Цепи его души Эльденберт Марина

Глава 15

Места, по которым мы ехали, нельзя было назвать живописными. Их можно было еще назвать прекрасными, и то с большим приближением, потому что они были невероятными, волшебными, невозможными! Несмотря на то, что я жила здесь уже несколько месяцев, налюбоваться красотой Лавуа не могла. Мы переехали в Вэлею сразу после того, как состоялась премьера спектакля. Я позволила себе немного оживить декорации, после чего дикий виноград с картонного фасада с моей помощью пришлось пересаживать на фасад театра. Луиза в обиде не осталась, наоборот, пришла от этого в восторг: в истории про элленари стремительно разрастающиеся вьюны, наливающиеся цветом и ягодами, были очень кстати.

С герцогиней мы расстались очень тепло, да и вообще, можно сказать, сдружились: после праздников она много времени проводила в театре вместе с Хлоей, присутствовала на репетициях, наблюдала за тем, как проходит подготовка к спектаклю, но почти никогда не вмешивалась. Позволяла актерам импровизировать, а всем сотрудникам театра создавать атмосферу на сцене такой, какой ее видят они. Возможно, именно поэтому он имел грандиозный успех, и уезжала я со светлой грустью в сердце: прощаться с ними мне совсем не хотелось.

Ричард и Джон даже пришли провожать меня на вокзал: мы с Эриком ехали в удивительно красивом поезде «Стрела Загорья». Как ни старался он затащить меня на дирижабль, я отказывалась, и муж сдался. Решил, что возможность полетать у меня еще будет, но лучше пусть она будет после рождения малыша. Тем более что «Стрела» была самым быстрым и современным поездом, особенно после того, как на него поставили новую совместную разработку магов и ученых: магические ускорители.

— Как ты себя чувствуешь, Лотте?

Этот вопрос задавался мне чуть ли не каждый день, причем с такими интонациями, что я начинала чувствовать себя ожившей статуэткой, способной надломиться от каждого неосторожного движения. Эрик вообще считал, что сейчас мне лучше обойтись без лишних переездов. В итоге все мои «путешествия» ограничивались прогулками вокруг дома и единственной поездкой в Ларне, небольшой городок неподалеку от нашего дома. В конце концов я возмутилась, не могу же я постоянно сидеть в комнате и смотреть в окно только потому, что ношу малыша! И Эрик предложил выбраться в одно безумно красивое место.

— Превосходно!

Разве можно чувствовать себя иначе?

Летом, когда воздух напоен ароматом цветов, когда ветерок врывается в экипаж и играет занавесями, и все внутри поет от счастья. Особенно когда кое-кто начинает особо активно толкаться, вот как сейчас.

После принятия герцогства на плечи Эрика легло гораздо больше дел, поэтому в нашем доме постоянно мигали кристаллы связи, не переводились посыльные со срочными депешами и всякие серьезные месье. Журналисты тоже попытались с нами пообщаться. Пару раз, но потом больше не появлялись, из чего я сделала вывод, что Эрик им отказал.

Дом в Лавуа достался нам в подарок от супругов де Ларне, в знак примирения между Анри и Эриком хотя это примирение можно было назвать условным.

«По крайней мере, они не пытаются убить друг друга при встрече», — сказала мне Тереза в одной из бесед и улыбнулась.

Но у нее вообще было достаточно странное чувство юмора, в этом я имела возможность убедиться.

Вообще-то, сначала Эрик хотел от подарка отказаться, но потом я его уговорила, когда сказала, что до рождения малыша хочу пожить поближе к природе. В Ольвиже, как и в Лигенбурге, почти повсюду был камень, что касается Шато ле Туаре, родового замка Эльгеров, Эрик отказывался меня туда приводить.

— Сначала я его полностью обновлю, а потом посмотрим, — сказал он.

