Нью-Йорк Резерфорд Эдвард

Сальваторе улыбнулся. Она нашла отличный повод для встречи. Он пообещал выбраться до Рождества.

Холодным декабрьским утром явились два копа-ирландца. Снег, выпавший ночью, еще покрывал дороги. Дядя Луиджи был в ресторане. Сальваторе не знал за собой никаких грехов и не встревожился, когда к нему обратились по имени. Потом ему объяснили, зачем пришли.

Морг находился в Гарлеме. Просторное помещение с голыми стенами в цокольном этаже, где было холодно то ли от снега снаружи, то ли потому, что таким его держали всегда. В нем было несколько столов, накрытых простынями. Сальваторе подвели к тому, что находился ближе к центру, и откинули покров.

Серое тело было облачено в вечерний костюм. Челюсть подвязали, и лицо выглядело красивым, но белая сорочка почернела от крови.

– Пять пуль, – сказал коп. – Должно быть, сразу наповал. – Он вопросительно взглянул на Сальваторе.

– Да, – кивнул тот. – Это мой брат Паоло.

На похороны в город съехалась вся семья. Пришли друзья и соседи. Священники тактично выразились о Паоло как о возлюбленном сыне и заботливом брате, который пал жертвой неизвестных гарлемских бандитов. Все знали правду, но никто не сказал.

В Рождество семья собралась на Лонг-Айленде. Сальваторе рассказал Терезе о трагедии, но в гости не пригласил.

Анджело был бледен. В холодную погоду мать не выпускала его из дому, но он не унывал.

– Скучно только ужасно, – сказал он брату.

Ему удалось собрать кипу газет и журналов, включая не самые свежие; махнув рукой в их сторону, Анджело сообщил, что прочел их все.

Дядя Луиджи усмотрел в этом удобный случай навести свое финансовое колдовство и долго беседовал с Анджело о вложении его средств. Странно, но тот сказал: «Наверное, ты прав. Я так и сделаю». И битый час внимательнейшим образом слушал дядю, время от времени серьезно кивая. «Вот только вкладывать мне почти нечего», – признался он, но, когда дядя спросил, сколько у него есть, ограничился улыбкой и словом «немного».

– Он вылитый я! – восхищенно воскликнул дядя Луиджи. – Никогда не говори, сколько у тебя есть! Пусть гадают!

Что касалось помощи дяди Луиджи в финансовых операциях, то он, по словам Анджело, мог свести его с надежным человеком, который купит любые акции, но решать Анджело будет сам. Он так спокойно сообщил об этом, что произвел впечатление на Сальваторе. Братишка мужал.

Джузеппе с женой упросили Анджело оказать им небольшую услугу. Им понадобилась красивая вывеска с названием фермы. Анджело не любил работать на заказ, но согласился и в Рождество преподнес им подарок. Он взял у них доску, выбелил и синими буквами написал «Ферма „Чистые Воды“», добавив маленькое изображение усадьбы, которая плывет в синем море, как Ноев ковчег. Вывеска вышла такой оригинальной и броской, что они пришли в щенячий восторг. Сальваторе видел, что Анджело польщен и доволен таким вниманием к его искусству.

Но через два дня после Рождества Анджело сказал, что ему нездоровится, и пролежал все время, пока Сальваторе гостил на ферме.

В третью неделю января, когда Сальваторе снова приехал повидать родителей, прибыла и Тереза с кузиной – на велосипедах. Визит стал большим достижением. Тереза была вежлива и почтительна с его родителями. «Сразу видно, что из приличной семьи», – заявила мать. Сальваторе заметил и ее ласковое обращение с Анджело. Она села рядом и принялась развлекать его разными смешными историями.

Анджело выглядел немного лучше, а кашель почти прошел, но он все еще был очень бледен и почти не выходил, предпочитая сидеть в большом кресле. Впрочем, он был весьма деятелен. Сальваторе заметил на столе вырезки из финансовых газетных разделов, кое-что было обведено красным. Там же лежали наброски фасада для местной пекарни. Когда Тереза предложила кое-что поправить, Анджело внимательнейшим образом всмотрелся в эскиз и тихо ответил:

– Нет. Это не то, что мне нужно.

Тереза на миг обиделась, но потом улыбнулась и весело бросила, что пациенту виднее, чего он хочет.

После этого Анджело сказал, что хочет нарисовать два портрета: ее и кузины – в подарок на память. Девушки с удовольствием согласились, и Сальваторе, пока девушки позировали, пошел проведать Джузеппе. Потом они с Терезой прогулялись до берега и обратно, а кузина составила компанию Анджело. По пути Тереза сообщила, что скоро снова приедет в город.

