Возвращение Крауч Блейк

– Именно. Нужно туда вернуться и все перезапустить. Это единственный способ сделать так, чтобы люди не вспомнили. На первоначальной временной линии я убил Хелену пятого ноября две тысячи восемнадцатого года. Вернитесь как можно ближе к тому дню и… остановите меня.

Черт.

Барри вспоминает, как несся вниз с холма, как ворвался в дом, выкрикивая имя Хелены. Свои руки, застывшие на люке депривационной капсулы в момент, когда временная линия прекратила существование.

Что если Слейд был прав? Если прежние временные линии еще существуют? Взять воспоминание об озере в горах. Он мог ясно видеть лица Джулии и Меган. Вспомнил их голоса. Что, если мертвое воспоминание можно перезапустить, вдохнув в серый цвет пламя и жизнь усилием собственного сознания? И нет ли шанса, что и сознания всех остальных тем самым соскользнут в его мертвое воспоминание?

А если ему удастся вернуться не просто в одну из прежних временных линий, но в самую первую, ни у кого не будет ложных воспоминаний ни из последующих временных линий, ни из предыдущих.

Поскольку предыдущих попросту не окажется. Все будет так, как если бы ничего не случилось.

До того, как начнет действовать снотворное, у Барри есть полчаса или немногим больше.

Он садится в могиле, сна ни в одном глазу. Мысли несутся вскачь.

Может оказаться так, что Слейд ему солгал, но разве остаться здесь и умереть рядом с телом Хелены, все глубже погружаясь в воспоминания о ней, не есть та же самая фетишизация ностальгии, что и в случае с Меган? Снова тоскуешь по недостижимому прошлому?

* * *

На станции Барри первым делом хватает шлем и планшет, управляющий терминалом. Он влезает в кресло, опускает на шлем МЭГ-микроскоп, тот начинает негромко гудеть.

Полмили от могилы Хелены до станции Барри пробежал бегом. Кажется, пока снотворное не начнет действовать, есть еще десять-пятнадцать минут.

Он уже несколько раз пережил события первоначальной временной линии – Джулия, Меган, смерть дочери, развод, работа полицейским в Нью-Йорке. Мертвые воспоминания перекрывают друг друга, перед мысленным взором каждое предстает серой призрачной картинкой. Чем временная линия старше, тем темней и картинка, словно хорошо выдержанное в дубовой бочке виски. В конце концов Барри удается выделить самую старую временную линию – темнее, чем классическое кино в стиле «нуар», и при этом в ней ясно ощущается весомость оригинала.

Он включает планшет и открывает новый файл для записи воспоминания.

Совершенно нет времени.

Он ничего не помнит о пятом ноября 2018 года. Просто дата в его голове, услышанная от Слейда и – множество жизней тому назад – в беседе с Хеленой.

Но четвертое ноября – день рожденья Меган. И он прекрасно знает, где был в тот день.

Барри жмет на планшете кнопку «Запись» и вспоминает.

Закончив, он ждет, пока программа подсчитает синаптическое число. Ему приходит в голову, что, если оно окажется слишком низким, придется залезать в программный код, чтобы отменить встроенное ограничение, а времени на это уже не осталось.

На планшете вспыхивают цифры.

121.

На самой границе безопасной зоны.

Барри присоединяет к левому предплечью инъектор и заливает в него коктейль из медикаментов.

Когда он программирует на терминале последовательность реактивации, ему не перестает казаться, что эффект от снотворного уже чувствуется, однако он успевает раздеться и забраться в капсулу.

Плавая на спине, он протягивает руку и задраивает люк над головой.

Сознание разрывается на тысячу частей.

Ничего не выйдет, ты просто загнешься в капсуле, и все.

Хрен с ним, с миром, лучше бы спас Меган.

Вылезай, умри рядом с женой, ты этого два месяца ждал.

Не оставляй попыток. Хелена этого от тебя хотела бы.

Барри чувствует легкую вибрацию в левом предплечье. Закрывает глаза, вдыхает поглубже и думает – не последний ли это вздох.

Барри

Мир застыл, словно рисунок – ни движения, ни жизни, ни цвета, – и однако Барри осознает, что существует.

Он может смотреть только в ту сторону, куда направлено его лицо – поверх столиков на запад, в сторону реки. Вода в ней почти черная.

Все статично.

Все окрашено в различные оттенки серого.

Прямо перед ним официант – темный силуэт – несет куда-то кувшин воды со льдом.

