Бирюк Чередий Галина

– Н… не… зна…

– Ясно. Так, дальше тебя так же понесу. Ты прижимайся ко мне покрепче, не замерзнешь тогда совсем. Ясно?

Не дожидаясь кивка, опять закинул ее себе на плечи и пошел назад. На берег вылезать не буду, достаточно просто звук течения услышать, и направление нужное просеку. Главное, не нарваться на подельников двух мною упокоенных жмуриков.

– Если что, я тебя на снег кидаю сразу, а ты не тормози, отползай за что придется. Дерево, камень – пох*й. Лишь бы не попали. Поняла?

Тишина.

– Поняла – спрашиваю?

– Угу.

– И как там ни пойдет… Вдруг одна останешься, топай вдоль реки вниз по течению и смотри в сторону леса. Постарайся тропинку там не пропустить. Выйдешь к избушке и там же моя тачка. Водить умеешь?

Вместо ответа она стала всхлипывать и затряслась еще сильнее.

– Не ной мне! – шикнул и сразу встал, как споткнулся, от хлопка железом по железу впереди.

– Вот п*доры! – прошипел под нос, уже понимая, что оставшиеся два бандюгана, видно, нашли как-то не следы нашей беготни по лесу, а те, что вели к дому камневского деда. Вот же, сука, везение!

И судя по звуку, только что п*здец пришел моему «Ленд Роверу». Хорошая тачка была. Новая почти.

И точно, сквозь деревья вдалеке заблымало красноватыми отблесками.

– Гондоны бл*дские!

Пробежав вперед еще немного, так что происходящее стало почти как на ладони, я снова ссадил девчонку.

– Значит так. Планы меняются, красотуля. Ты сидишь здесь. Я отойду. – Она дернулась, панически заозиравшись. – Цыц, бля! Отхожу, ты сидишь! Вернусь, будем дальше кумекать, как выбраться. Поняла? Дышишь ровно. Напрягаешь все мышцы в теле, считаешь до десяти, расслабляешься. И опять, и опять, пока не приду за тобой. Отрубаться не смей!

– А если… если… – выстукивая зубами, просипела она.

Если-если, может, и если, но чего гадать.

– От дома дорога в поселок. Далеко. Тридцать пять кэмэ. Но жить захочешь – дойдешь. Все. Жди.

Встав, я сдернул с себя еще и футболку с длинным рукавом из нательного. Я чай замерзнуть не успею, а ей все теплее, вдруг что.

На крайняк ума и желания выжить хватит небось трупы раздеть. А без трупов тут никак не обойдется. Вопрос только, сколько их будет.

Глава 5

Я пришла в себя от сильной тряски в почти полной темноте. Боль в голове и так адская, еще и это. Вспомнив, где я и что со мной, заорала что было сил и задергалась, осознавая, что руки скручены за спиной чем-то. Похоже, жесткой веревкой, которая нещадно передавливала запястья и вгрызалась в кожу. От усилий освободиться становилось только больнее. На мой вопль никто не среагировал. Истерически осмотревшись, я поняла, что лежу в багажнике. Воняло тут ужасно: бензином, машинным маслом, мочой, блевотиной и, кажется, кровью. От этого и у самой к горлу подступила тошнота, но ужас мигом прогнал ее. Мои похитители не прятали лиц! Никаких масок! Они настолько уверены в своей неприкосновенности, или же… или же опознавать их будет некому. Я не должна выбраться отсюда живой, так?

Затрясло, и я разрыдалась от страха и отчаяния. Из салона до меня доносилась громкая музыка, какие-то отвратные блатные шлягеры про тюрьмы и воров, галдеж нескольких грубых голосов и периодически циничный ржач. Паника трансформировалась в злость, и я принялась колотить ногами куда придется. Через несколько минут трясти перестало, хлопнула дверца, и вдруг мне глаза резануло ярким светом и обдало холодом. Я же так и не успела накинуть шубку.

– Пожалуйста, отпустите меня! – затараторила я, обращаясь к темному силуэту бугая, черт которого не могла разобрать пока, щурясь сквозь слезы. – Мой отец может заплатить вам! Он заплатит, сколько скажет…

Договорить мне не дали.

– Пасть захлопни, сука! – И новый удар по голове.

В следующий раз в себя меня привели хлесткие удары по щекам.

– Алло, подъем, овца! – рявкнул кто-то и хлестнул особенно жестко.

Открыв глаза, я обнаружила себя на земле. В снегу. Посреди леса. Метрах в десяти стоял огромный черный внедорожник, дверь была открыта, музыка по-прежнему орала. Надо мной нависали страшными тенями трое амбалов, все так же не скрывая лиц, четвертый еще сидел на водительском месте.

– Вставай, сказал, бля. – Теперь один из жутких громил «слегка» пнул меня по ребрам. Наверняка сделай он это в полную силу, я бы умерла на месте, но все равно было ужасно больно, и я закричала. Никто, никогда в этой жизни меня и пальцем не трогал.

– Прекратите! Вы хоть знаете, кто мой отец? – взорвалась я снова злостью от боли и обиды.

– А то! – фыркнул один из них. – На колени вставай давай!

Тут я заметила в руках одного из них видеокамеру.

– Вам ведь деньги нужны, да? Вы меня отпустите? Мой отец – богатый человек. Он заплатит. Вам не нужно издеваться надо мной. Он и так даст, сколько скажете. И муж мой даст.

– Встала на колени, сука! – страшно заорал на меня бритый мордатый ублюдок с камерой. – Или я тебе сейчас уши на х*й отрежу, раз ты ими все равно херово слышишь!

Я сделала, что сказал, не в силах сдержать рыданий, как ни старалась.

Господи, этого не может происходить со мной! Не может! Но происходило. И с каждой минутой становилось все кошмарнее. Главный, я так понимаю, из похитителей, включил камеру и велел мне просить отца заплатить за меня. Они сочли, что делаю я это с недостаточным, как один выразился, чувством, и они принялись издеваться.

