Эрагон. Брисингр Паолини Кристофер
Эрагон оглядел всех троих по очереди. Сперва Рорана, серьезного и решительного, уже внутренне готового к боевым схваткам; потом Катрину, сильно встревоженную, но очень старающуюся это скрыть; и, наконец, Сапфиру, из ноздрей которой уже выплескивались язычки пламени.
– Итак, мы все отправляемся в разные стороны, – заключил Эрагон, но так и не произнес вслух того, что буквально висело в воздухе: возможно, они уже никогда не увидят друг друга живыми.
Схватив Эрагона за плечи, Роран притянул его к себе и крепко обнял. Потом отпустил и посмотрел ему прямо в глаза:
– Береги спину, брат. Гальбаторикс не единственный, кто не прочь воткнуть тебе нож под ребра!
– Ты тоже будь поосторожнее. А если тебе встретится маг или колдун, лучше сразу беги от него прочь. Защитные чары, которыми я тебя окружил, на таком расстоянии долго не продержатся.
Катрина тоже обняла Эрагона и шепнула ему:
– Не задерживайся там слишком долго.
– Хорошо.
Потом Роран и Катрина подошли к Сапфире и погладили ее по длинной хищной морде. В ответ дракониха что-то пропела низким басом; этот звук исходил откуда-то из глубин гортани, так что вся ее грудь завибрировала.
«Помни, Роран, – сказала ему она, – главное, не допускать ошибок и не оставлять своих врагов в живых. А ты, Катрина, не мучайся тем, чего ты изменить не в силах. Это только усугубит твою печаль». И, шурша складками кожи и чешуей, Сапфира раскрыла крылья и обняла ими Рорана, Катрину и Эрагона, как бы спрятав их на несколько минут от всего мира.
Затем она убрала крылья за спину, Роран и Катрина отступили в сторону, а Эрагон взобрался в седло и помахал новобрачным рукой, чувствуя в горле колючий комок. Он все еще продолжал махать им, когда Сапфира взвилась высоко в поднебесье, и, стряхнув с ресниц слезы, чуть откинулся в седле, глядя в небесную синеву.
«Ну что, теперь подзаправимся на дорожку?» – спросила Сапфира.
«Ага».
Сапфира взмыла еще выше, поднявшись на несколько сотен футов, а потом повернула к юго-западной части лагеря, где в воздух поднимались столбы дыма от нескольких очагов, на которых готовилась пища. Сильный порыв ветра качнул ее, когда она спланировала вниз, на свободный кусок земли между двумя длинными навесами, длиной по пятьдесят футов каждый. Все давно позавтракали, так что под навесами не было ни души, и Сапфира с громким шумом приземлилась прямо между ними.
Эрагон слез и поспешно пошел к очагам, где хлопотали повара. Сапфира двинулась следом. Здесь возилось множество людей: одни следили за огнем в очагах, другие разделывали мясо, третьи месили тесто и разбивали в него яйца, четвертые что-то варили в железных котелках и кастрюлях, пятые отскребали засохшие остатки пищи и копоть от горшков и сковородок. Здесь было неимоверное количество самой разнообразной работы, и вся она имела одну-единственную цель: накормить огромную армию варденов. Ни один из этих людей даже не взглянул в сторону Эрагона и Сапфиры, продолжая заниматься своим делом. Да и какой интерес представляли для них какой-то дракон и Всадник в сравнении с неимоверными потребностями того прожорливого чудовища с тысячами ртов, чей голод они всячески старались утолить?
Толстяк с черной, коротко подстриженной бородой, в которой мелькала заметная проседь, все же подбежал к Эрагону и Сапфире и поклонился им. Он был такого маленького роста, что вполне мог сойти за гнома.
– Меня зовут Куот Мерринсон. Чем могу служить? Если ты голоден, Губитель Шейдов, то у нас как раз хлеб испекся. – И он мотнул головой в сторону двойного ряда свежих караваев, разложенных на ближайшем столе.
– Спасибо, я с удовольствием возьму пол-хлеба, если можно, – сказал Эрагон. – Однако голоден вовсе не я, а Сапфира. Ей бы надо поесть, а у нас совсем нет времени, и поохотиться, как обычно, она не успеет.
Куот бросил взгляд на огромную дракониху и несколько побледнел:
– А сколько ей нужно? Я что хочу спросить: ты обычно сколько зараз съедаешь, Сапфира? Можно прямо сейчас предложить тебе шесть жареных воловьих боков, а еще шесть будут готовы минут через пятнадцать. Этого тебе хватит или?.. – Его кадык судорожно дернулся.
Сапфира издала тихий, журчащий звук, от которого Куот как-то странно икнул и отпрыгнул назад.
– Она предпочла бы живую дичь, если можно, – вежливо заметил Эрагон.
– Можно ли? – фальцетом переспросил Куот. – Да-да, конечно можно! – Он покивал, тиская край фартука грязными жирными руками. – Это очень даже легко устроить, Губитель Шейдов. Стало быть, и стол короля Оррина тогда не окажется нынче пустым.
«И еще бочонок меду», – добавила Сапфира, обращаясь к Эрагону.
У Куота чуть глаза из орбит не выскочили, когда Эрагон повторил вслух просьбу Сапфиры.
– Я… я боюсь, что гномы купили большую часть наших запасов м-м-меда. Осталось всего несколько бочонков, и они все предназначены для королевского стола. – И он весь затрясся, когда из ноздрей Сапфиры вырвались языки пламени в четыре фута длиной и выжгли перед ним всю траву. От устоявших обугленных стебельков потянулись вверх крутящиеся струйки дыма. – Х-х-хорошо, я… я сейчас принесу бочонок, прямо сейчас… С-с-следуйте за м-м-мной, я отведу вас к загону, и вы сможете выбрать любое животное, какое вам понравится.
Огибая костры, очаги и столы, обходя многочисленную армию поваров, Куот привел их к разгороженному на большие участки деревянному загону, где содержались свиньи, рогатый скот, гуси, козы, овцы, кролики и несколько диких оленей, которых отловили фуражиры, выбираясь за продовольствием в леса и поля близ лагеря варденов. Рядом с загоном располагались птичники, где было полно кур, уток, голубей, куропаток, перепелов и прочих пернатых. Их кудахтанье, чириканье и воркование создавали такую жуткую какофонию, что Эрагон даже скрипнул зубами от неудовольствия. Чтобы избежать опасности быть буквально раздавленным малоприятными мыслями и ощущениями пойманного в загон множества живых существ, он тут же закрыл свою душу для всех, кроме Сапфиры.
Они остановились футах в ста от загона, чтобы приближение Сапфиры не вызвало чрезмерной паники среди животных и птиц, и Куот, нервно потирая руки, спросил у нее:
– Ну что, из этого тебе что-нибудь подходит?