И я не возражала: даже при первом приближении от этого каменного монстра веяло тяжелой, давящей силой. Конечно, камень — это всего лишь камень, но даже он способен впитывать чувства и сохранять память о человеческой жестокости, которая навсегда осталась запертой в этих стенах. Сильная и ядовитая магия отца Эрика по-прежнему незримо витала в холле и в гобеленах, тянулась холодом по странной, раздвоенной как язык змеи лестнице, втекала под плотно запечатанные двери и путалась в свисающей до пола паутине.

В ту минуту я подумала, что когда-нибудь, возможно, приду сюда, чтобы отогреть это место и заменить самые страшные воспоминания Эрика на более светлые, но не сейчас. Не хочу, чтобы наш ребенок родился здесь, и носить его здесь тоже не хочу, так что в этом вопросе мы с мужем были более чем солидарны.

Впрочем, мы вообще редко спорили. В последнее время так и вовсе разве что по каким-то пустякам. То ли Эрик щадил мои чувства и трясся надо мной и малышом, которому вскоре предстояло появиться на свет, то ли действительно смягчился, но в его словах все реже проскальзывали нотки резкости и цинизма, не говоря уже о том, что он начал чаще улыбаться.

Вот как сейчас, например.

— Чему ты улыбаешься? — я приподняла брови, глядя на него.

— Любуюсь своей женой и будущей мамой.

— Не налюбовался еще? — смущенно пробормотала я.

— Нет. И никогда не устану.

Я смутилась еще больше и снова уставилась в окно. По обе стороны от нас раскинулись лавандовые поля, ароматная горчинка которой дурманила голову. Поля аламьены остались ближе к нашему дому, а вскоре, как обещал Эрик, нам предстояло увидеть еще одно. Самое большое в Лавуа.

— Смотри, — Эрик указал в окно со своей стороны. Там дорога изгибалась, и сразу за этой волной раскинулась небольшая деревушка. Черепичные крыши уже разогрело солнце, а по небольшой утоптанной колее шел парень, подгоняя длинным прутом горланящих гусей, один из которых постоянно пытался цапнуть его за ногу. Чуть вдалеке виднелась петелька речушки, прячущейся в лесу.

Такого буйства природы, честно говоря, я не видела даже в Фартоне.

Здесь пейзажи сменяли друг друга столь быстро и столь неистово, один прекраснее и живее другого, что сюжеты возникали один за другим. Правда, стоило подумать про Фартон, как настроение слегка потускнело.

Мы все-таки отправились туда весной, но леди Ребекку не застали. Со слов экономки, чопорной сварливой особы, мой дед умер сразу после Праздника Зимы, отписав все свое состояние дочери. После чего та собралась и уехала, куда — не сказала и адреса не оставила, «Бессовестная и безответственная особа, мне же надо этот дом держать, а если деньги кончатся?»

— Лотте, — Эрик коснулся моей руки, чувствуя настроение. — Устала?

— Нет, — покосилась на корзинку с едой, которую укутывало охлаждающее заклинание. — Просто проголодалась.

— Хочешь что-нибудь сейчас?

Покачала головой.

— Подожду, пока доберемся. Иначе я стану совсем круглой.

— Тебе это не грозит.

— Грозит, — я положила руки на живот: огромный, который уже не скрывали даже самые свободные наряды.

Все дело было в малыше, который рос не по дням, а по часам. Какая у него будет магия, оставалось только догадываться, равно как и то, мальчик или девочка появится на свет. Предпочтений у нас с мужем не было, а в доме были готовы две комнаты: одна для Рауля, другая — для Эрики. Впрочем, мне почему-то казалось, что вторая долго пустовать не будет.

— Ты самая прекрасная женщина на свете, — произнес муж, осторожно притягивая меня к себе.

— Самой прекрасной женщине на свете сейчас не помешало бы размяться, — сказала я.

— Скоро уже приедем.

Мы поехали в экипаже, потому что дороги в Лавуа пока еще были не предназначены для мобилей, а тряска на ухабах и кочках — не лучшее, что можно предложить женщине в положении.