Хлестали по лицу, дергали за волосы, разорвали блузку. И снова заставили повторить мольбу на камеру. Но и этим не успокоились. Продолжили бить, оскорблять, плевали в лицо, щипали за грудь, глумились, как могли, явно входя все больше во вкус. Я рыдала не переставая, молила их прекратить, грозила, огрызалась, опять умоляла, но их все это только развлекало, судя по всему.

– Жить хочешь, да, папочкина принцесса? – разошелся совсем самый активный, на редкость уродливый тип с корявой, как после оспы, рожей. – Хо-о-о-очешь. Отсосешь мне за то, чтобы отпустили? Всем нам.

– Ну нах! – отозвался тот, что все снимал.

– Да ладно, пацаны, ох*ительно же! Кто еще сможет похвастать, что вы*бал в рот дочку самого Стального короля, а? Давай, Толян, не хочешь сам, так сними, как я ее, на память, бля.

– Ты *банат тупой! За такую память тебе самому потом порвут и рот, и все остальное! И нас – за то, что смотрели и снимали. Одно дело – завалить, а такое…

– Ну и пошли вы, ссыкуны! Не смотрите тогда, раз бздите.

– Мужики, пора сворачиваться! – крикнул тот, что так и сидел в машине. – Темнеть будет скоро, и холодно, п*здец.

– Я быстро, – похабно фыркнул желавший поиметь меня ублюдок, схватил за волосы на затылке, вздернул на ноги и поволок за собой. – Сюда иди, шкура, а то у нас тут мальчики очкуют смотреть.

Его послали на все голоса.

– Ну, давай! – Он толкнул меня обратно на уже и так разбитые колени. – Рот открывай!

Я ничего уже не соображала от издевательств и боли. Ничего, кроме того, что я умру сразу, как он со мной закончит. Я не ошиблась – оставлять меня в живых они не собирались изначально. Я подчинилась грубо надавившей на мой затылок руке и, только ощутив чужую плоть во рту, сжала зубы.

Он взвыл, отпуская меня, и я оказалась на ногах совершенно неосознанно. Побежала. Не разбирая дороги, выворачивая ноги, чудом не падая, отчаянно дергая стянутые за спиной руки. Кажется, я кричала. Сзади грохнул выстрел, я заорала как чокнутая и побежала еще быстрее, так, что казалось, мышцы лопнут. И не успела затормозить, когда деревья резко кончились, а лес стал берегом реки с обрывом. Невысоким, метра три, но о ледяную воду я приложилась боком знатно. И ушла на глубину, беспомощная, со связанными руками, против течения. Но и не готовая сдаться. Извивалась, дергалась, надрывалась, пока меня волокло и прикладывало о камни. В глазах то темнело, то сверкало, легкие горели адским огнем, в то время как остальное тело сжирало диким холодом. Никаких картин всей жизни у меня перед глазами не пронеслось. Пришла только обреченность. Теперь точно все.

Правое запястье выскользнуло из намокшей веревки. Вдруг. Неосознанно, на одних инстинктах я взмахнула освобожденными руками, мысленно вопя от дикой боли в плечах. Рванулась к воздуху. И колотила конечностями из последних сил, пока в тело не уперлись камни на отмели. Ползла. Наверное. Дальше… все очень смутно. Меня нашли. Догнали. Это конец. Хотя в любом случае конец: не прикончат, так замерзну. И как-то уже плевать. Больше не могу.

Но оказалось, что могу.

Одни стоп-кадры. Удар между лопаток. На щеку и плечи брызнуло горячим. Тяжесть сверху навалилась неподъемная. Не могу дышать. Исчезла. Передо мной рожа нового мучителя. Глаза бешеные, глубоко посаженные. Горят по-волчьи. Страшно. Зажал рот. Скрутил. Шипел в ухо что-то. Сначала не понимала ни слова. Потом. Вспышками. Свои. Свои. Валим. Валим? Мы? Я на его широченных плечах. Дико холодно. Везде, кроме тех мест, где мы соприкасались. Опять на земле. Бросил. Нет. Вернется. Обещал. Рванул мою одежду. Нет, только не снова! Не надо! Унял, содрал все. Я голая перед ним, но не стыдно. Плевать. Хотя глаза эти звериные шарят, будто куски от меня отхватывают уже. Одел в сухое. Душат слезы. Это так похоже на… счастье? Извращенное, неправильное, но счастье, что не бросил. Не тронул. Спас. Не радость, нет. Радость – это что-то сейчас из другого пространства. Здесь ее быть не может. Именно темное счастье. Такое же темное, как подобие удовлетворения от противно стягивающей мою кожу высыхающей крови мучителя.

Мой нежданный спаситель зол – бандюки добрались до его машины. Он собирался опять уйти. Я запаниковала и стала цепляться за него. Он шепотом прикрикнул на меня, пообещал вернуться. И я поверила. Сразу. Говорил что-то про дорогу. Едва уловила. Велел ждать. Это запомнила твердо. Села у дерева, делала как он велел. Напрягала все мышцы, даже зубы сжимала, считала до десяти. Расслаблялась. Не понимала зачем, но делала. Он велел. Сначала ничего, кроме боли, не чувствовала. Наверное, это нужно, чтобы и правда не отключиться.

Со стороны пожарища послышались крики. Сердце замолотило. Выстрелы. Мозг прострелило импульсом бежать отсюда сломя голову, но нет. Напрячь все мышцы, считать до десяти, расслабиться. По нервам – страх ледяными искрами, но при этом по всему телу – подобие тепла. Оно уже не так скованно. Снова выстрел. Крик. Жуткий очень. Хрип. Тихо. И внезапно – бабах! Вспышка осветила лес, доконав меня, и, подорвавшись с места, я рванула. Попыталась. Жесткий захват поперек талии. Земля исчезла. Мои ноги замолотили в воздухе. Забилась в бесполезном усилии вырваться, вопя во все горло.