Когда девушки отбыли, он застал Анджело в состоянии задумчивости.

– Как по-твоему, я когда-нибудь женюсь?

– Конечно женишься, – сказал Сальваторе.

– Может быть, – неуверенно кивнул тот. – Я думаю, Сальваторе, ты должен жениться на Терезе! – вдруг выпалил он. – Как можно скорее.

– Сначала нужно, чтобы она согласилась. И ее родители. – Тут Сальваторе рассмеялся. – А тебе, наверное, надо жениться на кузине!

Но Анджело, к его удивлению, остался предельно серьезным.

– У них хорошая семья, – тихо произнес он.

Через несколько минут о том же заговорила мать:

– Не упусти Терезу, Тото. Она тебе самая пара.

– Может быть, мама, – ответил он, продолжая ломать голову, как угодить ее близким.

Спустя две недели, в пятницу, Сальваторе вернулся с работы и обнаружил, что его поджидает высокий, худощавый человек лет пятидесяти. Черное пальто было застегнуто до самого горла. Он протянул Сальваторе визитку.

– Я адвокат, – объяснил он. – Представляю вашего покойного брата Паоло Карузо. Моей фирме поручено распорядиться его имуществом. Мы можем пройти в дом? – Когда они поднялись в квартиру, адвокат спросил: – Известно ли вам состояние дел вашего брата?

– Я даже не знал, где он живет, – признался Сальваторе, пожав плечами.

– Он переехал. У нас, кстати сказать, его одежда. У меня еще нет заверенной копии завещания, но он сохранил за вами все оставшееся имущество.

– За мной? А как же остальные родственники?

– Его воля изложена совершенно ясно. Я дам вам знать, когда все будет сделано. Вам придется прийти в офис, чтобы покончить с формальностями. – Он сделал паузу. – Там больше десяти тысяч долларов.

– Десять тысяч? Мне?

Адвокат улыбнулся краешком рта:

– В завещании вы значитесь как «Сальваторе Карузо, мой брат и верный товарищ». Он пожелал, чтобы все досталось вам.

Гостя у родителей в воскресенье, Сальваторе решил молчать. Пусть это суеверие, но, пока он не получит деньги на руки, не следует испытывать судьбу.

Он уже решил, как поступить с деньгами. Джузеппе обустроился. За родителями присматривали, а если что-нибудь понадобится – он обеспечит. Мария вышла замуж и ни в чем не нуждалась. У дяди Луиджи было все, что он хотел, а что касалось его инвестиций, то одному Богу известно, чего они стоили. Остался Анджело. Деньги позволят ему позаботиться о брате.

Справедливость такого решения подтвердилась в тот же день.

Тереза с кузиной приехали с очередным визитом, и Сальваторе, пока кузина общалась с Анджело, повел ее к Джузеппе и родителям. Они поболтали о семейных делах, после чего разговор переключился на Анджело. Сальваторе отметил, как при упоминании его имени двое ребятишек брата переглянулись и завопили: «Дядя Анджело!» Потом покатились со смеху. Жена Джузеппе объяснила:

– Анджело помогал им делать уроки, а заодно рисовал картинки.

– Здорово, – сказал Сальваторе. – Он любит быть занятым.

– Вообще говоря, – ответил Джузеппе, – Анджело может быть очень полезен. Мне нужно было написать деловые письма насчет фермы, и он помог. Изложил лучше, чем вышло бы у меня.

– Надеюсь, ты ему что-нибудь платишь, – сказал Сальваторе, но Джузеппе только пожал плечами:

– Он мой родной брат. Пусть помогает семье.

– Он ничего и не просил, – подхватила его жена.

Сальваторе это не понравилось. Ему показалось, что семья немного злоупотребляет добродушием Анджело, о он промолчал. Однако невольно подумал, что, случись что-нибудь с ним самим и дядей Луиджи, Анджело будут ценить лишь в меру его полезности. Затем ему пришло в голову, что неплохо бы проверить на сей предмет и Терезу. На обратном пути в родительский дом он разразился небольшой речью:

– Я, знаешь ли, беспокоюсь за Анджело. Моя сестра, погибшая на пожаре в «Трайангл», наказала мне не спускать с него глаз. И по-моему, она была права. – Он сделал паузу. – Поэтому, чем бы я ни занялся, пусть даже сам обзаведусь семьей, мой дом должен быть местом, где сможет жить и Анджело, если придется. Тебе это не кажется сумасбродством? – Он пристально следил за ее реакцией.