Сапфира обозрела весь загон, понюхала воздух и сообщила Эрагону:
«Какая жалкая дичь! Да и не так уж я голодна, знаешь ли. Я же охотилась позавчера и еще не успела до конца переварить кости того оленя, которого тогда съела».
«Но ты же еще растешь, и, надо сказать, довольно быстро. Лишний кусок мяса тебе явно не повредит».
«Едва ли, если он придется мне не по вкусу».
«Тогда прихвати что-то небольшое. Свинью, к примеру».
«Ну, это вряд ли спасет положение… Нет. Я, пожалуй, возьму все же вон ту корову».
И Эрагон, получив от Сапфиры мысленное изображение коровы среднего размера с белыми пятнами на левом боку, указал на животное Куоту.
Тот сразу что-то крикнул скотникам, слонявшимся возле загона. Двое из них отогнали корову от остальных животных, прихватили ее веревочной петлей за шею и подтащили упирающееся животное к Сапфире. Шагах в тридцати от драконихи корова заартачилась, уперлась и в полном ужасе замычала, пытаясь вырваться из петли и убежать. Но ей это не удалось. Сапфира присела и одним прыжком преодолела разделявшее их расстояние. Те двое скотников, что притащили корову, бросились в разные стороны, когда Сапфира разинула пасть и ударила корову в бок, сбив несчастное животное с ног и прижав его к земле растопыренной лапой. Корова успела еще издать жалкое, испуганное мычание, но челюсти Сапфиры уже сомкнулись у нее на глотке. Резко мотнув головой, дракониха перекусила корове хребет.
Потом замерла на секунду, низко наклонилась к поверженной жертве и выжидающе повернулась к Эрагону.
Прикрыв глаза, Эрагон мысленно коснулся сознания коровы. Оно уже уходило во тьму, но тело еще было живо, мышцы напрягались и дрожали в последних конвульсиях. Душу Эрагона переполняло отвращение к тому, что сейчас должно произойти, но он отогнал это чувство, положил руку на пояс Белота Мудрого и перенес всю оставшуюся в туше коровы энергию в те двенадцать алмазов, что были зашиты в поясе. Это заняло всего несколько секунд.
Потом он кивнул Сапфире:
«Я закончил».
Эрагон поблагодарил за помощь скотников, и они ушли, оставив их с Сапфирой вдвоем.
Пока Сапфира насыщалась, Эрагон присел, опершись спиной о бочку с медом и наблюдая за поварами и поварятами. Всякий раз, когда кто-то из них обезглавливал очередного цыпленка, перерезал горло свинье или какому-то другому животному, он переводил энергию умирающей жертвы в пояс Белота Мудрого. Это было малоприятное занятие, потому что несчастные твари по большей части все же ощущали его прикосновение к их сознанию, и чудовищный вихрь страха, недоумения и боли тут же охватывал душу Эрагона, так что, казалось, сердце вот-вот выскочит из груди. Он весь покрылся испариной; пот стекал у него по вискам, попадая в глаза. К тому же Эрагона просто раздирало желание помочь каждому страдающему животному, спасти его, оживить. Но он понимал: таково уж их предназначение – умереть, чтобы спасти варденов от голодной смерти. В последних боях и стычках он растратил большую часть хранившейся в поясе Белота Мудрого энергии и теперь хотел восполнить ее запас, прежде чем пуститься в долгое и, весьма вероятно, опасное путешествие. Если бы Насуада разрешила ему оставаться с варденами еще хотя бы неделю, он успел бы наполнить алмазы энергией собственного тела, и у него еще осталось бы время на восстановление сил, прежде чем отправиться в Фартхен Дур. Но за остававшиеся в его распоряжении несколько часов он эту задачу выполнить был просто не в состоянии. Даже если бы все это время он пролежал в постели, он все равно не успел бы запасти такое количество энергии, какое сумел забрать у забитых поварами животных.
Алмазы в поясе Белота Мудрого, казалось, могли вобрать в себя почти неограниченное количество магической энергии, и Эрагон решил прекратить этот процесс; он чувствовал, что больше не в силах выносить смертные муки убиваемых животных. Дрожа всем телом, мокрый от пота с головы до ног, он нагнулся вперед, встал на четвереньки и не поднимал глаз от земли, пытаясь унять тошноту. В сознании проплывали то ли воспоминания, то ли видения: Сапфира, летящая над озером Леона с ним на спине; то, как они ныряют в прозрачную ледяную воду и мимо них вверх проносится рой сверкающих пузырьков воздуха; то, какая радость охватывала их обоих, когда они вместе летали, плавали, ныряли, играли…
Наконец дыхание Эрагона успокоилось; он поднял глаза на Сапфиру, которая как раз дожевывала коровью голову, улыбнулся ей и мысленно поблагодарил за помощь.
«Ну, можно отправляться», – сказал Эрагон, и Сапфира предложила:
«Возьми у меня часть сил. Они тебе пригодятся».
«Не нужно».
«Нет, возьми! Я настаиваю».
«Я тоже настаиваю. Разве я могу оставить тебя без сил? А если снова бой? Если Муртаг и Торн атакуют варденов уже сегодня? Нам обоим следует в любой момент быть готовыми к битве. И кстати, тебе, скорее всего, будет угрожать большая опасность, чем мне, потому что Гальбаторикс и вообще все в Империи будут считать, что я по-прежнему с тобой».
«Да, но ты-то будешь там один в этих диких краях. А разве можно рассчитывать на помощь какого-то кулла?»
«Я точно так же привык к диким краям, как и ты. И меня вовсе не пугает пребывание вдали от цивилизации. Что же до этого кулла, то мне, конечно, вряд ли удастся победить его в рукопашной, но мои защитные чары, надеюсь, уберегут меня от любого предательства… У меня вполне хватает сил, Сапфира. Так что тебе вовсе не нужно со мной делиться».
Она смотрела на Эрагона, словно обдумывая его слова, потом подняла лапу и стала слизывать с нее кровь.
«Ладно, пусть так. – Уголки ее пасти приподнялись как бы в усмешке. Опустив лапу, она добавила: – Будь добр, подкати этот бочонок поближе».
Крякнув, Эрагон выполнил ее просьбу. Сапфира когтем пробила две дырки в крышке бочонка, и оттуда сразу пахнуло сладким ароматом яблочного меда. Выгнув шею, так что голова оказалась как раз над бочонком, она зажала его в своих огромных челюстях и, подняв голову вверх, с глухим журчанием вылила его содержимое себе в глотку. Мотнув головой, она отшвырнула пустой бочонок так, что один из его железных обручей соскочил и с грохотом откатился на несколько шагов в сторону. Вдруг верхняя губа Сапфиры приподнялась, она замотала головой, судорожно вдохнула и так сильно чихнула, что ударилась носом о землю. При этом из пасти и ноздрей у нее вырвались снопы пламени.