И правда, стоило экипажу спуститься с холма, а потом чуть его обогнуть, как впереди раскинулось поле. Огромное белоснежное поле, как если бы перед нами расстелили кусочек зимы посреди лета, вот только зиму эту при всем желании нельзя было назвать холодной. Она расцветала огромными белыми, тянущимися к небу, цветами. Казалось, нет в мире больше ничего кроме этих цветов и неба.

— Если свернуть направо, попадем к морю и к замку де Ларне, — хмыкнул Эрик. — Он сейчас возводится заново.

Ох, да! Лавуа — земли его брата.

— Как и этот дом.

Эрик указал в другую сторону: туда, где заканчивалась аламьена и начинался лес.

Сердце пропустило удар, а потом забилось сильнее, потому что даже сейчас, глядя на отсюда кажущихся крошечными, суетящихся у сваленных досок и камней, рабочих, я поняла, где оказалась.

Там, где сейчас велись работы, раньше был дом, где я родилась, умерла и родилась снова.

Дом моих родителей.

Сначала я не поверила своим глазам, но по мере того как экипаж приближался к месту строительства, осознание этого все отчетливее накрывало меня с головой.

— Зачем? — спросила я, закусив губу.

— Зачем — что?

— Зачем ты решил восстановить этот дом?

— Я тут ни при чем, Лотте, — Эрик отпустил меня, но только для того, чтобы внимательно заглянуть глаза.

— Ни при чем? Но тогда кто…

Наверное, я бы догадалась сама, по его взгляду. А может быть, не догадалась бы, но в любом случае это стало неважно, когда я увидела сидевшую в поле женщину. Заросли аламьены укутали ее пуховым одеялом, и если бы не темные, собранные в густой пучок волосы, заметить ее было бы сложно.

— Анри стоило немалых усилий ее найти, — негромко произнес Эрик. — Она пересекла границу Вэлеи и исчезла.

Да, об этом Эрик мне рассказал сразу, равно как и о том, что леди Ребекка пропала. О том, что Анри взялся за поиски, он мне не говорил, но сейчас это было уже неважно.

— Оказывается, все это время она жила здесь.

— Здесь?

— В этой деревне. Помогала по хозяйству одной из женщин за кров и жилье.

Не в силах поверить в то, что слышу, широко распахнула глаза.

— Зачем это ей? У нее же осталось наследство отца!

— Думаю, об этом тебе лучше спросить у нее самой.

Леди Ребекка явно была погружена в свои мысли, потому что в нашу сторону повернулась, лишь когда экипаж уже начал сбавлять ход. Заметив его, поспешно поднялась.

— И… что мне ей сказать? — почему-то шепотом спросила я.

Столько раз представляя себе эту встречу, сейчас я растерялась. Охватившее меня волнение плеснуло в кончики пальцев, и в противовес ему в груди тут же разлилось тепло. Удивительно, но магия жизни всегда меня защищала, словно даже оставив этот мир, отец все еще меня оберегал. Любое волнение мой дар забирал, смывая его словно волной, и чем дальше — тем отчетливее мы с ним срастались воедино. Я не просто слышала и чувствовала бьющуюся вокруг жизнь, я видела ее потоки и становилась частью всего сущего, иногда совершенно внезапно растворяясь в шуме листвы или журчании ручейка, в дыхании ветра или мурлыканье мисс Дженни.

— Думаю, слова найдутся сами.

— А если нет?

— У тебя найдутся, Лотте. Ты умеешь их находить, как никто другой.

Экипаж остановился, и Эрик не стал дожидаться помощи кучера. Спрыгнул, подал мне руку и помог выйти. Лицо леди Ребекки, отразившее изумление, на миг отдалилось, а потом снова приблизилось, окружающий пейзаж слегка поплыл перед глазами. Эрик ободряюще сжал мои пальцы, и только потом отпустил. Он вообще редко оставлял меня одну, но сейчас остался возле кареты.

Я же неуверенно направилась к… матери.