– Конечно нет, – тепло улыбнулась она. – Как бы ты мог мне нравиться, если бы сказал иначе? – Она чуть подумала. – Анджело не ценят, но он талантлив и добр.

– Он тоже хорошо к тебе относится, – заверил ее Сальваторе. Потом рассмеялся. – Говорит, что не против жениться на ком-нибудь из такой же семьи.

– Неужели? Вот это комплимент! Значит, придется найти ему кого-то вроде меня. – Она лукаво посмотрела на него. – Но это будет трудно. Надеюсь, ты не думаешь, что такие, как мы, растут на грядках.

– Не думаю. Ты такая одна.

– Приятно слышать.

Ему показалось, что разговор идет как по маслу, и он решил копнуть чуть глубже.

– Возможно, – продолжил он осторожно, – я открою какое-нибудь дело, если раздобуду денег. Может быть, в городе, а может, и здесь, поближе к своим. Я только не знаю какое.

Она ответила не сразу, но когда заговорила, у него сложилось впечатление, что она уже обдумывала эту тему:

– Не делай того, чего не хочется, Сальваторе. Не представляю тебя работающим в четырех стенах. Может, будешь что-нибудь выращивать или рыбачить, как мои братья. Найди себе занятие по душе. Вот чего я тебе желаю.

Тереза сказала это так серьезно и сердечно, что он едва не проговорился о неожиданно свалившемся богатстве. Но сдержался. Вместо этого он обнял ее и поцеловал. А она ответила, после чего со смехом отстранилась:

– Хорошо, что родители не видят!

Но Сальваторе понял, что она счастлива.

Адвокат пригласил его в конце февраля. С наследством все обстояло так, как было обещано. В тот же день Сальваторе положил в банк «Стабиле» на углу Малберри-стрит и Гранд-стрит десять тысяч долларов.

В воскресенье он снова было собрался на свидание с Терезой у своих родителей на Лонг-Айленде, но холод удержал его дома. Когда он позвонил ей сказать, что не сможет прийти, она спросила, не расстроится ли Анджело. Само собой, ответил он.

– Хочешь, я его навещу? Чтобы не скучал в одиночестве? Я знаю, ты за него переживаешь.

– Серьезно сможешь?

– Для тебя? Конечно. – Это прозвучало райской музыкой.

– Давай, – сказал он. – В следующий раз я буду. У меня есть для тебя потрясающие новости.

Предложение было сделано в домике его родителей, в гостиной, в третье воскресенье марта. День выдался довольно пасмурный, но в камине горел огонь, и его мягкий свет, казалось, отражал любовь, написанную на лице Терезы.

Сперва он сообщил, что у него есть десять тысяч долларов. Потом сказал, что с удовольствием будет жить хоть в городе, хоть на Лонг-Айленде, хоть где-нибудь еще, но счастлив окажется только в одном случае. После этого объяснился в любви и спросил, выйдет ли она за него.

Реакция немало удивила его. Она ответила не сразу и опустила глаза, словно размышляя.

– Дашь мне немного времени? – наконец произнесла она.

– Времени? Конечно, – нахмурился он. – Что-то не так?

– Нет. – Она замялась, чем-то озабоченная.

– Может быть, я не нравлюсь тебе?

– Сальваторе, ты лучший мужчина, какого я знаю. Твое предложение – большая честь. Я не сказала «нет».

– Значит, дело в родителях? Я поговорю с твоим отцом.

– Нет, – улыбнулась Тереза. – Не сейчас. Дай мне немного времени, Сальваторе, и я отвечу.

Больше она ничего не сказала, и он в некотором смятении вернулся в Нью-Йорк.

Следующий разговор состоялся через неделю. Когда он позвонил, она ответила сама. Голос был очень приветливый. Но стоило Сальваторе сказать, что он подумывает отправиться в воскресенье на Лонг-Айленд, как она заявила, что в этот день понадобится родителям, и он решил остаться дома.

В четверг примчался взволнованный дядя Луиджи. Ему позвонили из ресторана на Лонг-Айленде. Семейству Карузо нанесли визит.

– Тереза с родителями, – сообщил он Сальваторе. – Она привела их, чтобы Анджело нарисовал портрет отца, – ему еще и заплатили. Ее отец и мать пообщались с твоими и отлично поладили. Уже и подружились!