Эрагон охнул от неожиданности и отскочил в сторону, сбивая пламя со вспыхнувшей одежды. Правую сторону лица ему успело здорово опалить.
«Сапфира, поосторожней!» – воскликнул он.
«Извини. – Она опустила голову и потерлась испачканным пылью носом о переднюю лапу. – Это от меда. Щекотно».
«Пора бы научиться вести себя», – проворчал Эрагон, забираясь к ней на спину.
Еще раз почесав морду о переднюю лапу, Сапфира высоко подпрыгнула, расправила крылья и, взлетев над лагерем варденов, перенесла Эрагона обратно к его палатке. Некоторое время они молчали, думая каждый о своем.
Потом Сапфира моргнула, и Эрагону даже показалось, что глаза ее блестят как-то больше обычного.
«Это просто испытание, – сказала она. – И если мы его выдержим, то станем еще сильнее – непобедимые дракон и Всадник».
«Ты права. Нам надо научиться действовать и поодиночке, когда нужно, иначе мы вечно будем оказываться в невыгодном положении».
«Это верно. – Сапфира задумчиво поскребла когтями по земле. – Но это не помогает унять мою печаль. – По телу ее пробежала дрожь, и она чуть шевельнула крыльями. – Пусть ветер у тебя всегда будет попутным, маленький брат! И пусть солнце всегда светит тебе в спину. Счастливого тебе пути и легкого возвращения!»
«Прощай», – ответил он.
Эрагон чувствовал, что если он не расстанется с нею прямо сейчас, то не расстанется никогда, а потому он резко повернулся и, не оглядываясь, нырнул в темную палатку, тут же сам разорвав мысленную связь между ними, что уже давно стала неотъемлемой частью его существа, его сердцевиной. Очень скоро они окажутся так далеко друг от друга, что в любом случае уже не смогут вести мысленные беседы, и Эрагону не хотелось продлевать это мучительное расставание с самым близким для него существом. Он немного постоял на месте, сжимая рукоять своего меча и чуть покачиваясь, словно у него кружилась голова. Его уже начинало охватывать мрачное, болезненное чувство одиночества; он ощущал себя маленьким, брошенным всеми ребенком, лишившись уютного общества Сапфиры и мысленной связи с нею. «Ничего, – думал он, – такое уже случалось и раньше, так что я справлюсь, мы справимся». И он, сделав над собой усилие, расправил плечи и поднял голову.
Потом он вытащил из-под койки ранец, который сделал себе по дороге из Хелгринда, и уложил в него резную деревянную трубку, завернутую в кусок материи. В ней хранился свиток с поэмой, которую он сочинил в честь Агэти Блёдрен, а Оромис потом переписал своим каллиграфическим почерком. Потом Эрагон сунул в ранец флягу с волшебным эльфийским напитком и маленькую шкатулку из мыльного камня, полную нальгаска, смеси пчелиного воска с ореховым маслом, – это тоже были подарки Оромиса. За ними последовала толстенная книга «Домиа абр Вирда» – подарок Джоада. Эрагон положил в ранец и точильный камень, и оселок для правки клинка, и, после некоторого колебания, свои замечательные доспехи, каждая часть которых была завернута в отдельную тряпицу. Если уж возникнет необходимость драться, решил он, пусть уж лучше эти латы будут со мной; ничего страшного, даже если придется тащить все это без надобности до самого Фартхен Дура. Книгу и свиток он взял с собой, потому что за время своих долгих путешествий окончательно пришел к выводу, что если не хочешь потерять вещи, которыми особенно дорожишь, так лучше всегда носить их при себе, куда бы ты ни направлялся.
Из одежды Эрагон прихватил с собой только пару перчаток, которые засунул в шлем, да еще теплый шерстяной плащ на случай ночных холодов. Все остальное он оставил в палатке, засунув в седельные сумки, которые обычно крепил к седлу Сапфиры. «Раз уж я и впрямь стал членом клана Дургримст Ингеитум, – решил он, – то они меня и оденут соответствующим образом, когда я прибуду к ним в крепость Бреган».
Затянув ремни ранца, он уложил поверх него свой лук со снятой тетивой и колчан со стрелами и покрепче их привязал. Он хотел было закрепить там и меч, но понял, что меч при любом наклоне может выпасть из ножен, и прикрепил его плашмя к задней стенке ранца, причем таким образом, чтобы рукоять торчала вверх над его правым плечом и ему легко было бы до нее дотянуться в случае необходимости.
Забросив ранец за спину, Эрагон устранил мысленный барьер в своем сознании и сразу ощутил, как бурлит магическая энергия в его теле и в двенадцати бриллиантах, зашитых в пояс Белота Мудрого. Купаясь в этом потоке энергии, он пробормотал заклинание, которым раньше пользовался всего один раз: оно как бы изгибало лучи света и окутывало ими его, превращая для других в невидимку. По всему телу, разумеется, тут же разлилась слабость, стоило ему произнести это заклятье.
Глянув вниз, Эрагон даже испытал некоторое замешательство, не увидев там собственного тела и ног – казалось, он смотрит как бы сквозь них, – однако он ясно видел на земле отпечатки собственных ступней. «Ладно, – подумал он, – теперь самое трудное».
Подойдя к задней стенке шатра, он прорезал ее своим охотничьим ножом и выбрался сквозь прорезь наружу. Там его уже ждал Блёдхгарм, гладкий и ловкий, точно сильный, хорошо откормленный кот. Эльф слегка поклонился, тихо промолвил: «Я приветствую тебя, Губитель Шейдов!» – и тут же занялся заделыванием прорези в стене палатки, для чего ему хватило нескольких слов древнего языка.
Эрагон осторожно двинулся меж палатками, стараясь ступать неслышно, а когда ему кто-то встречался, тут же сворачивал, прятался и замирал, надеясь, что этот человек не заметит ни его следов, ни примятой травы. Про себя он проклинал пересохшую землю – несмотря на всю осторожность, сапоги его все равно поднимали прямо-таки клубы пыли. К собственному удивлению, став невидимкой, Эрагон почти утратил чувство равновесия и, не видя ни собственных рук, ни ног, все время ошибался, определяя расстояние, и налетал на разные предметы, словно перебрал крепкого эля.
Но, несмотря на столь неуверенную походку, он все же достаточно быстро и никем не замеченный добрался до границы лагеря. Остановившись возле бочки для сбора дождевой воды и спрятав ноги, по-прежнему оставлявшие следы на земле, в густой тени, он внимательно осмотрел земляной вал, ров и частокол, которыми была укреплена восточная граница лагеря варденов. Если бы кто-то попытался незаметно проникнуть в лагерь, его, по всей видимости, сразу же и обнаружили бы, даже если бы он был невидимым: валы и брустверы патрулировало множество часовых, так что следы нарушителя границы они заметили бы мгновенно. Однако все эти укрепления были предназначены прежде всего для отражения атаки неприятеля, а вовсе не для того, чтобы служить тюремной стеной для обитателей лагеря, и выбраться наружу было гораздо легче и проще, да за этим, похоже, никто особенно и не следил.