Она стояла на обочине, прижимая руки к груди: непривычно простая — воротник рубашки скреплен камеей, длинная юбка орехового цвета без кринолина или турнюра. Какое-то время леди Ребекка, смотрела на меня, а потом пошла мне навстречу. Мы остановились друг напротив друга, взволнованно изучая и отмечая каждую черточку, каждый штрих, каждую перемену, словно не могли поверить в то, что произошло.

— Надо было догадаться, что рано или поздно вы меня найдете, — она взглянула за мое плечо. — Твой… Эрик всегда отличался настойчивостью.

— Мой муж, — поправила я.

Леди Ребекка слабо улыбнулась, скользнув взглядом по моему животу.

— Очень за вас рада.

У моей магии была еще одна особенность: возможность чувствовать эмоции, и сейчас я чувствовала неуверенность. Напряжение, но главное — горькое, глубокое чувство вины, от которого даже жаркий летний день подергивался сумрачной дымкой.

— Почему ты не осталась в Ольвиже? — спросила я.

Она передернула плечами.

— В Ольвиже мне нечего делать.

— Я недавно вступила в наследство.

Титул отца, которого его семья лишилась, теперь будет принадлежать моему сыну. Мне, как прямой наследнице, достались все земли и сотояние: точнее, то, что от него осталось. Старший брат Рауля основательно разорил казну отца, частично спустив средства на свои жестокие забавы и возможность их прикрывать, частично — на азартные игры. Оставшуюся сумму я переписала на имя Камиллы и Эммы, а что делать с землями, пока не решила. Хотя уже задумывалась о школе-пансионе, где лишившиеся родителей дети обретут дом.

— Да, я слышала эту историю, — наигранно-спокойно отозвалась леди Ребекка.

Только голос едва уловимо дрогнул, я же подумала о том, откуда она могла слышать? Значит, все же следила за моей судьбой?

— У де Кри остался роскошный особняк в Ольвиже, сейчас он пустует, и ты вполне могла бы жить там, — сказала я.

Она покачала головой.

— Нет.

— Почему? Он принадлежит тебе по праву, а мне он совершенно ни к чему.

— Я верю, что тебе он не нужен, Шарлотта, — леди Ребекка снова слабо улыбнулась. — Пойдем? Прогуляемся немного?

Я кивнула, и мы направились прямо в поле, она осторожно отвела ладонями гибкие стебли, я же просто повела рукой (не хотелось зацепить или поранить цветы даже случайно) — и они расступились сами, позволяя нам пройти. Только сейчас поняла, что мы идем по тому самому полю, которое некогда было выжжено для спасения меня.

— После того, что произошло, — она опустила глаза, — тебе действительно будет сложно понять, почему я поступила так, а не иначе.

Подлетевшая к нам бабочка попыталась усесться ей на плечо, но леди Ребекка от нее отмахнулась.

— Всю свою жизнь я руководствовалась так называемыми правилами приличия… всю свою жизнь после Рауля, — поправилась она, горько усмехнувшись. — Поэтому я вовсе не удивлена, что ты предлагаешь мне переехать в городской дом и вести светскую жизнь. Но знаешь… дело в том, что мне это больше не нужно. Мое место здесь, рядом с ним. Когда мы только познакомились, он научил меня жить… жить, не оглядываясь на условности высшего света, не думать о том, что за спиной скажут другие. Наслаждаться каждым днем и быть счастливой. Думаю, теперь ты как никто меня понимаешь.

Взгляд ее скользнул по моему животу, потом обратился к Эрику.

Он по-прежнему стоял у экипажа, спокойный, но в то же время не отпускающий меня взглядом ни на минуту.

— Наверное, я ненавидела вас за то, что отняла у себя сама, — сдавленно прошептала она, но в ее голос тут же вернулась твердость. — Когда мы с Раулем только познакомились, я была наивной мечтательницей. Такой же, как ты. Другая я не позволила бы себе убежать на край света за мужчиной, которого полюбила. Он много путешествовал, знакомился с интересными людьми, с самыми разными. Ты, должно быть, не знала, что Миллес Даскер тоже живет в Фартоне?