Услышав это, Сальваторе пришел в восторг от своей возлюбленной. Конечно же, он был прав: у ее родных действительно имелись возражения. И вот она под простеньким предлогом привела их к его родителям, чтобы те прониклись симпатией к Карузо. Она мостила дорогу к свадьбе.

Он принялся с нетерпением ждать ее следующего хода.

В апреле потеплело, и Анджело окреп. В конце второй недели он вернулся в город и объявил, что готов к работе. Он и правда выглядел хорошо.

Строительный участок, на котором трудился Сальваторе, находился на углу Пятой авеню и Сорок пятой улицы. Застройщик мистер Френч решил, что здание должно носить его имя, – вполне оправданно, так как тому предстояло вырасти в красивейший небоскреб из всех когда-либо построенных.

Не желая превратить Нью-Йорк в огромную сеть темных ущелий, городские власти запретили возводить строго вертикальные небоскребы, потребовав сооружать на определенной высоте отступы для проникновения света. В худших случаях это приводило к тому, что небоскребы становились похожими на перевернутые телескопы. Но вскоре архитекторы усмотрели в этом возможность создавать замысловатые строения с изящными уступами и выемками. Здание Френча близилось к завершению. Благодаря резному бронзовому входу в духе ворот богини Иштар и высоким террасам, похожим на висячие сады, могло показаться, что оно перенеслось из древнего Вавилона. Роскошные вестибюли в стиле ар-деко напоминали храмы. Но Сальваторе был особенно люб высоченный фасад из кирпича теплой оранжевой окраски, темно-красного и черного по краям. Другой такой кладки в Нью-Йорке не было.

Следующие две недели братья совместно работали на строительстве этого прекрасного здания, и Анджело был рад участвовать. Потом в город приехала Тереза.

Дать ответ? Трудно сказать. Ее, как обычно, сопровождала кузина, и Тереза предложила сходить вчетвером в кино. После фильма она спросила, застанет ли в ресторане дядю Луиджи – давно его не видала. Сальваторе ответил, что обязательно.

Итак, они пошли в ресторан, где Сальваторе угощал, а дядя Луиджи прислуживал. Трапеза прошла оживленно. Сальваторе отпустил несколько удачных шуток, все хохотали. Дядю Луиджи, всегда следившего за новостями, распирало от известий об отважных авиаторах.

– Кто-нибудь вот-вот выиграет большой приз! – сказал он. – В любой день!

Мистер Ортейг, выходец из Франции и владелец отеля «Лафайет», уже несколько лет сулил приз в двадцать пять тысяч долларов первому авиатору, который совершит беспосадочный перелет из Нью-Йорка в Париж. Совсем недавно погибли два славных американских летчика, пытавшиеся сделать это и вылетевшие из Лэнгли. Но дядя Луиджи слышал, что скоро вызов примут французские авиаторы из Парижа.

– Теперь ты при деньгах, – улыбнулся Анджело Сальваторе. – У тебя есть шанс заработать еще!

– Мне хватит крыши небоскреба, – ответил тот.

В конце застолья Тереза попросила дядю Луиджи о разговоре наедине. Она не стала ничего объяснять, но они пересели за другой столик и погрузились в беседу на четверть часа. Наконец она встала и чмокнула дядю Луиджи в щеку.

– Одно удовольствие всерьез поговорить с твоим дядей, – отметила она, снова садясь. – Он очень умен.

После еды Тереза сказала, что ей пора домой. У дяди Луиджи нашлось какое-то поручение для Анджело, и Сальваторе проводил девушек на вокзал. Поцеловав Терезу на прощание, он вопросительно глянул на нее, но получил в ответ только ласковую улыбку.

– Я скоро вернусь, – пообещала она.

В среду у дяди Луиджи был выходной вечер, и он согласился где-нибудь перекусить с Сальваторе. День был отличный, и Сальваторе наслаждался трудом под чистым синим небом. Водосборник на плоской крыше здания предстояло закрыть наружными стенами с роскошными цветными панелями. Крупную плитку уже доставили утром, и бригадир любезно показал братьям чертежи. На двух панелях изображался бог Меркурий, но ярче прочего был огромный зеленый прямоугольник, в центре которого фигурировало ярко-красное восходящее солнце, охраняемое с боков двумя грифонами с золотыми крыльями. Анджело был в полном восторге.

Однако дома он пожаловался, что устал. Сальваторе взглянул на него с тревогой, но брат поклялся, что с ним не случится ничего страшного.