– Тихо! – рыкнул знакомый хриплый голос у самого уха, и во мне как тумблер сработал. Повисла тряпкой в его захвате. – Я тебе сказал сидеть. Куда собралась?

Он не спрашивал даже. Перехватил мое безвольное тело поудобнее, разворачивая к себе, и опять понес. А я уткнулась лицом в его голую грудь. Сильно так, что даже в носу хрустнуло, и обхватила руками. Сжимала их, сжимала. Будто судорогой свело.

Неожиданно мой спаситель остановился и стал меня от себя отцеплять. Нет, только не еще раз! Я не могу больше без него остаться! Борясь с ним, цеплялась еще сильнее. Вжималась губами в его кожу где попало. Не целовала. Прилипала, удерживая контакт еще и так.

– Да что же ты творишь-то! – рыкнул он, опуская меня на что-то и наваливаясь сверху. Давая шанс теперь еще и обвить его ногами. Огромного, твердого, нужного до истерики.

Глава 6

В абсолютно пустой башне грохотало набатом одно: «Я *бнутый извращенец, п*здец-п*здец-п*здец!» Грохотало громко, отчетливо, никакой, бл*дь, двусмысленности.

Но это никак не помогало. Оно гремело где-то там, рядом с нормальностью, куда мне сейчас была только одна дорога – через содрогающееся от моих бешеных толчков женское тело подо мной. А чтобы добраться туда, нужно кончить. Край нужно. Дышать не нужно, а кончить – да. Поперло внезапно, еще когда схватил ее, ломанувшуюся в панике от взрыва, и прижал к себе. И тут же как разрядом *бнуло от яиц и до мозгов, прошило так, что аж мотнуло, как вдатого, – с места и в говнище, как от выстрела в черепушку.

На адреналине всякая херня с людьми происходит, знаю, помню – чего только не повидал в Чечне, но справиться с собой это ни хера не помогало. У меня встал от тисканья женщины, чьего имени даже не знаю. Паникующей, трясущейся совсем не от возбуждения. От страха. Не передо мной. Но это разве что-то меняет? Да только пох*й. Я только что захерачил двух ушлепков: одного залпом с обоих стволов в грудь, второго удушил, повалив мордой в снег. Думал, больше такого никогда… Да срать на это сейчас! Мы посреди долбаного леса, на морозе. Машина полыхает. Черт знает, как выбираться из всего. Она избита, напугана, может, даже прошла через насилие… да только этому гаду внизу плевать. Тварь такая! Сколько времени головы не подымал, разве что спросонья, а теперь… И дело ведь не только в нем. Не только.

У меня аж челюсти свело от похоти. Лютой. Вгрызшейся в меня с той же свирепостью, с которой я только что убивал. Такое насмерть. Непобедимо. А все из-за нее. Девчонки этой. Впаивалась в меня вся, будто оторви – и смерть ей. Но надо бороться. Надо.

Развернул девчонку так, чтобы, сука, стояком ей спину не подпирать, да только она с этим у*бком озабоченным как сговорилась. Обвилась по новой, прижалась вся, будто нужнее меня никого и в мире нет. Мне этим так вставило, что штормить прям начало. Попер чуть не бегом до бани, скрипя зубами. Я нормальный мужик, нормальный, а помирать от желания трахнуть женщину в таком состоянии ни хрена не нормально. Это пиздец как у*бищно. Скотство. Мразью последней быть надо.

Пинком дверь открыл, влетел в темноту, отцепить ее попытался, оторвать от себя. Пару вдохов без прикосновений – и попустит. Должно.

Да только без шансов. Моя спасенная вскрикнула тонко, отчаянно и цепляться стала вообще неистово. Я ее на лавку спихивал, а она карабкалась на меня, ногтями царапала, впиваясь, ногами обвивала. И по коже на груди ртом. Открытым, жадно, бездумно, задевая зубами, будто пила, давясь, или еще и так удержать хотела. Не удержала. Не мог я больше держаться. В мозгу взорвалось, заполыхало, по мышцам током шарахнуло, колени подрубило, роняя на нее. А она как и ждала этого. Выгнулась, извиваясь, принимая, как будто водой, тоской голодной была. Пятки в поясницу вогнала, в плечо укусила. Я рыкнул, сатанея совсем, сгреб волосы на ее затылке пятерней, вынуждая отпустить. Пока отпустить. Потом пусть хоть загрызет. Подорвался под ее жалобный всхлип. Схватил за брючины, легко вытряхнув ее из своих штанов. Рывком задрал ей свитер. Так же резко сдернул с задницы нательное вместе с трусами. Член по животу что та дубина резиновая шлепнул. Навалился обратно, уткнулся мордой в изгиб ее шеи, присосался, наверняка оставляя след, и рванулся в нее. Туго. Горячо. Сухо. Больно. И мне, и ей. Ну остановись же ты, дебил. Не хочет ведь, не хочет. Она не хочет, а я, бл*дь уже не могу. Я весь, каждым нервом и мыслью, там, в этом пробивающем себе путь в ее не готовую плоть стволе. Я даже чуть сдать назад не могу. И она не может, потому что держит, ногти в плечи вгоняет, открывается шире, сама насаживается. Трясясь и скрипя зубами, качнулся раз. И еще. И моя спасенная-жертва потекла. Моментально, щедро, аж захлюпало. Я чуть сразу и не обкончался. По головке как маслом, шелком, жаром, жадным захватом разом. По нервам – чистым кайфом ее стонами. По мозгам мне осознанием, что вот так, остро, жгуче, по-живому, ох*енно, не было… не было никогда. Не помню уже.

Замолотил бедрами, окончательно съезжая крышей от хриплых криков моей незнакомки. От того, что внутри она сжималась вся, как если бы и так еще удерживала, не отпускала.

