йорке. Смерть дочери, развод, депрессия и разочарование жизнью. Встреча со Слейдом и возвращение на одиннадцать лет назад, чтобы спасти Меган. Он снова ее теряет. В его жизни появляется Хелена. Они вдвоем. Его смерть в отеле Слейда.

– Ты плачешь, – говорит Хелена.

Страницы: «« « ... 1112131415161718 » »»