– Идем, – позвал дядя Луиджи. – Пусть отдохнет. Мы недолго.

Они нашли небольшой стейк-хаус около Гринвич-Виллиджа. Там было не очень людно. Оба заказали филей, дядя Луиджи выбрал красное вино. За стейками он выложил последние новости из мира авиации.

– В воскресенье французы вылетели из Парижа. Их видели из Ирландии, они взяли курс на Атлантику. Потом – тишина.

– Должно быть, рухнули в океан.

– Храбрые ребята, – сказал дядя Луиджи и задумчиво посмотрел на Сальваторе. – А ты, Сальваторе, храбрый?

– Не знаю.

– Наверное, так и не выяснится, пока не проверишь.

Они заказали крем-карамель. Когда его подали, дядя Луиджи наградил Сальваторе прежним задумчивым взглядом:

– Скажи мне, Сальваторе, ты любишь Терезу?

– Да, – кивнул тот.

– А она тебя, по-твоему, любит?

– Не уверен. Думаю, да.

– Ну так вот, она любит тебя, Сальваторе. Так она мне сказала.

– Это хорошо.

– Да. Но у меня плохие новости. Очевидно, она не сможет выйти за тебя. Вот о чем был наш разговор. Она крайне удручена и не знает, что делать.

– Значит, все же родители?

– Нет.

– Она что, больна? Я буду за ней ухаживать.

– Нет. Наберись храбрости, Сальваторе. Она влюбилась. – Дядя Луиджи чуть помолчал. – Ей очень трудно. Она не искала этой любви и была застигнута врасплох. Она боролась с ней, но теперь считает, что не может с чистой совестью за тебя выйти. – Он вздохнул. – Она честная женщина, Сальваторе, которая не хочет причинить тебе боль. Я восхищен ею.

Сальваторе какое-то время молчал.

– Это все объясняет, – тихо произнес он и уставился в стол. – Кто этот счастливец? – наконец спросил он.

– Твой брат. Анджело.

Сальваторе был поражен, сколь стремительно начали развиваться события после этой беседы. Сперва он несколько часов провел в оцепенении. Потом в нем вспыхнула ярость. Мало того, что его ранили. Мало того, что единственная любимая женщина предпочла ему младшего брата. Родной братишка выставил его дураком при молчаливом одобрении дяди!

Вся правда не замедлила всплыть. Пока Сальваторе провожал Терезу на вокзал, дядя Луиджи рассказал Анджело о ее чувствах. Выходит, Анджело три дня работал бок о бок с ним и не издал ни звука. Его предали.

– Пойми, – втолковывал дядя Луиджи, – Тереза призналась мне, но не Анджело. Это мне пришлось с ним говорить, чтобы выяснить, может ли ее любовь стать взаимной. Оказалось, что может. Он любил ее без памяти, но считал твоей. Он обезумел, растерялся, не понимал, что делать. И это я велел ему молчать, пока я сам с тобой не поговорю.

Сальваторе выслушал объяснения, но факт остался фактом. Анджело похитил его невесту и лгал. Вот уже несколько дней он видеть не хотел брата. Они разошлись по разным бригадам. Дома старались быть вместе как можно меньше, а если уж приходилось, то Сальваторе не разговаривал с ним. Наконец Анджело спросил:

– Хочешь, чтобы я съехал?

Но Сальваторе только пожал плечами.

На следующих выходных Анджело исчез. Было ясно, что он подался на Лонг-Айленд. Сальваторе остался в городе. Когда Анджело вернулся, то ничего не сказал, но на следующий день дядя Луиджи передал ему письмо от Терезы, которое, верно, доставил Анджело. Она выражала надежду, что он простит, поймет, что они останутся друзьями. Он чуть не разорвал его, но в итоге с отвращением бросил в ящик стола.

– Я, может быть, уеду в Калифорнию, – сообщил он дяде Луиджи.

– Мне будет одиноко, – печально ответил тот.

Стремясь хоть как-то утешить, дядя сказал ему еще одну вещь:

– Пойми, Сальваторе, что, кроме меня и заинтересованных сторон, никто и не знает, что это ты ухаживал за Терезой. Ничего не было сказано. Ничего не произошло. Все знают одно: Тереза подружилась с двумя братьями и за одного выходит замуж. Ты сохранил лицо, о brutta figura и речи нет.

В тот момент утешение было слабым, но пролетели недели, и Сальваторе начало казаться, что это хоть что-то.