Эрагон дождался, пока двое ближайших часовых повернутся к нему спиной, бросился вперед и в несколько секунд преодолел расстояние, отделявшее дождевую бочку от внутреннего склона оборонительного вала. Он взобрался на него так быстро, что почувствовал себя камнем, скачущим по поверхности воды, оставляя за собой круги. На вершине вала он покрепче уперся ногами в землю, взмахнул руками и прыгнул, стараясь разом преодолеть ряды острых кольев.
Всего три удара сердца – и он успешно приземлился, сильно ударившись ногами о землю.
Едва восстановив равновесие, Эрагон, прижавшись к земле, надолго задержал дыхание. Один из часовых остановился, как видно что-то заподозрив, но, не обнаружив ничего необычного, через секунду возобновил свое хождение. Эрагон перевел дыхание, прошептал:
«Дю делои лунаэа», – и тут же увидел, как заклинание сметает с поверхности вала следы его сапог.
По-прежнему невидимый, он поднялся на ноги и побежал прочь от лагеря, стараясь ступать только там, где росла трава, чтобы как можно меньше поднимать пыли. Чем сильнее он удалялся от лагеря и часовых, тем быстрее бежал, пока не достиг скорости лошади, скачущей галопом.
Почти час спустя Эрагон танцующим шагом спустился по крутому склону узкой лощины, которую дожди и ветры пробили в заросшей травой равнине. По дну ее сочился узенький ручеек, заросший камышом и рогозом. Эрагон двинулся по течению ручья, стараясь держаться подальше от мягкой и влажной земли у кромки воды – ему совсем не хотелось оставлять здесь следов своего пребывания, – и наконец достиг берега небольшого пруда, в который и впадал этот ручей. Там он увидел огромного кулла с бочкообразной грудью, сидевшего на валуне.
Когда Эрагон пробирался сквозь заросли рогоза, кулл, услышав шуршание листьев, насторожился и повернул в сторону Эрагона свою огромную рогатую башку, старательно нюхая воздух. Это был сам Нар Гарцвог, предводитель ургалов, которые теперь пребывали в союзе с варденами.
– Это ты! – воскликнул Эрагон и снова стал видимым.
– Приветствую тебя, Огненный Меч, – пророкотал Гарцвог. Дернувшись вверх всем своим гигантским телом, он встал во весь рост – восемь с половиной футов! – и его обтянутые серой кожей мышцы заиграли в лучах полуденного солнца.
– И я приветствую тебя, великолепный Нар Гарцвог, – ответил Эрагон. И в некотором замешательстве спросил: – А с кем же остались твои рогачи? Кто поведет их в бой, если ты, их командир, отправишься со мной?
– Скагреж поведет, мой кровный брат. Он, правда, не кулл, но рога у него достаточно длинные, да и шея мощная. Он отличный воин; он справится.
– Понятно… Но почему все-таки именно ты вызвался пойти со мной?
Ургал задрал вверх свою мощную квадратную челюсть:
– Ты – наш Огненный Меч. Ты не должен погибнуть, иначе ургралгра, или ургалы, как вы, люди, нас называете, так и не сумеют отомстить Гальбаториксу, и вся наша раса погибнет. Вот поэтому я и побегу с тобой. Я хорошо бегаю. И я один из лучших наших бойцов. Я победил, в одиночку выйдя против сорока двух рогачей!
Эрагон кивнул, вполне довольный таким оборотом дел. Из всех ургалов он больше всего доверял именно Гарцвогу, поскольку успел прочесть его мысли еще перед битвой на Пылающих Равнинах и выяснил, что кулл абсолютно честен по отношению к варденам – конечно, по меркам своей расы – и на него можно положиться. «Разумеется, лишь до того момента, пока он не решит, что честь его требует вызвать меня на поединок. Ничего, я постараюсь не давать ему для этого повода», – решил Эрагон.
– Я очень рад, Нар Гарцвог, – сказал он, потуже затягивая ремни своего ранца, – что мы побежим вместе. Такого путешествия еще никогда не бывало в истории наших народов.
Гарцвог фыркнул:
– Что ж, побежим, Огненный Меч!
Они одновременно повернулись лицом к востоку, к Беорским горам, и ринулись вперед. Эрагон бежал легко и быстро, Гарцвог двигался тяжелыми прыжками, каждым из них покрывая два шага Эрагона, и не отставал. Земля дрожала от его тяжкой поступи. А на горизонте уже собирались тяжелые тучи, обещая грозу и сильный ливень; кружившиеся в вышине ястребы пронзительно пищали, охотясь за своими жертвами.
Через холмы и горы
Эрагон и Нар Гарцвог бежали весь остаток дня, потом всю ночь и весь следующий день, останавливаясь только для того, чтобы утолить жажду или справить нужду.
К концу второго дня Гарцвог наконец заявил:
– Огненный Меч, мне нужно поесть и поспать.
Эрагон, тяжело дыша, присел на первый же пенек, оказавшийся рядом, и молча кивнул. Ему не хотелось признаваться, что и он совершенно выдохся и не меньше кулла был голоден. Уже довольно скоро после того, как они начали свой бег, он убедился, что если первые пять миль он и смог бы пробежать быстрее Гарцвога, то дальше это было бы уже затруднительно, ибо выносливость кулла, пожалуй, существенно превосходила его собственную.
– Хорошо, давай я тебе помогу. Я готов, например, отправиться на охоту, – предложил он.
– В этом нет нужды. Разведи большой костер, а я добуду нам еды.
– Ладно.
Гарцвог направился к густому буковому лесу чуть севернее того места, где они остановились, а Эрагон развязал ремень, крепивший ранец к поясу, и со вздохом облегчения сбросил свою ношу на землю рядом с пеньком.
– Проклятые доспехи! – пробормотал он. Даже в пределах Империи он никогда не бегал на такие расстояния, да еще и с грузом за плечами, так что перед этим походом не сообразил, насколько это будет тяжело. Ноги болели, спина болела, а когда он попытался присесть на корточки, колени отказались сгибаться.
Превозмогая боль, Эрагон принялся собирать сухую траву и валежник для костра, а затем разжег его на сухом каменистом клочке земли.
Они с Гарцвогом находились сейчас к востоку от южной оконечности озера Тюдостен. Почва здесь была влажная, покрытая буйной растительностью; трава достигала в высоту шести футов, и в этих зарослях бродили стада оленей, газели и дикие быки с черными спинами и широко расставленными рогами, загнутыми назад. Своим плодородием и богатством всевозможной растительности и живности земли эти были обязаны Беорским горам: над ними формировались мощные облака, которые затем, уплывая отсюда, орошали дождями окрестные равнины, в противном случае они могли бы стать столь же сухими и безжизненными, как пустыня Хадарак.