Сраная лавка слишком узкая. Уперся ладонью в стену, а одной ногой в пол, чтобы врываться в нее еще сильнее, еще… еще… Каждым толчком до упора, так что глубже – нереально, только порвать напополам. С оглушительным в замкнутом пространстве чавканьем плоти о плоть, мокром, пошлом, от которого сатанел.

Моя девочка задохнулась, задрожала вся мелко-мелко, и мне до смерти в тот миг захотелось увидеть, как она кончает. И тут же накрыло и самого. Дергало и гнуло, как досуха выжимая. Думал, весь скончаюсь. Повалился на пол на бок, чтобы не задавить. Лежал, пялясь распахнутыми глазами в темноту, а меня все прошивало и прошивало спазмами, выдавливая хрипы. И так до тех пор, пока не услышал всхлипы.

– Что я сделала… – клацая зубами, пробормотала моя неожиданная любовница. – Что сделала…

– Успокойся, – просипел я, поднимаясь. – Это нормальная реакция на страх и все такое. Ну, в смысле все херовое надо поменять… бля, заместить чем-то приятным. Как-то так.

Ага, психолог из меня невдолбенный.

– Не нормальная! – сорвалась она уже на крик и вскочила, сходу начиная рыдать. – Ничего тут нормального! Как мне жить теперь?!

– Так, ясно.

Подтянув на место нательное, я быстро вышел из бани, в свете костра из моей тачки нашел водку в снегу.

Вернулся, торопливо нашарил керосинку и спички, зажег и вернулся к ней. Она… Бл*дь, вот ты скот, Колян! Имени не спросил, а отымел так, что ноги у самого до сих пор трясутся, да и у нее завтра не факт, что сходиться запросто будут. Девушка съежилась у стены, качаясь, и рыдала взахлеб, бормоча свои «как жить».

Взял ее за подбородок, она дернулась вырваться, глаза заплыли от слез и побоев, горят безумно, губы опухли и треснули. Урод, ну какой же я урод! Удержал, нажал на челюсть с двух сторон. Заставил пить. Она вырывалась, давилась, кашляла, обливалась, била меня по рукам. Лягнуть даже пробовала.

– Пей, сказал! – рявкнул на нее.

Влил в нее где-то стакан. Поднес к своим губам горлышко. Но пить не стал. Мне сейчас ясный мозг нужен.

– Как зовут тебя?

– Ал… ик… Александра.

Александра. Сашка у меня тут.

– Так, успокаивайся, Сашка. Я тебя закутаю сейчас, тепло нам организую. Отдохнешь чуть, и поутру пойдем тачку этих гондонов искать. Выбираться надо.

– Ты их… всех? – Она пыталась на мне взгляд сосредоточить, но, видно, алкоголь уже врезал по мозгам, и голова ее непроизвольно откидывалась, а взгляд съезжал.

– А оно тебе надо – знать? Спи, сказал.

Сашка будто ждала команды, обмякла, невнятно бормоча и закрывая глаза, и меньше чем через минуту совсем затихла, скрутившись клубком.

Я бегом смотался в саму избушку, загреб там шкуры, одеяло ватное – короче все теплое. Так же рысью вернулся, обернул Сашку так, чтобы из плотного кокона и макушка не торчала. Дал чуть времени пригреться, опять метнувшись в дом. Набил печку щепками, запалил. Чуть только тепло пошло, перетащил девчонку из бани.

Нафигачил дров, как разгорелось, и через полчаса в доме была теплынь. Воздух прогрелся, хотя, конечно, все было настывшим и для настоящего комфорта понадобится время. Но мы-то тут чисто до утра – сил набраться, потом двигать надо. Решив не откладывать досветла, оставил Сашку сопеть в клубке одеял, пошел на улицу – говнище всякое прибрать надо.

Мой «Ленд Ровер» уже догорел почти полностью, подмигивая мне редкими всполохами. П*доры, вот как есть, на кой было первым делом в движок стрелять? Хорошая же тачка была.

Морщась от брезгливости, обыскал, раздел трупы, покидал шмотки в костер, что они же устроили из моей машины, чуть оживив пламя. Оставил только на всякий случай ключи, доки, какие нашел по карманам. Надо быть в курсе, с кем дело имел.

Подхватил под мышки уже коченеющую тушу ближайшего беспредельщика, потянул по тропинке к реке. Бросил в воду. Второго туда же. По камням протащит, да рыбы со зверьем понадкусывают, и даже если кто найдет, то ни хрена не опознают. Да и опознают, нам-то с Сашкой что? Небось по друзьям-родным оповещения не делали, что повезли девчонку в лес кончать. Хотя вопросов даже по тому, что я успел услышать тогда на берегу, рождалось до фига. Девочка она не простая, они ее не от похотливой прихоти схватили явно, не поразвлекаться в лес завезли, хотя и такое сплошь и рядом стало в нашем ублюдском мире твориться. Я четко слышал, что снимали видео, значит, похитили ради выкупа. Вот только, судя по всему, возвращать Сашку не собирались. Передернулся, вспомнив, что один сученыш велел другому отрезать ей пальцы с кольцами. Вот ведь… Голыми практически руками замочил четверых, а в душе и не шелохнулось нигде. Ни сочувствия, ни сожаления, даже настоящей злобы не было. Злоба, она в таком деле лишняя. А жалеть… Родителей таких вот гадов жалко, да. Но ведь не моя вина, что такое из их детей выросло, и уж они ничьих родных-близких не жалели никогда. Вот от мысленной картины, как тот гондон пальцы Сашке режет и камнем голову разбивает, в груди клокотать начинало и хотелось еще раз их всех…

Вернувшись со службы на Кавказе, я вроде как заблокировал в себе воспоминания о том, какими зверями способны быть люди, что творить с другими людьми. И как легко убивать таких. Как неестественно спокойно на душе при этом. Легко быть чудовищем, уничтожающим других чудовищ. И я почти стал верить, что это самое чудовище во мне издохло от нормальной жизни. Ну или уснуло навечно. Но ни хрена. Ни хрена! Только почуяло оно опять перед собой новых монстров, и вылетело. Ни тормозов, ни единого сомнения. Так что смирись, Шаповалов, зверь ты по натуре. Зверь и изврат теперь еще, у которого на нормальных баб не вставал, а на избитую, перепуганную, отчаявшуюся встал до темноты в глазах, до полного неадеквата. Потому что и она вот такого монстра захотела? Нуждалась в нем? Ну так это ненадолго. Это пока не соображала от страха ничего. Вон сразу и пожалела.