Его поразила и скорость, с которой родные Терезы признали Анджело. Было решено, что он немедленно переедет на Лонг-Айленд. Его приобщат к скромному малярному делу, но он будет также рисовать вывески для местных предпринимателей и выполнять другие декоративные работы. Ясно было одно: с такими связями у его новых родственников от заказчиков не будет отбою.

– Я думал, ему не нравится работать на заказ, – бросил Сальваторе дяде Луиджи.

– А, ну так теперь-то он женится! – ответил дядя. – Он сказал, что, пока болел, до него начало доходить, что кирпичи не для него. А работать на заказ ему понравилось больше, чем он думал. – Дядя Луиджи развел руками. – Приходится приспосабливаться! Мужчина должен быть ответственным!

Но больше всего Сальваторе потрясло все более властное обращение Анджело с невестой. Прожив на Лонг-Айленде всего две недели, тот вернулся в их квартиру по каким-то мелким делам. Сальваторе по случаю заставил себя заговорить с братом. Но когда он обронил, что Тереза, возможно, захочет переселиться в город, Анджело лишь улыбнулся и покачал головой.

– Нет, – возразил он хладнокровно, – пусть не обманывается. Я заставлю ее жить на Лонг-Айленде.

Сальваторе не мог поверить, что это говорит его младший брат.

Понадобилось еще время, но постепенно он, хотя и с трудом, осознал, что Тереза, ее родители и дядя Луиджи правы, как бы это ни было унизительно.

Это брат был талантлив. Это брату хватало для трудов головы. Это Анджело будет сидеть в кабинете, писать письма и следить за счетами, а он, Сальваторе, останется под открытым небом. Несмотря на его десять тысяч долларов, бизнесменом станет не он, а Анджело. Судьба жестока, но такова судьба.

Свадьбу сыграли на Лонг-Айленде во второе воскресенье июня. Сальваторе, ясное дело, не захотел быть дружкой, и дядя Луиджи тактично поручил эту роль Джузеппе. Событие было не рядовое. Карузо пригласили нескольких городских друзей, зато родня Терезы созвала пол-округи – впечатляющее свидетельство ее веса в общине.

Церемония не могла не ранить Сальваторе. У него екнуло в груди, когда он увидел Терезу в подвенечном платье. Его вдруг затопил прилив любви, когда он задался вопросом: как же это произошло?

Что касалось младшего брата, то он его даже не сразу узнал. Анджело коротко подстригся и отпустил усы. Его лицо, худое и вытянутое больше, чем у братьев, казалось уже не нежным, но мужественным и поразительно красивым. Он подошел поздороваться с Сальваторе с уверенностью и грацией танцора.

А тот в очередной раз поразился жестокой мудрости Терезы и ее семьи. Они выбрали единственного Карузо, кто не был посредственностью и обладал потенциалом к росту. Они же, на свой скромный манер, помогут ему преуспеть. Сальваторе испытал зависть, но признал их правоту.

– Я очень горжусь тобой, – шепнул он, обняв Анджело. И это было сказано искренне.

После торжественной церемонии в церкви все отправились в дом Терезы. Свадьба была итальянская – дружка ждал на пороге с огромным подносом, уставленным спиртным, чтобы все выпили за здоровье жениха и невесты, а затем направились к столу, где сидели их матери, наблюдая за помощницами, которые вели учет подарков.

Семья, конечно, уже одарила молодоженов. Родные Терезы буквально засыпали их дарами, и хотя стороне Анджело было не угнаться за ними, их честь спас дядя Луиджи: он преподнес красивый китайский сервиз, а также подарок от самого великого Карузо, дополненный его большой фотографией с автографом. Все это было выставлено на всеобщее обозрение. Сальваторе долго ломал голову, что подарить, и теперь его красивая хрустальная ваза стояла рядом с сервизом дяди Луиджи.

Во время танцев невесте полагался шелковый мешочек, куда мужчины будут класть деньги.

Но за столом творилось иное. Здесь гости, так или иначе находившиеся у хозяев в долгу, выставляли подношения напоказ, а помощницы заносили их в перечень с указанием стоимости. Горе тому, кто пренебрежет долгом! Такие опозорятся как дешевки – они поистине станут brutta figura.

Поскольку Сальваторе был членом семьи, никто не ждал, что он задержится у стола. Но он, дойдя до помощниц, остановился и назвался.

– Я хочу сделать еще один подарок, – произнес он спокойно. – Это моему возлюбленному брату Анджело в день его свадьбы.

Он выложил на стол перед помощницами листок бумаги, и те ахнули. Это был чек на пять тысяч долларов.