Не ожидавшая такой перемены темы, я удивленно приподняла брови.

— Да, Рауль был с ней знаком, эта женщина, тогда еще совсем молодая, происходила из довольно знатной семьи. Миллес Даскер на самом деле зовут Милена Дарни. Она с детства обожала сочинять истории, но ее родители, разумеется, воспротивились желанию дочери быть писательницей. Тогда она сбежала и переехала в Фартон, где работала школьной учительницей, а вечерами начала писать свою первую книгу. Она полюбила простого учителя, который преподавал в фартонской школе для мальчиков, и вышла за него замуж. Когда мы познакомились, у них уже был чудесный малыш.

Не зная, что на такое ответить, промолчала. Порыв ветра подхватил мои волосы: удивительно ласково, словно играючи, коснулся щеки.

— Когда мы прощались, она подарила нам с Раулем книгу «Сладкая горечь свободы» и пожелала счастья.

«Сладкая горечь свободы»?!

Так значит, та книжка, что я нашла в доме виконта, которую я привезла с собой в Вэлею — это подарок?! И память… об отце?!

— Я хранила книгу все эти годы, пожалуй, это было единственное, что я сохранила от…

Она запнулась, и меня вдруг обожгло. Обожгло болью, отчаянием, горькой злостью на самое себя.

— Не единственное, — сказала я и перехватила ее руку.

Так быстро, что леди Ребекка не успела ее отнять, а я уже скользнула пальцами по шраму, выглядывающему из-под плотной манжеты. Ожог, который она не стала сводить, и теперь я понимала, почему. Не знаю, как она его получила, но мне отчетливо представилась молодая женщина, прижимающая к груди самое дорогое, что у нее есть. Огненный ад, рушащиеся вокруг балки и она, закрывающая меня от того, что творится вокруг. Думаю, она даже не помнила, как обожглась.

Ветерок снова подхватил мою прядь, следом — ее, выбившуюся из строгого густого пучка, и тут же отпустил. Таким же легким флером меня коснулась надежда, вновь сменившаяся отчужденностью и болью.

— Теперь это все в прошлом.

— Если бы было в прошлом, — сказала я, — ты бы не вернулась сюда.

— Я вернулась, потому что эгоистично хотела искупления, — леди Ребекка пожала плечами. — Потому что хотела понять, что мне мешало тогда… много лет назад, когда отец потребовал от тебя отказаться, точно так же наняться на работу в этой деревушке, и…

Она вздрогнула и осеклась. Я шагнула к ней, не задумываясь, шагнула и обняла, насколько позволял выдающийся живот. Малыш снова толкнулся, и этот удар отозвался в ней, она широко распахнула глаза и попыталась отстраниться, но я не позволила.

— У тебя скоро будет внук, — заметила резко. — И если ты откажешься еще и от него, я тебя не прощу. Никогда, слышишь?

Пару мгновений леди Ребекка просто смотрела на меня, а потом разрыдалась. Я прижимала ее к себе, согревая теплом магии жизни или своего сердца, глядя на бескрайнее поле аламьены, которой играл ветер. Не знаю, что позволило ему вновь вернуться к жизни, но сейчас я была безумно этому рада. Огромные белые лепестки раскрывались, цветы тянулись к солнцу, совсем как много лет назад.

И кажется, я могла даже слышать голос отца, путающийся в шелесте ветра.

«… На ее крылышках пыльца, и если ты возьмешь бабочку в руки, она уже никогда не сможет летать».

Леди Ребекка была той самой бабочкой, которую взяли за крылья.

Общество, отец, страх за мою и за свою жизнь, отчаяние страшной потери — все это сыграло свою роль, но сейчас, спустя долгие годы ее сердце понемногу оттаивало и оживало. Для себя я решила, что сделаю все от меня зависящее, чтобы ей в этом помочь, остальное зависит только от нее.