Хотя они пробежали уже много лиг, Эрагон был недоволен скоростью их продвижения. Пробираясь от реки Джиет к озеру Тюдостен, они потеряли несколько часов, потому что приходилось постоянно прятаться и совершать обходные маневры, дабы избежать обнаружения. Теперь, когда озеро Тюдостен осталось позади, Эрагон рассчитывал, что им удастся двигаться быстрее. «К сожалению, Насуада не предусмотрела подобной задержки, – думал он. – Она решила, что я запросто, одним махом добегу до Фартхен Дура». Отшвырнув в сторону сломанную ветку, мешавшую проходу, Эрагон продолжал собирать хворост, но все время что-то недовольно бурчал себе под нос.
Когда час спустя кулл вернулся с охоты, Эрагон уже развел огромный костер и теперь сидел перед ним, глядя в пламя и борясь с неотвязным желанием лечь и уснуть; этого ему сейчас хотелось больше всего. Он с трудом поднял голову и посмотрел на Гарцвога; шея у него аж скрипнула от усилия.
Кулл тащил под мышкой тушу жирной оленихи с такой легкостью, словно она весила не больше мешка с тряпьем. Зажав голову оленихи в развилке толстого сука ярдах в двадцати от костра, он вытащил нож и принялся ловко разделывать тушу.
Эрагон встал на ноги, чувствуя, что все его суставы словно закостенели, и подошел к Гарцвогу.
– Как ты ее убил? – спросил он.
– Из пращи, – пророкотал в ответ кулл.
– Хочешь зажарить мясо на вертеле? Или ургалы едят его сырым?
Гарцвог повернулся к Эрагону, искоса глянув на него сквозь свой закрученный в кольцо рог. Глубоко посаженный желтый глаз кулла загадочно поблескивал.
– Мы ж не звери, Огненный Меч!
– А я этого и не говорил.
Ургал только крякнул и вернулся к своему занятию.
– Это займет слишком много времени, если оленину жарить на вертеле, – заметил Эрагон.
– Я собирался приготовить что-то вроде рагу, а остальное потом можно поджарить на раскаленных камнях.
– Рагу? Но как? У нас ведь даже котелка нет.
Наклонившись, Гарцвог соскреб с руки грязь и достал из поясной сумки нечто, сложенное квадратом. Он кинул этот странный предмет Эрагону, и тот попытался схватить его на лету, но так устал, что промахнулся, и предмет упал на землю. Выглядел он как очень большой лист пергамента. Эрагон поднял его, «лист» раскрылся, и стало видно, что это нечто вроде плоского мешка, фута полтора шириной и фута три в длину. Край его был усилен полосой толстой кожи с нашитыми на нее металлическими кольцами. Эрагон перевернул мешок и внимательно осмотрел его со всех сторон, пораженный полным отсутствием каких-либо швов и тем, насколько он мягкий.
– Что это? – спросил он.
– Желудок пещерного медведя. Я убил его в тот год, когда у меня впервые выросли рога. Этот мешок надо подвесить на палке или опустить в яму и наполнить водой, а потом кидать в воду раскаленные камни. Камни нагреют воду, и можно будет приготовить рагу. Это вкусно, можешь не сомневаться.
– А камни не прожгут мешок насквозь?
– Ну, пока что не прожгли.
– Он что, заколдованный?
– Нет, никакой магии. Просто он очень прочный.
Гарцвог резко выдохнул, ухватил оленя за задние ноги и одним рывком разломил тушу надвое. Грудину он разрубил ножом.
– Это, видимо, был очень крупный медведь, – заметил Эрагон, продолжая разглядывать бывший желудок зверя.
Гарцвог глухо хохотнул:
– Крупнее, чем я сейчас, Губитель Шейдов.
– Ты что же, и его убил камнем, пущенным из пращи?
– Нет, его я задушил. Собственными руками. Тем, кто достиг возраста мужчины, не положено иметь никакого оружия, чтоб доказать свое умение и мужество. – Гарцвог немного помолчал, продолжая быстро и ловко работать ножом, потом прибавил: – Впрочем, многие ургалы даже не пытаются убить пещерного медведя. Охотятся на волков или горных козлов. Вот поэтому я и стал боевым вождем, а другие не стали.
Эрагон оставил его разделывать мясо, а сам вернулся костру. Выкопал рядом с ним яму, уложил в ней желудок медведя, просунул подходящие палки сквозь металлические кольца и закрепил их на земле. Затем набрал с дюжину камней размером с яблоко и бросил их в костер. Дожидаясь, пока камни раскалятся, он с помощью магии наполнил желудок на две трети водой и соорудил из побегов ивы нечто вроде щипцов, связав их куском сыромятного ремешка.
Когда камни раскалились докрасна, он крикнул:
– Камни готовы!
– Кидай их в воду!
Эрагон импровизированными щипцами достал камень из огня и опустил его в мешок. Вода тут же забурлила, исходя паром. Он опустил в воду еще два камня, и вода закипела.
Гарцвог бросил в кипящую воду две пригоршни нарезанного кусочками мяса, затем добавил в варево добрую щепоть соли из висевшей на поясе сумки и несколько побегов розмарина, тимьяна и другой дикой зелени, которые собрал, пока охотился. Потом нашел плоский обломок глинистого сланца и поставил его ребром в огонь. Когда камень нагрелся, он поджарил на нем несколько полосок мяса.
Пока готовилась еда, Эрагон и Гарцвог вырезали себе ложки из древесины того пенька, возле которого Эрагон бросил свой ранец.
Эрагону так хотелось есть, что, казалось, рагу готовится слишком долго, но уже через несколько минут мясо было готово, и они с Гарцвогом жадно набросились на еду, клацая зубами, точно оголодавшие волки. Эрагон проглотил вдвое больше того, что, как ему казалось, мог бы съесть, а остальное умял Гарцвог, и уж этой-то порции точно хватило бы на шестерых.
После чего Эрагон откинулся назад и, опираясь на локти, стал смотреть на пляшущих возле костра светлячков, прилетевших из букового леса и выписывавших в воздухе самые невероятные узоры. На пурпурно-лиловом небосклоне уже засверкали первые звезды.
Эрагон невидящим взором смотрел на пляшущих светлячков и думал о Сапфире; потом он вспомнил об Арье; потом о них обеих – об Арье и Сапфире. Закрыв глаза, он чувствовал, как в висках тяжело стучит кровь. Услышав резкий хруст, он вздрогнул и увидел, что Гарцвог, разломав на части берцовую кость оленихи, уселся напротив и чистит зубы обломком этой кости. Эрагон перевел взгляд ниже, на босые ноги ургала – тот снял свои сандалии еще перед едой, – и с огромным удивлением обнаружил, что у него на каждой ступне аж по семь пальцев.