Во второй понедельник июня 1927 года в Нью-Йорке произошло крупное событие. Первая половина мая прошла в поисках доблестных французских авиаторов, чей самолет сгинул во время перелета через Атлантику. Никто их больше не видел, но слух о том, что над Ньюфаундлендом и Мэном слышали рокот мотора, породил новые надежды. Однако ничего не нашли, и что бы с ними ни случилось, в Нью-Йорке об этом всяко не знали.

Но вот 20 мая молодой американец, о ком мало кто слышал, сумел взлететь с аэродрома Рузвельта на Лонг-Айленде в одноместном и одномоторном моноплане, который нарек «Духом Сент-Луиса». К исходу следующего дня он, пролетев сквозь дождь, туман и ветер, порою поднимаясь над облаками, а иногда чуть не касаясь атлантических волн, прибыл в парижский аэропорт Ле-Бурже, где уже собралась толпа в сто пятьдесят тысяч человек. С этого момента юный Чарльз Линдберг обрел мировую славу. Французы, несмотря на потерю двух собственных национальных героев, восприняли его подвиг близко к сердцу. В нарушение всех правил министерство иностранных дел на набережной Орсе вывесило звездно-полосатый флаг. Президент Франции пожаловал Линдбергу орден Почетного легиона.

Сейчас же Линдберг вернулся в Америку, и это была не та возможность, которую мог упустить великодушный Уокер, мэр Нью-Йорка. В понедельник, 13 июня, Чарльза Линдберга почтили торжественной встречей с серпантином и конфетти.

Сальваторе и дядя Луиджи наблюдали за шествием по Пятой авеню. Когда серпантин и конфетти дождем посыпались с неба, толпа взревела. Дядя Луиджи был крайне возбужден.

– Ты знаешь, когда состоялось первое такое шествие? – прокричал он Сальваторе.

– Нет, – откликнулся тот, – но ты мне, конечно, скажешь.

– В тысяча восемьсот восемьдесят шестом, в честь Статуи Свободы. Понимаешь? Франция подарила статую, Линдберг совершил первый полет до Парижа, и мы воздаем ему те же почести.

– Уловил. Vive la France![72]

– Esattamente![73]

По пути к дому Сальваторе с любовью посматривал на дядю. Тому уже было за шестьдесят, но он относился к миру с теми же любопытством и живостью, что и в тридцать. «Живи вечно, – подумал Сальваторе, – мне будет тебя не хватать».

– Ты просто молодец, что так отнесся к Анджело, – заметил дядя Луиджи. – Я бы, наверное, не смог.

– Ничего особенного, – ответил Сальваторе. И да, это было не так уж трудно.

Отчасти, нужно признать: это повысило его собственный авторитет в семье и произвело неизгладимое впечатление на всех присутствующих на свадьбе гостей. К тому же он не сомневался, что Паоло на то и рассчитывал: он должен поделиться с Анджело. Была и другая мысль.

– Этого хотела бы Анна, – сказал Сальваторе.

В каком-то смысле он обрел свободу.

1929 год

В середине сентября дядя Луиджи пошел проведать своего брокера. Обычно ему нравились эти визиты. Двадцать лет назад он подслушал в ресторане один разговор. Он всегда прислушивался, когда заходили дельцы с Уолл-стрит, а они временами заглядывали, так как слава о его первоклассной, домашней итальянской кухне разошлась широко. Дядя Луиджи узнал много важного. Брокерская фирма, о которой шла речь, была, как он услышал, очень солидной, ее услугами пользовались важные шишки с Уолл-стрит, но в ней принимали и мелкие вклады, а ко всем клиентам относились почти с одинаковым уважением.

Раз в год Луиджи приходил в офис фирмы. Он с удовольствием входил через красивую парадную дверь в помещение, где за столами корпели над документами клерки. Он с удовольствием садился в большое кожаное кресло в кабинете, стены которого были обшиты панелями, и обсуждал с почтительным старшим клерком состояние своих дел.

– Я все подумываю, не продать ли свои бумаги, – сообщил ему дядя Луиджи.

– С чего бы вдруг? – Клерк был мелким, юрким человечком за сорок.

– Рынок чуток упал.

– Его немного выдоили[74], но нас это не удивляет.

– Бесконечный рост невозможен, – напомнил дядя Луиджи. – Посмотрите на недвижимость.

Действительно, начиная с 1925 года, вопреки удивительному буму на Фондовой бирже, общая стоимость домов в Америке неуклонно снижалась. Но клерк только пожал плечами.

– Недвижимость – одно дело, а рынок – другое. Фактом остается то, что за последние шесть лет он вырос в пять раз. Третьего числа сего месяца Доу-Джонс составил триста восемьдесят один. Это, знаете ли, исторический рекорд.

– Отчасти именно это меня и беспокоит, – сказал Луиджи. – Средняя цена акций превышает их доходность уже больше чем в тридцать два раза.

Клерк улыбнулся, показывая, что впечатлен такими познаниями маленького итальянца.

– Мы тоже считаем, что в будущем доходы станут не столь внушительными, однако мы не видим никаких причин для обвала рынка. Мы полагаем, что он перешел на более высокий уровень и стабилизировался. И я уверяю вас, инвестиции не прекращаются.

Дядя Луиджи задумчиво кивнул. Брокер сказал правду. Рынок по-прежнему насыщали деньгами, но вкладчиков к этому побуждали. Год назад этот верткий человечек вежливо уведомил его: «Сэр, мы сотрудничаем уже много лет, и ваши вложения превосходно обеспечены. Мы будем рады ссудить дополнительные средства, если вам угодно пополнить портфель ваших ценных бумаг». Луиджи отверг предложение, но задался вопросом, сколько одолженных денег уже гуляет на Фондовой бирже. Чем больше заем, тем сильнее напоминает предприятие мыльный пузырь.

– Значит, вы советуете придержать акции? – спросил он после паузы.

– Мы ожидаем скорого оживления рынка. Мне будет очень обидно, если вы окажетесь в стороне, – улыбнулся клерк. – Поверьте, я и сам покупаю.

Этим вечером Роуз Мастер приняла очень важное решение. Оно далось нелегко, и она обдумывала его довольно долго. Она полагала, что оно может сказаться на будущем благополучии и положении близких сильнее, чем им кажется. Муж и сын были каждый по-своему умны, но она считала себя более прозорливой.

Дело было в ньюпортском коттедже.

Вечером Чарли пришел на обед. Летом сын весьма ощутимо ее задел. За весь сезон он только однажды появился в Ньюпорте – несомненно, стараниями отца, который уговорил его приехать хотя бы разок, чтобы сделать приятное матери. Разумеется, он очаровал всех. Но ей от этого лучше не стало.

Она все больше о нем беспокоилось. Ему было почти тридцать, и он по-прежнему жил в Гринвич-Виллидже на Даунинг-стрит, хотя она не могла постичь, кому там может понравиться. Он притворялся, будто работает на отца, а последним, что она слышала, был слух, что он пишет пьесу. Она не знала, с какими женщинами он общается, и не желала знать. Судя по животу, он пренебрегал гимнастикой и слишком много пил. Настало время опомниться. Да и жениться. В конце концов, зачем рвать жилы для семьи, если никто не продолжит твое дело?

В общем, Роуз находилась в расстроенных чувствах и полагала, что должна высказаться начистоту. Но Уильям предостерег ее:

– Я понимаю, что он тебя огорчает, но не вздумай с ним ссориться. Этим ты его только оттолкнешь.

И вот нынче вечером, когда Чарли пришел на обед, она деликатно посоветовала ему следить за здоровьем, но тем и ограничилась.

Они поговорили обо всем подряд. Чарли поделился забавными историями о знакомых драматургах, и Роуз сделала вид, что ей смешно. Она спросила о его мнении насчет косметического ремонта в ньюпортском доме, и он прикинулся, что ему это небезразлично. Затем все вместе обсудили положение на Фондовой бирже. Роуз знала, что кое-кто находил курс излишне высоким, и вспомнила кошмар 1907 года. Но муж, похоже, ничуть не тревожился. Он заверил ее, что нынешняя ситуация разительно отличается от прошлой.

– Кстати! – сказал Чарли отцу. – Ты знаешь, у нас появился новый биржевой конкурент, прямо через улицу от наших контор? – Он оскалился в улыбке. – Ни за что не догадаешься, кто это. Мальчишка, чистильщик обуви.

– Чистильщик? – воскликнула мать.

– Богом клянусь. Он чистил мне ботинки и вдруг затеял давать советы насчет акций. У него есть свой портфель. Новости, между прочим, радуют: он сообщил, что рынок снова на подъеме.

– А у нас он числится? – с улыбкой осведомился отец.

– Вряд ли.

– Ну так привлеки его. Заработаешь на нем какие-то комиссионные.