В тот момент, когда я об этом подумала, ветерок снова подхватил мою прядь, скользнул прохладой по обнаженной шее, словно пальцами прикоснулся. Следом подхватил прядь волос леди Ребекки — и тут же снова отпустил.

Что это за странный ветерок такой?

Леди Ребекка уже не плакала, только всхлипывала тихонько, и я позволила себе отстраниться. Странная догадка, которая меня посетила, отозвалась в самом сердце, и я нырнула на грань.

Тишина, белая аламьена и… легкая, едва различимая дымка, окутывающая нас.

Меня и леди Ребекку, тянущаяся, касающаяся истончающейся серой вуалью.

— Папа, — прошептала я, не в силах поверить своим глазам.

Особенность проводника с каждым днем становилась от меня все дальше. Мало того, что я научилась ей управлять, так и беспокоила она меня все реже: чем сильнее становилась магия жизни, тем дальше отступала смерть. У Эрика тоже — он признался, что тьма больше ни разу не пыталась сквозь него прорваться, и сейчас я смотрела на отца, понимая, что вижу его в последний раз.

— Папа, — повторила, с трудом сдерживая слезы. Перевела взгляд на леди Ребекку, которая растерянно смотрела на меня, и добавила: — Мама… он здесь.

— Кто? — переспросила она еще более растерянно.

Вместо ответа я подхватила ее ладонь, позволяя тающей дымке коснуться ее руки. У призрака отца не было ни формы, ни сознания, но он тянулся к нам в попытке отогреть даже сейчас.

Леди Ребекка вздрогнула, когда прохладный порыв скользнул по ладони.

Вздрогнула, а потом замерла и потянулась к нему второй рукой.

На грани все краски съедены, но для меня мир вдруг взорвался ослепительным буйством цвета. Я видела, как мама касается ладонями призрачных ладоней отца, как вместо неясной дымки проступает его полупрозрачный образ, как ветер подхватывает рыжие волосы, и как они неуверенно улыбаются друг другу, а рядом стоит маленькая девочка и держит бабочку на раскрытой ладони.

Этой девочкой сейчас была я сама.

Пусть все это пронеслось только в моем сознании, пусть было всего лишь игрой моего воображения, но я стояла и улыбалась. До той поры, пока краски не померкли снова, а тонкая призрачная вуаль не растаяла над полем, подхваченная и унесенная ветром.

— Это правда? — прошептала леди Ребекка. — Он был здесь?

— Правда.

Теперь краски возвращались в мой мир постепенно, возможно, в последний раз расцвечивая для меня грань.

Глубоко вздохнув, я указала в сторону экипажа.

— Вернемся?

В глазах леди Ребекки мелькнуло сомнение.

— Не думаю, что…

— Эрик хочет с тобой познакомиться, — сказала я. — И я думаю, что это правильно, потому что когда ты приедешь к внуку, желательно, чтобы ты была знакома с его отцом.

Я протянула ей раскрытую ладонь, но леди Ребекка покачала головой.

— Лучше так. Тебе сейчас тяжело ходить, — она подставила мне руку, предлагая на нее опереться.

И я оперлась.

Медленно, сквозь расступившиеся цветы, мы вышли обратно на дорогу и вернулись к экипажу. По мере того, как мы приближались к Эрику, напряжение леди Ребекки возрастало, я чувствовала это не только по каменной руке, но и по эмоциям, текущим от нее ко мне.

— Леди Ребекка, — тон Эрика был светски-учтивым, особенно когда он поднес ее пальцы к губам.

— Ваша светлость.

От меня не укрылось, что он назвал ее девичьим именем, и она не поправила. Похоже, развод с виконтом — дело решенное и всего лишь вопрос времени.

— Хочу, чтобы вы знали, что стреляла я именно в вас, — взгляд ее сверкнул, а рука под моей напряглась еще сильнее.