– У гномов тоже по семь пальцев, как у вас, – заметил он.
Гарцвог выплюнул застрявший в зубах кусочек мяса в костер и сказал равнодушно:
– А я и не знал. Никогда не испытывал желания рассматривать ноги гнома.
– А тебе не кажется любопытным, что у гномов и ургалов по четырнадцать пальцев, а у эльфов и людей – по десять?
Гарцвог чуть раздвинул толстые губы в презрительной усмешке:
– Мы не состоим в родстве с этими безрогими горными крысами, Огненный Меч. Ну, у них по четырнадцать пальцев, и у нас по четырнадцать, так что из этого? Значит, так захотелось богам – создать нас такими при сотворении мира. Другого объяснения нет.
Эрагон кашлянул в ответ и вернулся к наблюдению за светлячками. Потом попросил:
– Поведай мне какую-нибудь вашу легенду, Гарцвог; из тех, какими особенно гордится ваша раса.
Кулл с минуту раздумывал, потом прекратил ковырять в зубах обломком кости и заговорил:
– Давным-давно жила на свете юная ургралгра по имени Магхара. И рога ее сияли, как полированный самоцвет, а густые волосы укрывали спину до самых бедер, и смеялась она так, что даже певчие птицы замирали от восторга на ветвях деревьев. Но красивой она не была. Наоборот, скорее уродливой. Ну так вот. Жил в ее селении также один рогач. Очень сильный. Он уже успел четверых убить в славном поединке и одержал победу еще над двадцатью тремя. Но хоть он уже и успел прославиться своими боевыми подвигами, пару он себе еще не выбрал, не нашел такой самки, которая стала бы матерью его детенышей. Магхара очень желала этого, но он в ее сторону даже не смотрел, считая ее уродливой. Он не замечал ни ее чудесных блестящих рогов, ни густых волос, ни звонкого смеха. И тогда Магхара, пребывая в ужасной тоске оттого, что этот герой не обращает на нее внимания, взобралась на самую высокую гору Спайна и оттуда стала взывать к великой богине Рахне, моля ее о помощи. Рахна – это наша богиня-мать, наша прародительница; это она научила нас прясть и обрабатывать землю, это она подняла над землей Беорские горы, когда пролетала над этими краями верхом на огромном драконе. И вот Рахна Золоторогая откликнулась на призывы Магхары и спросила, что ей нужно. «Сделай меня красавицей, о Великая Праматерь, сделай так, чтобы мой возлюбленный рогач счел меня достаточно привлекательной», – взмолилась Магхара. И Рахна ответила: «Тебе и не нужно быть красавицей, Магхара. У тебя блестящие рога, прекрасные длинные волосы и чудный звонкий смех. С такими достоинствами ты легко завоюешь любого рогача, который не настолько глуп, чтобы искать в самке одну лишь красоту». Но Магхара, распростершись перед богиней на земле, продолжала молить ее: «Нет, с другим рогачом я никогда не буду счастлива! Я должна заполучить именно этого. О, Великая Праматерь, прошу тебя, сделай меня красавицей!» И тогда Рахна с улыбкой спросила: «Ну а если я это сделаю, дитя мое, чем ты расплатишься со мною?» И Магхара пылко пообещала: «Я отдам тебе все, что ты захочешь».
Рахне очень понравился такой ответ, и она превратила Магхару в настоящую красавицу. И когда Магхара возвратилась в свое селение, то все поразились ее красоте, и тот рогач с радостью взял ее в свой дом, и у них родилось много детей, и они счастливо прожили семь лет. А потом Рахна явилась Магхаре и спросила: «Ну что ж, ты целых семь лет прожила со своим любимым рогачом, довольна ли ты своей жизнью? Счастлива ли ты?» И Магхара ответила: «О да! Я очень счастлива!» И тогда Рахна сказала: «Настал час твоей расплаты со мной». Она огляделась, увидела, какой у них хороший каменный дом, увидела старшего сына Магхары и сказала: «Вот этого я забираю». Магхара умоляла Золоторогую не забирать ее первенца, но Рахна была непреклонна. И тогда Магхара схватила дубинку своего мужа и ударила Рахну. Она надеялась убить богиню, но дубинка в ее руках разлетелась в щепки. А Рахна в отместку взяла да и лишила Магхару всей ее красоты, а сама улетела, прихватив с собой старшего сына Магхары. Она унесла его в свою обитель, где вместе с нею живут еще четыре ветра, и назвала его Хеграз. Она воспитала его и сделала величайшим из воинов, когда-либо попиравших землю своими ногами. А из судьбы несчастной Магхары каждому следует извлечь урок: с судьбой никогда не стоит бороться, иначе можешь потерять то, что тебе более всего дорого.
Эрагон смотрел на сияющий край рогатого месяца, только что появившегося на востоке над линией горизонта и молчал. Потом попросил:
– Расскажи мне о ваших селениях, Нар Гарцвог.
– Что ты хочешь о них узнать?
– Расскажи, что сам захочешь. Я многое узнал, когда Насуада поручила мне проверить твои мысли и мысли Кхагры и Отвека, но запомнил не так уж много – я ведь никогда этого сам не видел. И мне хочется получить какую-то целостную картину, как-то связать воедино все, что я знаю.
– Ну, я бы многое мог тебе рассказать, – пророкотал Гарцвог. В его тяжелом взгляде появилась несвойственная куллам задумчивость, и он снова принялся ковырять в зубах осколком кости. – У нас, например, есть такая традиция: мы вырезаем на бревне морду какого-нибудь горного зверя и вкапываем это бревно возле своего дома, чтобы оно отгоняло злых духов. Таких бревен может быть несколько. А иной раз кажется, что они оживают. Особенно если в наше селение входит какой-то чужак; он сразу чувствует, что глаза всех этих зверей, вырезанных из дерева, смотрят на него, следят за ним… – Осколок кости замер в пальцах ургала, потом снова заходил туда-сюда. – А над дверью каждого дома мы вешаем намну. Это полоса ткани шириной с мою вытянутую руку. Намна всегда разрисована яркими красками, и рисунки на ней рассказывают историю семьи, проживающей в этом доме. Только самым старым и самым умелым дозволяется украшать намну новыми рисунками или ткать новую намну, если старая повреждена. – Гарцвог вытащил изо рта кость и спрятал ее в ладони. – А в долгие зимние вечера те, у кого уже есть семья, трудятся все вместе над изготовлением семейного ковра. На эту работу уходит не менее пяти лет, так что к тому времени, когда ковер бывает готов, ты уже точно знаешь, правильно ли ты выбрал себе самку.
– Жаль, что я так никогда и не видел ни одного из ваших селений, – заметил Эрагон. – Они, наверное, хорошо укрыты, да?