Так, спокойно! Об этом потом. Вывод из того, что увидел и услышал: Александру похитили не ради бабок. Или не только из-за них. Скорее всего, она – жертва для устрашения кого-то. Нагнуть надо кого-то несговорчивого, видимо, а это уже сильно серьезно. Эти четверо так, никто, быки, исполнители. За таких не мстят в основном, но мало ли. Если заказчик упертый какой, то с него станется послать еще бойцов, объявись девчонка живой-здоровой. Есть у нее кто, на кого можно положиться? Кто прикроет, защитит?

Тупой вопрос, Колян. Был бы такой, она бы сейчас в камневской избушке не лежала. Хотя кто угодно может налажать, не уследить.

Не можешь – не берись тогда, дебил! Бесит аж!

Ладно, разберемся. Разберусь сначала, что она за девочка, чья, а потом и выводы делать и решать буду, вернуть или…

Пока волок второго амбала к реке, погода стала быстро портиться и повалил снег. С одной стороны, хорошо: хрен следы и чё тут было разберешь. А с другой, я опять же ни черта не следопыт, и шанс отыскать остальные тела и машину бандюков поутру резко снижался. А найти надо по-любому. Мало того, что нам с Сашкой нужно выбраться, так еще и нечего тут колымаге и трупам делать в принципе. Слишком близко к дому яровскому, а значит, палевно. Подставлять никого мы не будем. Но до утра все равно ничего не сделать больше.

Набрав дров, я вернулся в дом, обтерся, оделся, погасил лампу и сел у окна наблюдать за окрестностями и дорогой, пристроив на подоконнике обрез и ТТ, добытые у бандюков.

Глава 7

Глаза никак не выходило открыть. Как и сразу вспомнить почему. И отчего моя обычная в последнее время головная боль сегодня была просто адской. Застонав, я хотела откинуть одеяло, под которым было очень жарко, но тут же вся и похолодела, поняв, что толком и шевельнуться не могу, а усилия сделать это провоцируют вспышки боли повсюду. Кроме привычной ломоты еще и жгучие очаги на ребрах, плечах, коленях, правом боку. Саднит, будто отбитая, поясница, спина, тянет низ живота. Между ног слишком влажно и так…

Вскрикнув от остроты нахлынувших разом воспоминаний, я задергалась, впадая в панику от невозможности двигаться.

– Тихо ты, Сашка, – раздался хриплый голос моего вчерашнего спасителя, а заодно и любовника. – Нормально все.

Нормально. То же самое он мне твердил и после того, как… изнасиловал? Нет, неправда это. Воспользовался моим неадекватным состоянием? Опять же не совсем так. Я, конечно, истерила, но когда все началось… когда он рывками содрал свои же вещи, стал входить в меня, распластав на той узкой лавке в темноте, когда моя бешеная нужда держаться за него, как за обещание, гарант того, что уже все, больше не тронут, и боль от его чрезмерного, беспардонного вторжения и давления твердой поверхности подо мной смешались, превращаясь… в безумие, зверство первобытное… От которого реально захлебывалась остро-жгучим удовольствием.

Хотя что за определение «удовольствие»? К моим ощущениям оно так же подходит, как сказать, что внутри солнечного протуберанца тепло. То, что было… оно скорее пытка, мучение, но именно от него я едва не умерла, кончая. Разве это нормально? Разве это там вообще я была?

Я замужем, я люблю своего Гошку, я хочу только его, я терпеть не могу грубость в принципе в жизни, а уж тем более в постели. То есть… я люблю только так, как у нас было с мужем, никого ведь больше…

Господи, Алька, о какой безумной хрени ты сейчас думаешь? Люблю, хочу…

Меня похитили, издевались, почти убили. На моих практически глазах незнакомец прикончил четырех человек. Хотя разве они были люди? Скоты.

А дальше… Скотство заразно, да? Иначе как объяснить то, что случилось дальше. Что я, по сути, отдалась, а он взял… Ни про какое это не «люблю и хочу». Это другое все. Категории, вселенные даже разные. В обычной жизни такого не бывает, слов для этого я и не знаю даже.

– Ты в порядке? – наклонился мужчина надо мной, еще плохо различимый в сером предутреннем свете.

Все, что я запомнила и видела сейчас, – он огромный. Бритая голова. Плечи, на которых нес меня, широкие, мощные, как валуны. Ладони, которыми удерживал, здоровенные, твердые, горячие очень. И он тяжелый. Сильный до жути. Пах снегом и потом. И сгоревшим порохом. И внутри меня его тогда было так много… Внутренние мышцы сжались, добавляя тягучей боли в животе и там, в сокровенной глубине тела… такой, черт возьми, глубине, где никогда прежде я не чувствовала… никого. А сейчас… Там болело, но не так, что хотелось замереть, расслабиться, переждать, пока схлынет. Нет. Невольно тянуло сжимать мышцы там снова и снова, переживая эти волны тягучей болезненности. Как чесать укус комара. Безумие, как есть разрушительное безумие.

– Я… – вышел какой-то сип, и снова прошило болью. Совсем другого свойства. Губы, треснувшие, болели, горло, ребра. – Мне нужно…

– Сейчас, – мой спаситель нахмурился. Кажется. Мне так почему-то показалось, пусть света и было недостаточно, когда он стал разворачивать меня, как спеленутого ребенка. – Ведро вон там в углу, – он кивнул в нужном направлении. Реально ведро. С крышкой.