Люди, сидящие за столиками в тени больших зонтов, запечатлены смеющимися, за едой и питьем, кто-то поднес к губам салфетку. Однако они неподвижны. Все равно что барельефы на саркофаге.

Прямо перед собой он видит Джулию. Она уже села и ждет, когда сядет он, беспокойно, напряженно, и Барри чувствует острый испуг при мысли, что ждать ей придется целую вечность.

Совершенно не похоже на возвращение в воспоминание на живой временной линии. Там ты постепенно вступаешь во владение собственным телом, окунаясь в текущие ощущения. При этом все исполнено действия, энергии.

Здесь ничего такого нет.

Барри вдруг понимает, что наконец-то оказался в настоящем моменте.

Кто он сейчас ни есть, кем ни сделался, но он чувствует неведомую ему прежде свободу. Он уже не ограничен трехмерным пространством и спрашивает себя – не это ли имел в виду Слейд, говоря о той дороге, которой прошел? Выходит, Слейд тоже вот так воспринимал Вселенную?

Непостижимым образом Барри разворачивается внутри самого себя и смотрит назад сквозь…

Он не понимает, сквозь что.

Вернее, понимает, но не сразу.

Барри застыл на передней кромке чего-то, напомнившего ему снятую с длинной выдержкой звезду на ночном небе, только это что-то – такая же часть его самого, как рука или рассудок, отдаляющаяся назад, закручиваясь в сияющую фрактальную спираль, невыразимо загадочную и прекрасную. И он понимает – на необъяснимом самому себе уровне сознания, – что это и есть его изначальный путь в этом мире, содержащий в себе все его существо, оформившееся в воспоминаниях.

Всех, которые у него когда-либо были.

Всех, которые сделали его тем, кто он есть.

Однако этот путь – не единственный, от него ответвляются другие, извиваясь сквозь пространство и время.

Барри ощущает воспоминания того из путей, где не дал Меган попасть под машину.

Три коротких пути, в конце каждого из которых он умер в отеле Слейда.

Последующие жизни, которые они с Хеленой прожили, пытаясь предотвратить конец света.

И даже созданные им ответвления последней жизни в Антарктиде – расходящиеся веером лучики памяти, обозначающие те десять раз, что он умер в капсуле, чтобы еще немного побыть рядом с ней.

Все они больше ничего не значат.

Теперь Барри в первоначальной временной линии, и движется против течения реки собственной жизни, прорываясь сквозь позабытые воспоминания и осознавая наконец, что память – это все, из чего он состоит.

И все остальное тоже.

Когда игла сознания прикасается к воспоминанию, пластинка его жизни начинает вертеться, и Барри оказывается в запечатленном мгновении…

Запах прелых листьев, холодное дыхание осени. Он сидит на аллее Центрального парка и плачет – они с Джулией только что развелись.

Он снова движется против течения…

Все быстрей…

Сквозь неисчислимые воспоминания.

Их больше, чем звезд, – словно он глядит сейчас во Вселенную, которая и есть он сам.

Похороны матери, он смотрит на нее, лежащую в открытом гробу, прикасается рукой к ее холодной, окоченелой руке, всматривается в лицо и думает – разве это ты?

Меган на тротуаре – раздавленная грудная клетка превратилась в сплошной синяк.

Он находит ее тело совсем рядом с домом.

Почему именно эти моменты, думает Барри.

Он ведет машину через городские предместья темной, холодной ночью где-то между Благодарением и Рождеством, Джулия на пассажирском сиденье рядом, Меган на заднем, все молчат и внимательно разглядывают сквозь окна мигающие огнями гирлянд дома. Краткое затишье посреди жизни, между бурями, когда все ненадолго сделалось именно таким, каким и должно быть.

Он снова отрывается и все стремительней несется сквозь тоннель, обдираясь о его состоящие из воспоминаний стены.

Меган за рулем его «Тойоты», пробившей задним бампером дверь гаража, красная от стыда, заливается слезами, а руки все еще сжимают руль, да так, что костяшки пальцев побелели.

Зеленые от травы коленки Меган, ей шесть лет, она только что играла в футбол, разрумянилась и совершенно счастлива.

Меган делает первые неуверенные шажки в их бруклинской квартирке.

Что сейчас происходит на самом деле?

Он впервые касается дочери в роддоме – дотрагивается ладонью до ее крошечной щечки.

Джулия берет его за руку, ведет в спальню первой квартиры, которую они сняли вместе, усаживает на кровать и говорит ему, что беременна.

Быть может, это последние секунды в депривационной капсуле в Антарктиде, и Барри заново переживает ускользающую от него жизнь?

Он возвращается домой после первого свидания с Джулией, испытывая воздушную легкость эйфории – кажется, он встретил свою любовь.

Что, если все это – лишь последние электрические разряды в умирающем мозге? Лихорадочная активность нейронов, искажающая восприятие действительности и вызывающая к жизни случайные воспоминания?

И это именно то, что, умирая, испытывает каждый?

Тоннель – и свет в его конце?

Фальшивый рай?

Означает ли это, что перезапустить первоначальную временную линию не удалось и что конец света наступил навсегда?

Или он выпал из времени, затянутый неимоверным весом черной дыры собственных воспоминаний?

Его рука на гробе отца, и он со всей ясностью осознает, что жизнь – мука, и лучше никогда не будет.

Ему пятнадцать лет, его вызывают с урока в кабинет директора, он видит там в кресле заплаканную мать и безо всяких слов понимает – с отцом случилась беда.

Сухие губы и дрожащие руки девочки, которую он впервые поцеловал в восьмом классе.

Мать катит магазинную тележку мимо полок с кофе, он тащится следом, в кармане у него украденная конфета.

Утро, он стоит рядом с отцом у дверей их дома в Портленде, штат Орегон. Птицы умолкли, все вокруг притихло, холодно, словно глубокой ночью. Лицо всецело поглощенного моментом отца поразило его даже больше, чем само затмение. Да и часто ли ты видишь родителей впечатленными до глубины души?

Он лежит в постели на втором этаже фермерского дома девятнадцатого столетия в Нью-Гемпшире, где живут бабушка с дедушкой, а налетевшая с Белых гор летняя гроза напитывает влагой поля и яблоневые сады, барабанит по жестяной крыше.

Ему шесть, он валится с велосипеда и ломает руку.

Сквозь окно падают солнечные лучи, тени листьев танцуют по стене над кроваткой. Вечереет – он и сам не понимает, откуда ему это известно, – сквозь стены в детскую доносится песенка, которую напевает мать.

Его первое воспоминание.

Барри не в состоянии этого объяснить, но чувство такое, что он всю свою жизнь искал именно его, что сейчас его сознание затягивает соблазнительная гравитация ностальгии, потому что это – не просто квинтэссенция всех воспоминаний о доме, это самое лучшее время в его жизни. Прежде чем он узнал, что такое боль.

Прежде чем потерпел неудачу.

Прежде чем потерял тех, кого любил.

Прежде чем познал, что такое – просыпаться по утрам в ужасе от того, что твои лучшие дни уже позади.

Ему кажется, что он мог бы сейчас забраться в это воспоминание, как старик забирается в мягкую, теплую постель. И навсегда остаться в прекрасном мгновении. Поскольку иначе может быть значительно хуже. А вот лучше – вряд ли.

Так ты вот этого хочешь? Застыть навеки в натюрморте воспоминания – поскольку жизнь разбила тебе сердце?

Сколько жизней он успел прожить в состоянии непрерывного сожаления, маниакально и саморазрушительно раз за разом возвращаясь к лучшим временам, к тем моментам, когда, казалось, все еще можно было изменить? Да он почти все время жил, глядя в зеркало заднего вида.

Пока не встретил Хелену.

Эта мысль нисходит на Барри, словно молитва: я больше не хочу смотреть назад. Я готов принять то, что иногда жить больно. И больше не попытаюсь сбежать – будь то посредством ностальгии или кресла памяти. Все это одна и та же хрень.

Жизнь, которую можно переиграть, – это не жизнь. Наше существование – не то, что имеет смысл подкручивать или оптимизировать ради того, чтобы избежать боли.

Быть человеком – значит чувствовать красоту и боль, и одно невозможно без другого.

И – он снова в кафе.

Воды Гудзона голубеют и приходят в движение. Цвет возвращается к небесам, в лица посетителей, в окружающие здания, в каждую поверхность. Барри чувствует, как в лицо с реки дует холодный утренний воздух. Ощущает запах пищи. Мир вдруг оживает, взрывается звуками – вокруг разговаривают и смеются люди.

Он дышит.

Моргает.

Улыбается со слезами на глазах.

И наконец делает шаг к Джулии.

Эпилог

Жизнь можно понять, лишь оглядываясь назад, однако прожить ее можно только вперед.

Сёрен Кьеркегор

Барри

4 ноября 2018 г.

Кафе расположено в живописном местечке на берегу Гудзона, вблизи Вестсайдского шоссе. Барри и Джулия коротко и неловко обнимаются.

– Как ты? – спрашивает она.

– Нормально.

– Я рада, что ты пришел.

Пробегающий мимо официант принимает у них заказ на напитки, а время в ожидании кофе естественно провести за ни к чему не обязывающей беседой.

Сегодня воскресенье, в кафе полно народу, и в первую неловкую минуту, когда никто из них не знает, с чего начать, Барри подвергает свои воспоминания пристальной проверке.

Его дочь погибла одиннадцать лет назад.

Вскоре от него ушла Джулия.

Он никогда не встречал ни Маркуса Слейда, ни Энн Восс Питерс.

Не возвращался в собственное воспоминание, чтобы спасти Меган.

Эпидемии синдрома ложной памяти не было.

В сознании миллиардов человек время и действительность не рассыпались на части.

И он никогда не видел Хелену Смит. Все те жизни, что они прожили вместе, пытаясь спасти мир от последствий изобретения кресла, отброшены на свалку мертвых воспоминаний.

Ни тени сомнения – он чувствует это спинным мозгом. Это самая первая, изначальная временная линия.

Барри поднимает взгляд на Джулию и произносит:

– Я тоже рад тебя видеть.

Они говорят про Меган, про то, чем она, на взгляд каждого из них, сейчас бы занималась. Барри едва удерживается, чтобы не сказать Джулии, что ему это в точности известно. Что он видел это своими глазами – в уже недостижимом воспоминании. Что их дочь стала бы энергичней, разносторонней и добрей, чем они в состоянии вообразить, пытаясь отдать должное памяти о ней.

Когда приносят заказ, он вспоминает, как Меган в этот день сидела за столом рядом с ними. Он готов поклясться, что ощущает ее присутствие почти физически, словно фантомную боль в отрезанной конечности. И хотя ему больно, боль эта уже не способна раздавить его, как бывало раньше. Воспоминание о дочери вызывает боль, потому что в жизни было нечто прекрасное, пусть его больше и нет. То же самое – и с Джулией. И со всеми остальными его потерями.

Когда они с Джулией проживали этот момент в предыдущий раз, то говорили про Адирондакские горы, про озеро, откуда берет начало Гудзон. И вокруг вилась бабочка, напоминавшая Барри про Меган.

– Ты стал лучше выглядеть, – говорит Джулия.

– В самом деле?

– Да.

Поздняя осень. Барри кажется, что реальность тверже с каждой минутой. И никакие сдвиги ей не грозят. Воспоминания о других временных линиях делаются все более зыбкими. Даже Хелена кажется скорее ускользающей фантазией, чем женщиной, к которой он прикасался, которую любил.

Реальность – не призрачное воспоминание об ударной волне, сметающей на его глазах Верхний Вест-Сайд. Реальность – это звуки города, люди за столиками вокруг него, бывшая жена, воздух, заполняющий легкие с каждым вдохом.

Для всех, кроме Барри, существует лишь одно прошлое. В нем нет противоречий. Нет ложных воспоминаний. О мертвых временных линиях, в которых разражались хаос и катастрофа, помнит только он.

Приносят счет. Джулия хочет заплатить, Барри отбирает счет и бросает на стол собственную кредитку.

– Спасибо, Барри.

Он протягивает руку над столом и берет ее ладонь, отметив, как в глазах у нее вспыхивает удивление этим ласковым жестом.

– Я должен тебе кое-что сказать, Джулия.

Он смотрит на Гудзон. С воды веет прохладный ветерок, но солнце ласково пригревает плечи – приятный контраст. По реке вверх и вниз движутся прогулочные катера с туристами. С шоссе доносится неумолчный гул машин. В небе перекрещиваются тающие следы множества самолетов.

– Я долго был зол на тебя.

– Знаю, – отвечает она.

– Я думал, ты меня бросила из-за Меган.

– Возможно. Я и сама не знаю. Мне было так тяжко, что я просто не могла дышать с тобой одним воздухом.

Барри качает головой:

– Думаю, если бы нам удалось вернуться в те дни, когда Меган была жива, и каким-то чудом предотвратить беду, наши пути все равно бы разошлись. Думаю, нам было суждено прожить вместе лишь какое-то время. Наверное, смерть Меган сделала его короче, но, даже останься она жива, сегодня мы все равно бы разошлись.

– Ты правда так считаешь?

– Да, и хочу попросить прощения за то, что злился. За то, что только сейчас это понял. У нас с тобой было столько радостных моментов, но я долгое время не мог этого оценить. И, оглядываясь назад, чувствовал лишь обиду. Вот что я хотел тебе сказать: даже будь такое в моих силах, я не стал бы ничего менять. Я благодарен за то, что ты вошла тогда в мою жизнь. За то время, что мы были вместе. За Меган и за то, что она родилась у нас. И не могла родиться ни у каких других родителей. Я не хотел бы изменить ни секунды из нашего прошлого.

Джулия вытирает слезинку:

– Все эти годы я думала, что ты жалеешь о нашей встрече. И винишь меня за то, что я разрушила твою жизнь.

– Нет. Просто мне было больно.

Она сжимает его ладонь:

– Очень жаль, Барри, что мы не созданы друг для друга. В этом ты прав. Прости меня за все.

Барри

5 ноября 2018 г.

Квартира находится на третьем этаже бывшего склада в прибрежном районе Сан-Франциско – когда-то здесь были верфи.

Барри паркует арендованную машину в трех кварталах от здания и идет ко входу пешком.

Туман такой плотный, что силуэт города кажется размытым, все здания словно загрунтованы серым, а уличные фонари совсем растворились, превратившись в эфирные светящиеся шары. Все это неприятно напоминает цветовую палитру мертвого воспоминания, зато обеспечивает определенную анонимность.

Дверь подъезда открывается, оттуда выходит нарядившаяся для вечера женщина. Барри проскальзывает мимо нее в вестибюль, преодолевает два пролета лестницы и идет по длинному коридору к двери с табличкой «7».

Постучав в дверь, он прислушивается.

Никто не отвечает.

Он стучит еще, сильней, через секунду сквозь дверь просачивается вежливый мужской голос:

– Кто там?

– Детектив Саттон. – Отступив на шаг, Барри подносит жетон к дверному глазку. – Мне необходимо с вами побеседовать.

– О чем?

– Откройте дверь, будьте так добры.

Проходит пять секунд.

Не откроет, думает Барри.

Спрятав жетон, он отступает еще на шаг, примериваясь, чтобы выбить замок ногой, в этот момент с той стороны звенит цепочка, слышно, как поворачивается замок.

На пороге стоит Маркус Слейд.

– Чем могу помочь? – спрашивает он.

Барри молча шагает мимо него и оказывается в небольшой, неряшливо обставленной квартирке с огромным окном, выходящим на старую верфь и дальше, на залив и светящиеся вдали огни Окленда.

– Красиво тут у вас, – говорит он.

Слейд закрывает дверь у него за спиной.

Барри подходит к кухонному столику, на котором лежит спортивный альманах за девяностые годы, а возле него – толстенный том, озаглавленный «Диаграммы курсов акций за последние 35 лет».

– Любите почитать на ночь что-нибудь развлекательное? – осведомляется он.

Слейд нервничает и явно не рад визиту. Руки он засунул глубоко в карманы зеленого вязаного джемпера на пуговицах, а глазами стреляет в разные стороны, время от времени моргая.

– Кто вы по профессии, мистер Слейд?

– Я работаю в «Ион Индастриз».

– Кем?

– В научном отделе. Ассистентом у одного из ведущих исследователей фирмы.

– И чем же вы там занимаетесь? – интересуется Барри, перелистывая пачку страниц, распечатанных из Интернета, – «Выигрышные лотерейные номера: историческое распределение по штатам».

Слейд подходит к столу и выдергивает бумаги у него из рук.

– Относительно нашей работы мы давали подписку о неразглашении. Что вас ко мне привело, детектив Саттон?

– Я расследую убийство.

Слейд резко выпрямляется:

– Кто убит?

– Убийство не совсем обычное. – Барри смотрит Слейду прямо в глаза. – Оно еще не произошло.

– Я не понимаю.

– Убийство, из-за которого я здесь, должно случиться сегодня вечером, но позднее.

Слейд сглатывает слюну, моргает.

– Я-то тут при чем?

– Оно случится у вас на работе, жертву зовут Хелена Смит. Это ведь ваша начальница, так?

– Да.

– Кроме того, это женщина, которую я люблю.

Слейд стоит напротив Барри, вытаращив глаза, между ними – кухонный стол. Барри указывает на книги.

– Значит, запоминаете? Понятно, с собой-то их не возьмешь.

Слейд открывает рот, чтобы что-то сказать, и снова его закрывает. Потом все же говорит:

– Я требую, чтобы вы покинули мою квартиру.

– К слову, все сработает.

– Понятия не имею, о чем вы сейчас…

Страницы: «« « ... 1415161718192021 » »»