– Они хорошо укрыты, хорошо укреплены и хорошо защищены. Немногие из тех чужаков, которым удалось увидеть наши селения, остались в живых и сумели кому-то рассказать об этом.
Пристально глянув на кулла, Эрагон спросил несколько более настороженно:
– А как это ты сподобился так здорово выучить наш язык, Гарцвог? У вас что, кто-то из людей жил в плену? Или, может, вы держите людей в качестве рабов?
Гарцвог спокойно посмотрел на него и не моргнув глазом ответил:
– У нас нет никаких рабов, Огненный Меч. Знание об этом я получил, когда проник в мысли тех людей, с которыми сражался; а потом я поделился этими знаниями с другими рогачами из моего племени.
– Ты ведь немало людей убил, верно?
– Так ведь и ты убил немало ургралгра, Огненный Меч. Именно поэтому мы и должны быть союзниками, иначе моя раса не выживет.
Эрагон скрестил руки на груди.
– Когда Бром и я выслеживали раззаков, мы проезжали через Язуак, селение на берегу реки Нинор, и видели, что все его жители убиты, а их трупы свалены в кучу на центральной площади. И сверху в эту кучу было воткнуто копье, на котором висело тельце пронзенного насквозь грудного младенца. Это было самое ужасное зрелище, какое мне когда-либо доводилось видеть. И это ургалы убили всех этих людей.
– Еще до того, как у меня появились рога, – отвечал Гарцвог, – мой отец отправился в одно из наших селений, укрытое среди западных отрогов Спайна, и взял меня с собой. И когда мы туда добрались, то обнаружили, что все жители этого селения уничтожены – их пытали, жгли огнем, а потом прирезали. Это жители Нарды, узнав о появлении в тех краях ургалов, внезапно напали на наше селение, собрав большой вооруженный отряд, и никому из наших спастись не удалось… Да, мы любим войну больше, чем все другие народы, это истинная правда, Огненный Меч, но эта любовь к войне с давних времен не раз становилась причиной нашей гибели. Наши самки не считают рогача подходящим женихом, если он не доказал своего мужества в бою и не убил, по крайней мере, троих врагов. А какое упоение испытываешь во время битвы! Какую радость! Такой радости нам не дает ничто другое на свете! Но, несмотря на страсть к подобному проявлению доблести, мы прекрасно знаем о своих недостатках и понимаем: если мы так и не сумеем перемениться, Гальбаторикс попросту перебьет нас всех до единого, особенно если ему удастся покончить и с варденами. Кстати сказать, и ты сам, и Насуада ведь тоже будете продолжать убивать ургалов, если одолеете этого предателя с языком змеи, этого Гальбаторикса. Или я неправ, Огненный Меч?
Эрагон лишь коротко кивнул в ответ.
– Вот видишь. А потому не стоит и вспоминать о прошлом, о совершенных когда-то ошибках – это не принесет добра ни вам, ни нам. Если мы так и не сумеем забыть о чудовищных преступлениях прошлого, совершенных обеими нашими расами, мира между людьми и ургралгра никогда не будет.
– А как нам, людям, нужно будет относиться к ургалам, если мы победим Гальбаторикса, Насуада выделит вам земли, о которых вы просили, а лет через двадцать ваши дети снова станут убивать и грабить, совершая «подвиги», чтобы подобрать себе достойных супругов? Если ты вспомнишь историю своего народа, Гарцвог, то поймешь: так в итоге случалось каждый раз, когда ургалы подписывали с кем-то мирный договор.
Испустив тяжкий, скорбный вздох, Гарцвог ответил:
– Что ж, тогда остается надеяться, что за морем сохранились еще другие ургралгра, которые оказались мудрее нас, ибо если все случится так, как ты говоришь, то на этой земле нас больше не останется.
Больше они в ту ночь не разговаривали. Гарцвог свернулся клубком и вскоре заснул, лежа на боку и положив свою огромную голову прямо на землю. А Эрагон, завернувшись в плащ и прислонившись спиной к пеньку, еще долго сидел, глядя в небо, на медленно перемещающиеся звезды и то погружаясь в сон наяву, то снова из него выныривая.
К концу следующего дня они увидели впереди Беорские горы, сперва казавшиеся всего лишь призрачными тенями где-то на горизонте. Затем их острые грани, окрашенные в белое и пурпурное, стали видны более отчетливо, а по мере приближения вечера отдаленный горный хребет обрел наконец и вполне реальные черты. Теперь Эрагон уже мог рассмотреть темную полосу леса у его подножия и еще более широкую полосу значительно выше первой – сверкающие вечные льды и снега. Скалистые вершины гор выглядели совершенно неприступными; и ни одно дерево не росло на этих голых, серых скалах; даже снег не мог удержаться на их крутых склонах и весь ссыпался вниз. Как и в первый раз, когда Эрагон увидел эти горы, их чудовищная высота и мощь произвели на него подавляющее впечатление. Все его чувства и инстинкты словно восставали, отказываясь признавать существование таких громадин, однако он прекрасно понимал, что глаза и не думают его обманывать: эти вершины действительно вздымались в среднем на десять миль в высоту, а некоторые пики были еще выше.
Эрагон и Гарцвог в ту ночь не стали останавливаться и продолжали бежать даже в темноте. Бежали они и весь последующий день. Когда наступило утро, небо разъяснело, но Беорские горы по-прежнему закрывали весь горизонт, и лишь к полудню между двумя вершинами прорвались наконец первые лучи солнца, заливая потоками света землю, окутанную каким-то странным то ли туманом, то ли полумраком. Эрагон, решив сделать короткую остановку на берегу ручья, несколько минут в молчаливом восхищении разглядывал открывшуюся перед ним картину.
Пока они обходили очередной выступающий отрог, Эрагон все сильнее проникался ощущением, что они движутся примерно по тому же маршруту, по которому летела тогда из Гиллида в Фартхен Дур Сапфира, неся на спине их с Муртагом и истерзанную пытками Арью. Ему даже казалось, что он узнал то место, где они разбили лагерь после того, как пересекли пустыню Хадарак.
Долгие дни сменялись еще более долгими ночами, но Эрагон и Гарцвог упорно продвигались вперед. Бежали они теперь то с удручающей медлительностью, то с удивительной быстротой, но, увы, каждый последующий час был настолько похож на предыдущий, что Эрагону уже начало казаться, что их тяжкий поход никогда не закончится. При этом возникало еще одно странное и весьма мучительное ощущение: ему казалось, что некоторые отрезки пути они преодолевают уже далеко не в первый и не во второй раз.