– Что? – оторопела я.

– Я не буду смотреть, не хипишуй.

– Я не могу…

– На улицу не хрен шастать. Потная вся со сна, – с легким раздражением ответил он.

– Я не буду при тебе! Я замужем вообще-то! – черт знает зачем и выпалила это. Очень вовремя вспомнила. К месту. И не плевать ли ему?

– Угу. Замужем, – шумно выдохнув, кивнул мой спаситель.

– Я… я не знаю, как вышло… это.

Он только молчал и смотрел. Глаз и выражения лица в полумраке не разобрать, но у меня аж мурашки рванули.

– Я никому не скажу… ни о чем, – промямлила, все более теряясь под его невидимым, но физически тяжело ощутимым взглядом.

– Думаешь, меня е… волнует? Сдохли и сдохли. Мрази.

– Я не только про… этих. Мы там… будем считать, что не было… ничего.

– Не будем, – отрезал он, пугая меня. – Вставай.

Не дожидаясь, пока послушаюсь, он отбросил тяжелый край шкуры и рывком поставил меня на ноги. Стало стыдно до удушья. Сверху его свитер, ниже пояса ничего. Ничего не видно «такого», но я в жизни себя более голой перед посторонним человеком не ощущала. А приток влаги между ног… Само собой, ни о каком предохранении в момент вышибшего мне мозги безумия я не вспоминала. Хотя вспомни даже, будто бы это что-то поменяло в э-э-эм-м-м… процессе. С Гошей мы всегда пользовались защитой. Он отказывался доверять только мазям и таблеткам. Странно даже, до чего он боялся моей беременности. Боже, Алька, о чем ты опять? Мы же сто раз все это обсудили, переговорили. Наши дети не должны были рождаться пока просто потому, что кому-то кажется, что пора. Во-первых, нам рано, мы же никуда с этим не торопимся. Во-вторых, хватит и того, что мой отец давит на меня и Гошку. Не хватало еще и им это терпеть. Пока мы не станем совсем независимыми, никаких детей.

Внезапно подумалось… это выходит, что мы с Гошей ждем смерти моего отца? Ведь так? Почему именно сейчас осознанием накрыло?

– Сашка, отомри. Быстро давай дела свои делай, – заставил меня вздрогнуть его голос.

– Ка… как вас зовут? Или мне лучше не…

– Николай.

– Понятно, – встав на ноги, я охнула, поняв, что у меня, похоже, подвернута правая нога.

Поковыляла к ведру, говоря себе, что, наверное, и не смогу. Оглянулась на Николая. Он отвернулся и как раз загружал дрова в небольшую печку. Присела, едва дыша от стыда. Даже если он не видит, то не глухой же! Но организму было плевать на мою неловкость. И после всего… что было, еще такого стесняться?

– А нет… салфеток влажных? – робко спросила, морщась от липкости между ног.

– Были. В машине.

Мужчина подошел к сумке на лавке и, порывшись в ней, достал серую футболку.

– Хорошо хоть барахло сразу достал, – сказал он, намочив край трикотажа в котелке на печке. – Босиком не стой на полу!

– Я вам все компенсирую, – выпалила, попятившись, когда он подступил ко мне. – Спасибо вам. За все. Я отблагодарю. Никому не расскажу. Никогда.

– Сядь, – кивнул он на лежанку.

– Я сама, – схватилась я за мокрую ткань. – Не нужно больше… ничего такого.

От его близости мне моментально стало жарко, сердце замолотило, и снова в низу живота стало тянуть и внутри сжиматься.

– Сядь, говорю. – Николай мягко, но так, будто и не было сопротивления с моей стороны, толкнул меня в грудь, опрокидывая на лежанку. – Посмотрю, чего натворил. – И опустился на корточки напротив.

– Что? – Я подтянула ноги к себе, зажимаясь. – Все в порядке, не… не нужно.

– Сашк… Кончай это, – уронил так… тяжело, окончательно, что ли, что я, сама не знаю почему, подчинилась.

Безропотно позволила ему развести себе бедра и всего раз дернулась, стоило ему первый раз провести по коже влажной тканью. Задержала дыхание, зажмурила глаза, твердя себе сквозь бешеный грохот крови в голове, что это ничего не значит, что сейчас все закончится, что, в принципе, ничего такого не происходит…

– Сашка, не психуй, дыши, – хрипло пробормотал Николай, проводя между моих ног снова и снова, и с каждым движением это все больше напоминало ласку, или просто я подвигалась умом от невыносимой нереальности ситуации. Такого не может происходить со мной! Не может! Не снова! – Это нужно. Не держи себя. Бесполезно.

Что? Что нужно?

Жадно хватнув воздух, вместо него я вдохнула будто живой огонь, что вмиг промчался с током крови повсюду. Спину выгнуло конвульсивно. Я стукнулась затылком о стену за спиной и застонала. Пошло, как какая-то…

– Больно? – Голос мужчины уже напоминал скрип.

А мне было больно. Больно от того, что заживо загорелась. От того, что внутри все узлами связало мучительными в… предвкушении? Чего? Того, что он опять будет во мне? Как это опять может происходить со мной? Как я, замужняя женщина, могу на пустом месте, ни с чего вот так начать задыхаться от желания к незнакомцу? Не от желания, нет. От лютой похоти. Безотлагательной.

– Ко мне иди! – рыкнул Николай и дернул за руку, практически роняя на себя.

А я… я потянулась трясущимися руками к его ширинке. Рывками расстегнула его штаны, не глядя, запрокидывая голову и подставляясь под его жалящие поцелуи. Окончательно поплыла от его хриплого стона и от ощущения мощного ствола, что стиснула загребущей ладонью. Слепо щупала его, ловя пальцами пульсацию в выпуклых венах, размазывая его влагу по массивной головке. И заорала до боли в горле, когда Николай приподнял меня, как невесомую, и насадил на себя. Так же, как в первый раз. Разом, до конца, с болью и взрывом чистейшего кайфа в каждом моем нервном окончании. Меня мотало, как безвольную тряпку, пока он врывался снизу снова и снова, толкаясь так мощно, что мои колени отрывались от пола. Пусть я и была сверху, но абсолютно ничем не управляла. Он брал меня, как сам хотел, порыкивая по-звериному в мою кожу что-то матерное про то, какой кайф быть во мне. Долбил, как одержимый, с силой насаживая на себя. Заставляя кричать и кричать от чрезмерной наполненности. Улетать от того, что во мне не могло уместиться столько ощущений разом. Я взорвалась, забившись в его захвате, а Николай замер, вдруг отстранившись, и смотрел, как меня колотило в оргазме, смотрел неотрывно, и со мной это творило нечто совсем безумное. Я обмякла, задыхаясь от мучительного удовольствия, которое он продлил, сорвавшись в совершенно бешеный темп, доводя себя до финала. И кончая в этот раз, он выстонал мое имя.

Боже, что же я творю?

Глава 8

Поздняк метаться, Колян. Вставило тебя. Реально так. Сходу. И похер, что прежде такого не случалось. Не осознать, что случилось, невозможно. Ведь если никогда в жизни в яму с кипятком не проваливался внезапно, то совсем не значит, что ты станешь сомневаться, что это она, когда там окажешься. А я, сука, в кипятке. По макушку. Стоит только к этой Сашке приблизиться. Прикоснуться. Уловить, как она на меня отзывается. Сразу как разрядом по моим тормозам шарашит и вырубает их, отпуская лютую похоть с цепи. Один вдох – и понеслась. И с ней та же херня. Пусть и сопротивляется, стыдом давится, опору ищет, чтобы тормознуть. А нет ее. Как и у меня. Ни опоры, ни оправдания больше в виде первого адреналина в крови. Это просто есть между нами. И от этого еще все жестче и горячее. Вот только кончил, еще в ней, а все равно голодный. А надо ведь мозги включать и выбираться. Выхаживать Сашку мою, разбираться, что да как. Муж еще какой-то где-то на задворках маячит. Сейчас, когда мы здесь, она ко мне прилипла, – на задворках. А потом хер знает, еще надо будет постараться его куда подальше отправить.

Стоп. Надо? Кому надо? Мне?

– Вот так это происходит, да? – подрагивая еще, пробормотала Сашка в мою потную шею.

– М? – Вставай, Колян, поднимай жопу с пола. Ну! Нужно, пусть и охереть хорошо и вот так.

– Измены. Когда говорят, что сами не понимают, как и случилось. Будто и не с ними все это, как другой человек это был. Теперь я понимаю. – Не-а, не понимаешь. П*здеж все это галимый. Никакой не другой человек. Ты, ты это сама была, и тебе это было нужно, как и мне, сильнее, чем дышать. Почему – вопрос десятый, на потом, и, в принципе, мне пох. Важно то, что все, что тут было, – оно настоящее. Острое, жгучее, живое. Для обоих. – На пустом месте. Это же просто невозможное что-то.

Сашка заерзала, и я таки поднялся вместе с ней, хоть и со скрипом. Усадил аккуратно на край лежанки, поймав ее легкую гримасу дискомфорта. В грудь кольнуло стыдом. Но не сожалением. Нет. Я должен, конечно, если по-людски, сожалеть. Она и так измучена, а тут еще я ее затрахиваю, как животина обезбашенная какая-то. Но не выходило сожалеть. А вот хотеть опять – легко. Оголодал. Да. Но не только. Зверел-то я окончательно не только потому, что мне мозги внезапно вернувшийся стояк подпирал. Дело в Сашке. В ее отклике. На тысячу процентов настоящем. Бля, тормози!

Намочил опять футболку в горячей воде и протянул девушке. Пусть уж и правда сама в этот раз. А то снова в себя придем, только когда кончим.

– На пустом месте ничего не бывает, Сашк.

– Что?

Нет, мы пока тему эту развивать не станем. Вон как вскинулась, глазами опухшими сверкнула в гневе праведном, губешки потресканные затряслись. Не оскорбляю я тебя, дурочка. Просто версию твою о том, что и второй раз вставило ни с чего, поддерживать не намерен. Потому что точно знаю: подойду сейчас, трону – и вставит и в третий. И еще.

– Расскажи мне все о похищении, – велел, переключая ее, и чуть не пожалел.

Сашка вся как замерзла. Взгляд остекленел, лицо, на которое я столько пялился ночью, отходя со своего поста у окна, мучительно соображая, почему улавливаю что-то знакомое, исказилось.

– Не реви! – рыкнул, и она вздрогнула, будто хлестнул ее, но так даже лучше. Нечего ей все заново переживать.

– Я не… рассказывать толком нечего. Около фитнес-центра вышла из машины, а тут они затормозили рядом. Вырубили. Очнулась первый раз в багажнике. Кричала, стучала, ударили снова. Потом уже сразу лес. На ко… – она судорожно вдохнула, и вздрогнула, – на колени поставили. Стали видео записывать. Потом… один… в общем, я вырвалась чудом. Побежала. В речку упала. Потом нашли опять на берегу. И сразу ты. Спасибо те…

– Что они велели говорить? – спросил, подходя и забирая мокрую тряпку, когда она заозиралась рассеянно, ища куда ее деть.

– Что? – встрепенулась она.

– Укройся, застынешь, – кивнул ей обратно на кровать. – Можешь точно вспомнить, что и кому они велели говорить?

– Я… что-то про то, что нужно сделать все, что они хотят. Иначе меня станут пытать и все такое.

– Конкретно про деньги было?

– Я не… не помню. Вроде нет.

– Адресовалось все кому? Мужу твоему? Он у тебя кто?

– Гоша? – Да пох, как его там. – Он никто. – А вот это хоть и оговорка, но душу прям согрела. – То есть… дело тут в отце моем. Гоша сейчас просто бизнесом его управляет, пока отец в больнице.

– Отец кто?

– О… Ольшанский…

– Иван Палыч? – Сашка рвано кивнула, зарываясь в одеяло-шкуру по самый нос.

Вот, значит, как. Дочь Стального короля тут у меня.

Вот почему мне знакомой показалась. Он же «Орион» нанимал безопасность на свадьбе ее обеспечивать, когда я только пришел к мужикам туда. Веселая была свадебка: народу пару тыщ гуляло, бабки рекой, пыль в глаза, ну все как полагается на мероприятиях такого уровня и у таких конкретных людей. А мне там веселья особого не было. Ибо чуть не опозорился при всем честном народе, потому как на невесту у меня случился стояк просто бешеный. Скотский какой-то просто. Я этот зуд потом три дня по саунам унимал. А все потому что Александра Ольшанская выглядела в том белом воздушном платье как адово искушение для меня. Никакого обоснуя для этого, но до красной пелены перед зенками. Личико куклячье, по-настоящему куклячье, детское такое, наивное, а не потаскано-отштукатуренное. С глазищами, счастливыми, сверкающими, огромными, в пол-лица. Светилась вся изнутри до такой степени, что почудилось – от земли оттолкнется и улетит. Нечем ее земле этой удержать, нездешнее она нечто, волшебное, бля. Зато формы такие, что яйца сразу что те камни загрюкали и мозги в кашу. Дал бы кто волю, я б ее мигом сожрал. Содрал, как зверь, все это белое, пушистое и зубами, языком, пальцами, членом гудящим – в плоть.

Камнев просек тогда, что у меня с какого-то хера башня перекосилась, и отправил в офис от греха подальше. А вот Боев, конечно, не упустил шанса обстебать, когда вместе оттягивались. Сказал, гогоча, аки конь тыгыдымский, что теперь точно знает, какие *бнутые маньяки на рожу бывают.

Александра Ольшанская. Вот оно как. Сделала жизнь кружок в пять лет, и все равно ты подо мной оказалась. Как не узнал-то тебя? Ясно дело, после уродов тех лицо опухшее, измученное, зареванное, но все равно… Что-то изменилось прям радикально. Исхудала, смотреть больно, но не в том суть. Я ведь тогда не столько черты ее запомнил или на фигуру там запал. Нет. Другое это было. То самое сияние в глазах, в ней всей, как свет солнечный, что мне после мрака недавнего на службе божьим даром показался. Чудом каким. А после того, через что прошла, какой там свет и невесомость. Вот и не узнал. Или все же узнал. Тем самым нутром звериным, что все эти годы молчало, угомоненное спокойной жизнью. Оно и тянется к ней с бешеной силой, учуяв желаемое даже в обход разума и осознанной памяти. И вот вопрос на миллион: есть хоть один шанс из этого самого миллиона, что теперь, заполучив, испробовав, заграбастав, монстриная моя сущность согласится ее отпустить? Отдать. Гоше, бл*дь.

Хер ему. По всей морде холеной.

– Так, Сашка, давай-ка сейчас пожрем и начнем рядить тебя во что есть. Будем двигать отсюда.

– Да, – закивала она как-то очень нервно. – Мне домой нужно очень. Папе нельзя волноваться, сердце у него, и Гоша мой с ума сходит.

Сердце – это серьезно, а вот на Гошу твоего срать мне. Жратву, что я покупал, из машины вытащить не успел, к сожалению. Но вот в подполе в избушке яровской всегда можно откопать чего на черный день. Я внимательно еще раз оглядел в окна подступы к дому и только после этого полез в подвал. Нашлась-таки пара банок каши с мясом. Значит, будем топать не с пустым брюхом.

Поднялся, открыл, разогрел, кумекая, как лучше нам выдвинуться. Оставить Сашку и разведать, где тачка? Не, не вариант ее бросать тут без защиты. Мало ли что. Вместе пойдем. Или на себе понесу, не надорвусь – вон кожа да кости. Кстати, с хера ли, если не держали ее долго и голодом не морили? Я же помню, какой была. У-у-у-ух, какой. Аж пальцы тогда крючило от желания тискать ее такую ох*ительно мягкую на вид грудь и попу. Ладно, с этим тоже разберемся.

– Так, давай есть, – обернув банку в тряпку, я подал ее Сашке.

– Нет, – замотала она головой. – Не смогу я. Меня вырвет.

Я прищурился раздраженно. Что, дешевая еда простых смертных не для воздушных принцесс? Но тут заметил, что у Сашки весь лоб в испарине и ее явно потряхивает. Взгляд какой-то бегающий, будто ни на чем сосредоточиться не может. Заболела все же. Отставил еду, потрогал ее лоб. Жара не было, наоборот, холодная какая-то. От прикосновения дернулась, будто у нее кожа болела, простонав «Тошнит». Нахмурившись, поймал пальцами за подбородок и поднял лицо к себе, опознавая поганые симптомы.

– Ты на чем сидишь, кукла? – прорычал сквозь зубы, глядя на ее расширенные до предела зрачки.

Глава 9

Плохеть мне начало стремительно, стоило поостыть после нашего взрывного секса. Боль в мышцах, ломота в суставах, глаза режет, пот липкий, потряхивало все сильнее. Как будто и так не было паршиво. И физически, и морально. Господи, жила двадцать пять лет и не знала, что шлюха. Озабоченная самка, что сама бросилась на чужого мужика. Позволила поиметь себя, как… Черт, для этого похотливого зверства, жесткости, от которой я вдруг вся становилась как всеми и каждым нервом наружу у меня и слов не было. И это при живом-то муже! И ладно бы один раз! За повторение мне было стыдно до удушья. Стыдно. Больно. Но ничему из этого не выходило полностью уничтожить осознания, что я этого хотела. Сама. Так что всю ломало, тянуло и выкручивало, стоило Николаю до меня дотронуться посильнее, чем сейчас от этой дурноты.