Когда они с Гарцвогом добрались до входа в глубокий разлом, тянувшийся с севера на юг и как бы деливший этот горный массив пополам, то свернули вправо и пошли дальше по ущелью, с обеих сторон которого высились равнодушные серые вершины в ледяных сверкающих шапках. Достигнув берега реки Беартуф, протекавшей по узкому ущелью, которое вело к Фартхен Дуру, они перешли эту ледяную реку вброд и двинулись дальше к югу.
В ту ночь, прежде чем свернуть восточнее и углубиться в самое сердце гор, они разбили лагерь возле небольшого озерца и решили немного поспать и дать отдых усталым мышцам. Гарцвог убил с помощью своей пращи еще одного оленя, на сей раз самца, так что они наелись до отвала.
Насытившись, Эрагон устроился у огня, заделывая порванное голенище сапога, и тут вдруг раздался такой леденящий душу вой, что у него перехватило дыхание и сильно забилось сердце. Он с тревогой оглядел темнеющие окрестности и заметил силуэт огромного зверя, который прыжками приближался к ним, огибая озерцо по усыпанному галькой берегу.
– Гарцвог! – тихо окликнул он своего товарища и сунул руку под ранец, вынимая из ножен меч.
Кулл поднял с земли довольно увесистый камень размером с кулак и вложил его в кожаную петлю пращи. Потом встал, выпрямился во весь рост и, разинув пасть, издал такой жуткий рев, что темные окрестности озера огласились гулким эхом, от которого даже, казалось, земля затряслась.
Зверь несколько замедлил бег, потом перешел на шаг, настороженно нюхая землю. Когда же он появился в кругу света, отбрасываемого костром, Эрагон и вовсе перестал дышать. Перед ними стоял волк величиной с лошадь! Он был покрыт серой шерстью; в пасти у него виднелись клыки, скорее похожие на сабли, а его лапы были величиной с небольшой круглый щит. Горящие желтые глаза зверя следили за каждым движением человека и кулла.
Это же шрргн, догадался Эрагон, вспомнив, что так называют гномы гигантских волков, обитающих в Беорских горах.
Чудовищный зверь обошел их лагерь по кругу, двигаясь почти бесшумно, несмотря на свои размеры и вес, и Эрагон, вспомнив об эльфах и о том, как они умеют разговаривать даже с дикими животными, используя слова древнего языка, тихо произнес:
– Брат Волк, мы не причиним тебе зла. Наша стая нынче отдыхает, и охотиться мы не будем. Добро пожаловать к нашему костру. Мы готовы разделить с тобой тепло и пищу. Если хочешь, оставайся с нами до утра.
Шрргн замер, шевельнув ухом в сторону Эрагона и прислушиваясь к его словам.
– Огненный Меч, что ты делаешь? – проворчал Гарцвог.
– Только не нападай первым! – предостерег его Эрагон.
Гигантский зверь, тяжело ступая, медленно приблизился к ним. Кончик его носа все время подергивался. Волк качнул башкой в сторону костра, словно заинтересовавшись пляшущими языками пламени, отпрыгнул и устремился к куче мясных обрезков и потрохов, лежавших там, где Гарцвог разделывал тушу оленя. Чуть присев, волк жадно схватил большой кусок мяса и, не оглядываясь, мягкими прыжками умчался в ночную тьму.
Эрагон, вздохнув с облегчением, сунул меч обратно в ножны, но Гарцвог так и остался стоять, напряженный, как прежде, с растянутыми в мрачной усмешке губами, прислушиваясь к каждому звуку и пытаясь определить, какие еще опасности таятся в окружавшей их темноте.
При первых лучах зари Эрагон и Гарцвог покинули стоянку и побежали на восток. Вскоре они достигли устья того ущелья, которое должно было привести их к горе Тхардур.
Когда они вошли под сень леса, что ограждал подступы к внутренней части горного края, воздух сразу показался Эрагону значительно прохладнее. Толстый слой опавших игл, покрывавший землю, глушил их шаги. Высокие темные, мрачные деревья, возвышавшиеся вокруг, казалось, следили за ними, когда они пробирались меж толстых стволов и переступали через узловатые скрученные корни, повсюду торчавшие из влажной земли и порой возвышавшиеся над нею на два, три, а то и четыре фута. В ветвях деревьев, громко цокая, скакали крупные черные белки. Мертвые, рухнувшие стволы покрывал толстый слой мхов и лишайников. Повсюду виднелись могучие папоротники, заросли малины и колючих кустарников; было полно также всяких грибов любой формы, цвета и размера.
Окружающий мир как-то сразу сузился, стоило Эрагону и Гарцвогу войти в это длинное ущелье. С обеих сторон вздымались отвесные склоны гор, подавлявших своей мощью и высотой; небо – узкая, недосягаемая полоска синевы – терялось где-то в вышине. Несколько легких облачков повисли, зацепившись за плечи гор.
Примерно через час после полудня им вновь пришлось замедлить свой бег, потому что в гуще леса вдруг послышался чудовищный рев. Эрагон вытащил скрамасакс из ножен, а Гарцвог поднял с земли очередной гладкий камень, вложил его в пращу и сказал:
– Это пещерный медведь. – Яростный, пронзительный визг, режущий ухо и напоминающий скрежет металла о металл, прозвучал словно в ответ на эти слова. – А, там еще и награ, гигантский вепрь! Будь наготове, Огненный Меч!
Они медленно двинулись дальше и вскоре заметили их – в нескольких сотнях футов вверх по склону горы. Небольшое стадо вепрей с красноватой шерстью и толстыми, мощными клыками толклось на одном месте в полном замешательстве, испуская жуткий визг, поскольку было перепугано стремительным приближением огромного зверя с серебристо-коричневым мехом, крючковатыми когтями и жуткими клыками. Эрагон сперва несколько ошибся в оценке расстояния, но потом, сопоставив рост животных с высотой растущих рядом деревьев, понял, что рядом с таким вепрем даже шрргн покажется карликом; ну а этот медведь был никак не меньше их дома в долине Паланкар. Вепри уже успели в нескольких местах разодрать медведю бок, но это, кажется, только озлобило его. Поднявшись на дыбы, медведь заревел и прихлопнул одного из вепрей своей массивной лапой, затем разорвал его на части и отшвырнул в сторону. Второй вепрь раза три пытался встать на ноги, но пещерный медведь все три раза опрокидывал его мощным ударом, пока тот не сдался. И тогда медведь наклонился и начал рвать его живьем, сразу пожирая большие куски мяса. Остальные вепри, визжа от страха, тут же кинулись в чащу, стремительно поднимаясь вверх по склону.
Пораженный огромными размерами медведя, Эрагон шел следом за Гарцвогом, который ступал очень медленно и осторожно, избегая попадать в поле зрения зверя. Оторвав окровавленную морду от добычи, медведь довольно долго наблюдал за ними своими маленькими глазками-бусинами, потом, видимо, решил, что они не представляют для него никакой опасности, и продолжил пиршество.
Читать бесплатно другие книги:
