Грехи и мифы Патриарших прудов Степанова Татьяна
— Странности? Он это теперь так называет? — спросил Клавдий Мамонтов. — Знаете, какой там был наркотик?
— Нет.
— «Ангельская пыль». Фенциклидин. И еще в крови девчонки нашли диазепам. Я ее медкарту смотрел, приличные дозы. Это не какой-то там обычный кокс, это даже не герыч. «Ангельская пыль»… и снотворное. Вы в химии, девушка, разбираетесь?
— Меня зовут Екатерина. И я знаю, что диазепам — это снотворное. Я в курсе также того, что «ангельская пыль» — это весьма дорогостоящий и редкий наркотик. И я знаю, что диазепам порой врачи прописывают наркоманам для купирования ломки.
Катя говорила все это ему, этому задаваке, а она уже с первых его слов поняла, что он такой и есть — задавака. И она поняла сразу еще одну важную вещь: инспектор ГИБДД этим делом действительно интересовался весьма плотно, потому что не полагается вообще-то инспекторам совать нос в медкарты потерпевших и узнавать результаты анализов.
— Не думайте, что весть о смерти Кравцова меня огорчила, — сказал Клавдий Мамонтов. — Он свое наконец получил.
— За что получил? За аварию, в которой был невиновен? — спросил Гущин.
— Никакая это не авария была. То есть внешне, по форме, — да. Он ее переехал. Только это не авария. Я бы назвал — концы в воду, однако это неудачно.
— Что вы хотите этим сказать? — Гущин нахмурился.
— А то, что это Виктор Кравцов похитил Пелопею Кутайсову. А когда она от него вырвалась, сбежала, он пытался ее убить.
Катя ощутила, что по спине вновь пробежал знакомый холодок, как и там, в лесу, у неглубокой могилы.
— А какие у вас есть основания утверждать подобное? — спросил Гущин.
— Основания есть. Доказательств нет. Основания — это то, что я видел своими глазами на дороге той ночью.
— Клавдий, — Катя решила махнуть рукой на отчество и на римский триумвират имен, — расскажите нам, пожалуйста, что вы видели тогда и что произошло. Это очень важно, поверьте. Расскажите нам все, я вас умоляю!
Она даже картинно сжала перед собой ладошки. «Умоляю», видно, произвело на инспектора впечатление. Его, наверное, редко кто-то о чем-то таком «умолял». И он поведал им о том, как 26 июня три года назад он, погруженный в разборку автомобильной аварии, происшедшей на магистральном шоссе в районе эстакады, где по вине третьего водителя столкнулись фура и бензовоз, в начале третьего ночи получил от дежурного сообщение о срочном вызове на девятый километр Старой дороги в районе леса.
…Мамонтов остановил машину ГИБДД на обочине. В свете фар виднелась синяя «Газель». Все в местном отделе были заняты аварией на шоссе — там перекрыли движение, потому что из бензовоза разлился мазут. На шоссе встала пробка, был дикий аврал. И ему пришлось мчаться на девятый километр без напарника.
Было очень тихо. Старая дорога, петлявшая в лесу, делала изгиб у дома лесника, а оттуда вела к дачам и сельским домам Петровского, заканчиваясь тупиком. По этой дороге мало кто ездил.
В придорожной траве стрекотали какие-то твари из мира насекомых. В лесу ухала сова. Клавдий Мамонтов вышел из машины и направился к синему грузовичку.
Под ногами хрустело битое стекло. Он приблизился, обошел «Газель» и увидел, что весь ее капот с правой стороны измазан свежей кровью. Правая фара разбита. Левая чахоточно моргает, словно на последнем издыхании.
Клавдий Мамонтов включил карманный фонарь. Кроме этих жалких источников света, его окружала темнота. Фары патрульной машины упирались «Газели» в кузов, и сюда их свет почти не доходил. Лес застыл вдоль узкой дороги как часовой — настороженный и черный. Пятно света карманного фонаря ползло по асфальту, нащупывая осколки разлетевшегося стекла, выбоины, трещины, металлические фрагменты.
Лужа крови растекалась по асфальту, как море.
А в центре этой кровавой лужи, раскинув руки и ноги, словно чудовищная морская звезда, выброшенная багровым приливом на берег, распласталась совершенно голая женщина.
Молодая…
Клавдий Мамонтов бросился к ней. Ему показалось, что несчастная при последнем издыхании. Левая нога ее была сломана в двух местах, из жутких ран открытых переломов торчали осколки костей. Рваная рана весьма внушительных размеров имелась и на бедре. Из влагалища кровь тоже текла ручьем.
Клавдий Мамонтов рухнул на колени рядом с женщиной, всеми силами стараясь как-то остановить кровотечение. Но у него было лишь две руки, он зажимал рану на бедре, опасаясь, что у несчастной повреждена бедренная артерия. В мгновение ока он сам весь вымазался в крови.
Потерпевшей на вид было не больше двадцати пяти — тоненькая как тростинка, хрупкая. Кожа на лбу и щеке была содрана словно наждаком. В ссадинах — грязь и дорожный гравий, в спутанных волосах — тоже гравий и пыль.
Тело, из которого, как показалось Мамонтову, уже отлетела душа, неожиданно затряслось в агонии. Из влагалища хлынула темная венозная жижа.
И тут где-то сбоку раздались тихие осторожные шаги.
— Кто здесь? — громко спросил Мамонтов.
Нет ответа. Шаги замерли — кто-то остановился, словно прячась за кузов синей «Газели».
— Кто здесь?! — Мамонтов окровавленной рукой расстегнул кобуру табельного пистолета. Он не отпускал потерпевшую, все зажимая ее страшную рану, не поднимался на ноги. Не мог — ему казалось, брось он ее сейчас, эту девчонку, и… все, кровь уже ничем не остановишь.
— Это… сигнал… я сигнал упустил… мобильный. Тут почти не ловит.
Из-за «Газели» в тусклый кружок света единственной фары вышел мужчина — крепкий, широкоплечий, в брезентовой куртке и штанах защитного цвета. Лицо его было белым и каким-то застывшим.
— Вы ее сбили? — резко спросил Мамонтов.
— Нет… то есть да… она сама… она выскочила, как заяц, под самые колеса.
Мужчина был чистым — ни одного пятнышка крови на нем. А вокруг — целая лужа крови.
— Это я вам позвонил… полиции, и «Скорую» я вызвал.
— Еще раз звоните в «Скорую»! — приказал Мамонтов.
Мужчина не трогался с места. Смотрел на тело.
— Она голая, — сказал он.
Девушка захрипела, на ее губах вздулись кровавые пузыри. Явный признак того, что кроме открытых переломов повреждены и внутренние органы — возможно, даже легкие. Мамонтов подсунул ей руку под шею, чтобы она не захлебнулась своей кровью. Он боялся трогать ее, перемещать до приезда «Скорой» — вдруг у нее что-то с позвоночником?
Водитель снова пропал. Исчез из поля зрения.
Внезапно ночь умолкла, все звуки — стрекот и писк в траве, уханье совы, шелест листвы — словно выключили. И фара «Газели» погасла.
Мамонтов и потерпевшая остались в кромешной темноте.
Мамонтов ничего не услышал — он почувствовал, кожу затылка стянуло. Он мгновенно поднялся на ноги, выхватил из кобуры пистолет, обернулся и…
Водитель стоял за его спиной — темная недвижная тень.
Фара «Газели» мигнула и снова на мгновение зажглась.
И в этот миг Мамонтову показалось, что в руках водителя какой-то предмет. Что-то тяжелое.
Фара снова погасла.
— Стой на месте, рыпнешься, убью, стреляю на звук! — сказал Мамонтов.
— Я… да вы что?.. Тут сигнал пропадает то и дело, я же сказал вам.
Фара зажглась. Свет.
В руках водителя уже ничего не было. Только мобильный, который он поднес к уху.
— Она умерла, да? — спросил он.
В тот момент Мамонтову показалось, что в словах водителя нет ни жалости, ни страха, а есть лишь надежда.
Вдали послышалась «сирена» — к месту аварии спешила еще одна полицейская машина, на этот раз ППС. «Скорая» приехала через двадцать минут.
Катя и Гущин выслушали рассказ не перебивая.
— Кравцов зашел мне за спину, когда я пытался оказать пострадавшей первую помощь, — повторил Клавдий Мамонтов. — У него что-то было в руке, я не успел разглядеть — свет погас. Когда я достал оружие, он… понял, что ничего не выйдет.
Гущин помолчал.
— Но это же сам Кравцов вызвал и полицию, и «Скорую» на место аварии? — спросил он.
— Да. Отличный ход. Он думал, что убил ее, когда звонил нам и врачам. Потом надеялся, что она все равно умрет, не доживет до больницы.
— То есть вы хотите сказать, что Кравцов… он кто? Маньяк? Похититель? — спросила Катя.
— Вот и следователь мне такие же вопросы подбрасывал, — кивнул Клавдий Мамонтов. — Он что, маньяк, по-твоему?
— Из вашего рассказа такой вывод сделать нельзя, уж извините, — заметила Катя.
— Вы в интуицию верите?
— Я верю всему, что вы нам рассказали, Клавдий, — ответила Катя. — Мы верим, да, Федор Матвеевич? Но…
— Ладно. Тогда давайте беседовать по новой. — Клавдий Мамонтов встал, выпрямился. — Девушка эта, Пелопея Кутайсова, потеряла память. Сколько я у нее ни спрашивал про Кравцова, она ничего мне сказать не могла. Она его не помнила, как и все остальное, что было до аварии. Кравцов пытался к ней проникнуть в палату, позже, когда ее в Склифосовского перевели. Зачем? Ее родители в одноместную платную поместили, в хирургии. Она там после операции беспомощная вся, проводами опутанная лежала, одна. Хорошо в тот момент к ней брат пришел и сестра — младшие. Кравцов с ними нос к носу столкнулся. Начал что-то врать — мол, пришел узнать о самочувствии, цветы принес. Он и правда для отвода глаз с букетом явился.
— Таким способом порой хотят загладить вину и наладить отношения с потерпевшими, там же суд впереди маячил, — заметила Катя.
— Вы машину Кравцова, «Газель», сами осматривали? — спросил Гущин.
— Да. В кузове я ничего не нашел доказывающее, что он там девушку держал и перевозил.
— Ну вот видите, вы сами…
— Что я мог? Если бы следователь экспертов пригласил и они бы со своим оборудованием кузов осмотрели, возможно, что-то и нашли бы — волосы, ДНК ее. Это надо было просто сделать! Жопу оторвать от стула! — Клавдий Мамонтов ударил кулаком по столу. — А следователь уперся: нет оснований для проверки. Как узнал от врачей, что признаков изнасилования нет, что все увечья — результат наезда, так и уперся, блин… Извините за резкий тон.
— Ничего, бывает, — сказала Катя. — Следователя Уголовно-процессуальный кодекс в действиях ограничивает. Закон.
— А то, что маньяк над нами еще и посмеялся, это в закон тоже вписано?
Над тобой посмеялся, Клавдий Мирон Мамонт…
Катя скромненько потупилась — не надо его сейчас раздражать недоверием.
— Как вы себе все произошедшее представляете? — миролюбиво спросил Гущин.
— Кравцов похитил Пелопею. Перевез ее сюда, в Бронницы, на этой своей колымаге, в кузове, предварительно накачав убойной смесью — «ангельская пыль» плюс снотворное. Снотворное, чтобы не орала, не пыталась сбежать. «Ангельская пыль» действует по-другому: нарик не в отключке, но ничего из того, что он делает и что происходит вокруг, он не помнит. Так было и с ней. Кравцов держал ее в том доме, где он якобы занимался установкой беседки. Там хозяева в отпуске, у него были ключи. Это он девушку раздел догола. Издевался над ней — пусть не насиловал, но делал что-то другое с ней. Она испытала сильнейший шок. Когда действие диазепама ослабло, ей удалось как-то из этого дома удрать. Это ночью произошло. Он кинулся за ней вдогонку на машине. И сбил там, на девятом километре. Думал, что насмерть, поэтому сразу обеспечил себе алиби — позвонил нам и врачам.
Катя слушала внимательно. Просто все. Логики не лишено. Четкая картина, экономящая сразу на всем — на причинах, следствиях и действующих лицах. Пелопея и маньяк Виктор Кравцов. Что следует из этого? Если Кравцов и правда тот, безголовый — что следует из всего сказанного? Кто отомстил маньяку?
— Какая семья у девушки? — уточнил Гущин, его, видно, посетили сходные мысли. — Отец, мать, брат и сестра?
— У родителей какой-то раздрай в то время был. Мать — красавица, каких мало, светская дама. Она прилетела из-за границы только через пять дней. Папаша — энергичный тип, этакий деляга. Брат — ботан. Но о сестре он заботился. Сестренка — тогда еще пацанка, ей всего лет пятнадцать было, — перечислил Клавдий Мамонтов.
— Вы с ними делились своими подозрениями?
— Следователь мне запретил. Сказал, что Кравцов может в суд подать на полицию и ГИБДД за клевету.
— Но вы все же поделились?
— Я намекнул отцу. И с матерью ее коротко побеседовал о той ночи. Она хотела знать, что я видел.
— А дом, где, по-вашему, Кравцов держал девушку? — спросила Катя.
— Следователь даже не стал добиваться ордера на обыск. Сказал, что нет и не может быть никакого дела о похищении — никаких улик. Но я и не настаивал. Это надо было сделать в ту же ночь или наутро. Пока что-то там можно было найти. А Кравцова после разбирательства отпустили домой. Ему ничего не мешало направиться прямиком туда и все там подчистить — ключи же у него, их у него никто не забрал.
— Долго этот дом пустовал? — спросил Гущин.
— Он недостроен, хозяева-дачники туда нечасто наезжают. Работяг нанимают для ремонта.
— Но вы с хозяевами потом говорили?
— Да, — Клавдий Мамонтов кивнул. — Ничего полезного они мне не сообщили.
— То есть там не было кандалов, цепей, чтобы пленников к стенке приковывать, пыточных инструментов? — спросила Катя — не могла сдержаться.
Клавдий Мамонтов метнул в ее сторону взгляд — серая молния.
Ой, сейчас ударит гром — трах-тара-рах!
— Вы неловко язвите.
— Извините, Клавдий. Просто это стереотип.
Вся твоя версия — стереотип. Словно на салазках по накатанной давным-давно триллерами колее. Все просто и логично, но!
Все не стыкуется друг с другом, когда начинаешь разбирать мелочи и детали, вникать в подробности. Внешне все вроде стройно. Внутри — полно противоречий. Вот это и заставило более опытного следователя Нилова отмахнуться от этой версии. А вовсе не его профессиональный пофигизм. Так кому верить? Следователю или Клавдию Мамонтову, явившемуся на место аварии первым?
Никому.
Пока никому.
— ГИБДД и эксперты проводили автотехнические экспертизы, — сказал Гущин. — Все сошлись во мнении, что это наезд, в котором нет вины Кравцова — из-за форс-мажора, из-за действий самой потерпевшей.
— Они замеряли и изучали тормозной путь, читали заключение, что у нее в крови ангельская пыль, слушали показания самого Кравцова. Я сам водитель, я все виды транспорта вожу, даже БМП. Что я, не знаю, как это делается, что ли? Что надо говорить, чтобы отмазаться? — Клавдий Мамонтов обращался к Кате. — Самое главное — девчонка потеряла память. Она не могла вспомнить, что Кравцов с ней вытворял.
— Откуда он мог ее похитить? Из дома на Новой Риге? — спросил Гущин.
— Не знаю. Я выяснил лишь, что там, в их особняке, она в то время не жила. Я говорю — там полыхал какой-то большой семейный раздрай между папашей и мамашей. Пелопея жила в их квартире на Патриарших. Я пытался выяснить обстоятельства последних дней перед аварией, но мне не удалось узнать ничего конкретного.
— А жизнью самого Виктора Кравцова вы интересовались?
— Да. Это классический случай — примерный семьянин. Жена, двое маленьких пацанов. Дом-работа-дом. Маленькая строительная лавочка на рынке на Калужском шоссе — стройматериалы, сетка рабица и разные финтифлюшки для сада-огорода.
— Финтифлюшки? — спросила Катя.
— Декоративные беседки. Еще разная дрянь типа телег-колымаг на колесах для патио. Мужик-симпатяга этот Кравцов был. Рыжий и улыбчивый. А меня там, на той темной дороге, он хотел прибить камнем по голове, когда понял, что не задавил Пелопею насмерть. Произошло настоящее чудо, и она осталась жива. И чудо-расчудесное для него, что она все, все, все враз позабыла.
Глава 12
Пелопея
Пелопея Кутайсова чувствовала себя почти счастливой. Ну, если комфортное состояние души и желудка можно назвать счастьем. И еще, наверное, потому, что приехали, как и обещали, младшие — Гаврила и Грета. Пелопея давно заметила, с братом и сестрой она ощущает себя защищенной. Да, гораздо лучше чувствует себя, чем с матерью, ставшей такой нервной и почти прозрачной, или с отцом.
Гаврила с ходу предложил посидеть в «Вильямсе». И вот они сидели в этом знаменитом на все Патриаршие ресторанчике, набитом, как водится по выходным, до отказа.
Они втроем втиснулись за освободившийся двухместный стол: Грета и Пелопея сели на диванчик, тесно прижавшись друг к другу, Гаврила устроился напротив, на стуле. И Пелопея подумала: вот это то, что нужно, отсюда не хочется уходить.
Она пыталась вспомнить «Вильямс» до… Ну, до того момента, как все стало для нее словно с чистого листа. Конечно, она бывала здесь прежде, и множество раз. Но, может, тайная прелесть потери памяти и состоит в том, что знакомые прежде места не узнаешь, а словно открываешь заново. И не с чем сравнить свои впечатления, потому что они девственно новы, порой пугающе, остро новы.
Гомон, шум, музыка долбит по мозгам и ушам, низкий потолок, смех, чад и ароматы жаркого с большой открытой кухни в центре маленького зала. Кухня доминирует на всем пространстве, являя собой этакий бесплатный аттракцион, где орудуют уже уработавшиеся вусмерть от наплыва клиентов, но улыбающиеся, ловкие как дьяволы повара и поварята. Шинкуют огромными ножами на деревянных досках, месят, жарят, словно грешников в аду, на гриле и на сковородах заказанных «осьминогов по-галисийски». Колют лед в серебряных тазиках для коктейлей, заваривают пышущие паром ароматические чаи и развлекают своим поварским искусством обалдевших от избытка впечатлений лохов-туристов.
Гаврила читает меню и спрашивает что-то — в шуме Пелопея не слышит брата. Гаврила в эту субботу с линзами в глазах вместо очков. Он все никак не может решить, что лучше — очки или линзы. Когда Гаврила с линзами, Пелопее кажется, будто его лицу чего-то не хватает, что оно слишком юное и словно незавершенное — глаза красивые, но подбородок безвольный. Когда он приезжает в очках, то, кажется, наоборот — они старят его, еле держатся на носу и то и дело сползают к самому кончику.
Порой в глазах Гаврилы — острая жалость. Пелопея читает его взгляд — острая жалость к ней. Острая, как кинжал. У Гаврилы болит сердце, и он все никак не может успокоиться. Не может принять того, что с ней случилось. Он заказывает филе миньон для Пелопеи, зная, что она предпочтет всему мясо, брускету с крабом для себя и манералку для Греты.
Грета ничего не ест. Мама тревожится, что у нее развиваются признаки анорексии. Грета говорит: все это чушь. Она просто худеет ради фигуры. Грете исполнилось восемнадцать, и она действительно похудела, нет, отощала как мощи. Она стала до такой степени худой, что создается впечатление, будто она вся состоит из острых углов — локти, ключицы, коленки тоненьких ножек, острые как бритва скулы, острый нос, острый треугольный подбородок. И взгляд тоже острый и порой колючий.
Она даже в «Вильямсе» — одном из самых вкусных ресторанов — ничего не ест. Морщится и сквозь зубы потягивает минералку. Пелопея знает: сестренка мучается от того, что в ресторане нельзя курить. Как только выскочит на улицу, сразу засмолит сигаретку и станет дымить на ходу, когда они поползут от перекрестка Спиридоньевского к пруду, возле которого розовый дом.
Приносят заказ, и Пелопея с аппетитом накидывается на еду. Гаврила что-то бурчит, ковыряя вилкой брускету. Не слышно ни фига, потому что столики в самом вкусном ресторане Патриков стоят так тесно, что за едой чуть ли не толкаешь локтями соседей. Но все мирятся с теснотой ради вкусной стряпни. И атмосферы любимого кабачка, несмотря на чад, низкий потолок и гомон.
Девицы в рваных джинсах за столиком, что справа, суют любопытные длинные носы в высокие бокалы с красным вином, сначала вдыхая его аромат, а затем пьют, ржут счастливо и макают в высокие белые тарелки с горячим супом маленькие хрустящие багеты, похожие на румяные палочки.
«Я прочла всего Мураками, что-то не впечатлил…»
Пелопея помнит, что Мураками — писатель, и это ее радует. Но не помнит, читала ли она его. И это огорчает.
Слева горластая компания впавших в раж фанатов Булгакова среднего возраста и потрепанной внешности из семи человек чудом угнездилась за двумя сдвинутыми двухместными столиками и орет, как на базаре:
— Да что ты мне ссышь, ни один исследователь не может внятно объяснить, где находилась та скамейка, где они сидели в тот майский вечер!
— А что тут объяснять, когда ежу ясно, что скамейка находилась как раз напротив тридцать второго дома — спиной к Малой Бронной она стояла! У Булгакова в тридцать втором доме друганы жены жили — Крешковы, супружеская пара. Он к ним ходил сюда, на Патриаршие, на той скамейке у пруда напротив подъезда сидел. Дом тридцать второй, бывший доходный — этот тот, что с башенками и кокошником в неорусском стиле над подъездом. Крешковы спиритизмом увлекались всерьез, Булгаков — для хохмы. Он все это в «Спиритическом сеансе» описал, ну, где спрашивали дух Наполеона про то, когда кончатся большевики, а вместо духа чекисты в коже в квартиру вломились и всех повязали.
«Дом с башенками — это тот, который справа от нашего, на другой стороне», — думает Пелопея. И она рада, что помнит этот дом. И кокошник-наличник над подъездом она помнит.
— А когда Берлиоз вскочил, он от скамейки, от Воланда пошел налево! — надрывается знаток-фанат, дирижируя вилкой. — Трамвай поворачивал с Ермолаевского на Бронную и уже успел разогнаться после поворота.
— Да не ходил здесь никогда трамвай, ни по Ермолаевскому, ни по Малой Бронной! — орет на него как на врага другой булгаковед. — Зарубите себе на носу, ни на одном плане городском конца двадцатых — начала тридцатых не показано, что здесь мимо пруда были проложены рельсы!
— Здра-ааааа-сте, покакавши! Как это не было? На чем они передвигались? В то время тачки в Москве редкостью были. Остатки рельс при ремонте нашли в прошлом году, когда собянинскую плитку клали! Лужковский тротуар — кердык, долой, а там остатки рельс, линии трамвайной! Все было, все ходило — и трамвай ходил. А зарезали Берлиоза как раз посредине аллеи — тогда там разрыв имелся в ограде сквера и турникет.
— А дому с башенками — тридцать второму номеру — в тридцать восьмом году тот спиритический сеанс у Крешковых чекисты вспомнили. У Крешковых сразу двоих соседей по дому забрали и расстреляли — одного бывшего белого офицера, а другого пианиста, он тапером то ли в парке играл, то ли в клубе «Красный химик».
— Это чтобы квартиры освободить, свои же на своих стучали — соседи, авось квартиру отнимут, а потом в комнаты пролетариев населят. Сейчас дали бы волю, шлюзы открыли, снова все друг на друга стучать бы начали. Это в крови народной — доносительство на ближнего.
— Где вы видели пролетариев на Патриарших? Их здесь и не было, и нет. И не будет никогда. Здесь элита живет!
— Элита, ха! Да народ… работяги спят и видят, чью бы квартиру занять на халяву, куда бы дуриком за бесплатно вселиться! Это в генах у нас — зависть к чужому добру!
— Чекануться можно, — сказал Гаврила громко. — Вот от этого самого — просто можно чекануться. Патрики в своем репертуаре.
Пелопея улыбалась брату. Гаврюша, будь терпелив.
— Как вы там, дома, братцы-кролики? — спросила она.
Братцы-кролики — брат с сестрой — переглянулись. Дома — это значит Пелопея спрашивает об их прежнем доме на Новой Риге, где они остались с отцом.
— Нормально, — ответил Гаврила.
— Ничего не нормально! Феодора права качает каждый день, — пожаловалась Грета. — Мамину спальню перекрасила, всю мебель выкинула. Я вчера ее в гардеробной застукала — она в вещах, как свинья, роется. Я сказала ей пару ласковых. А она меня матом. Ну, ты помнишь нашу Федьку-Федору…
Пелопея хмурится.
Феодору она помнит.
Но воспоминания эти какие-то уж слишком старые… древние, полузабытые.
Вот они с Феодорой в школе, сидят за одной партой, и на них одинаковые клетчатые юбки, белые сорочки с черными галстуками и синие пиджаки. Прикольная форма частной школы, что на Новой Риге. И еще — они в школьном спортивном зале бухают теннисным мячиком об стенку и по очереди отбивают ракетками — стучат, учась играть в большой теннис.
Вот Феодора игриво обхватывает ее за шею и что-то шепчет на ухо — какую-то смешную непристойную чушь. От нее пахнет клубничной жвачкой и пивом. Это они вроде в каком-то ночном клубе и тоже давно, потому что на вид Феодоре столько же, сколько Грете сейчас.
Вот они под ручку вместе гуляют по улочкам средиземноморского городка — это, кажется, Испания или Италия. Они там отдыхали вместе лет шесть назад.
Вот они куда-то едут на машине. Феодора за рулем. Она что-то говорит, губы ее шевелятся. Черные как ночь волосы треплет ветер.
Когда это было?
Сколько лет этим воспоминаниям?
Пелопея не может сказать.
Да, она помнит Феодору — свою подругу, свою лучшую школьную подругу.
Но она не помнит, не может вспомнить другую Феодору — новую жену своего отца и мачеху Гаврилы и Греты.
— Сука она! — Острые скулы Греты становятся похожими на лезвия. — Властная, жадная сука. Папой стала вертеть как флюгером. У него на уме, кажется, одна только постель. Они спят сейчас в комнате, где ты жила. Но все равно я слышу, как она орет, оргазм изображая. Папа на седьмом небе. Он стал похож на идиота. Молодится. Купил себе кожаную косуху на заклепках. С тех пор как мама с тобой переехала сюда, у нас в доме все вверх дном. Я… я порой плачу по ночам… Честное слово, Ло, я плачу… Я чувствую себя так, словно вот-вот умру.
— Не плачь, Грета, ну что ты, — Пелопея гладит сестренку по голове. Волосы у нее серые и словно давно немытые.
Ощущение такое, что ее младшая сестра махнула рукой и на свою фигурку-скелетик, и на волосы, и на внешний вид. На ней старые кроссовки с избитыми носами — когда-то дорогие, мать покупала ей и дарила, а теперь замызганные. Худи с капюшоном — мешок и… да, рваные джинсы. Здесь, на Патриках, рваные джинсы — писк моды. Но Грета не модничает, просто ей все равно, что на джинсах дыры.
— Не расстраивай Ло, — приказывает Гаврила. — И прекрати распускать нюни. Родители развелись. Мама сама уехала. Она так решила, так захотела. Потому что Ло лучше здесь, в городе. Здесь врачи, клиника. Если что, то…
Если что?
Гаврила смотрит на Пелопею, умолкает. Вздыхает. На его щеках появляется румянец.
— Вкусно здесь, в «Вильямсе», — говорит он, желая увести беседу из грустной колеи. — Грета, поросенок, еще рано бухать.
— Тебя не спросила, — огрызается младшая сестра и заказывает проходящему официанту джин-тоник.
Пелопея смотрит, как сестренка пьет на голодный желудок — морщится при каждом глотке, но тянет, тянет джин.
Пелопея снова участливо гладит сестру по голове — так гладят маленькую взъерошенную дворняжку, что лишь лает да ловит зубами блох, которые то ли есть — то ли нет.
Глава 13
Большая Ордынка. Отец и мачеха
Вернувшись из Бронниц в Главк, Катя с разрешения полковника Гущина забрала оба толстых тома дела о ДТП к себе в кабинет Пресс-центра и читала материалы до восьми вечера.
Мысли ее, однако, часто обращались к тому, что она увидела и узнала в отделе полиции. Клавдий Мамонтов пошел их проводить до машины, когда они собрались уезжать. Даже куртки не накинул — вышел, неторопливый и меланхоличный, в своем бронежилете, напяленном прямо на футболку с коротким рукавом.
Дул северный ветер, срывавший с чахлых деревьев у отдела полиции желтую листву. Но Клавдий Мамонтов словно и не замечал холода, молча смотрел, как они садились в полицейский джип.
Кате отчего-то было приятно сознавать, что накануне поездки в Бронницы она все же побывала в салоне красоты.
Впрочем, образ бравого Клавдия Мирона Мамонта даже в образе римского центуриона недолго занимал воображение Кати. Она полностью сосредоточилась на томах уголовного дела, буквально продираясь через техническую документацию автотранспортных экспертиз и медицинские термины из истории болезни потерпевшей Пелопеи Кутайсовой.
Медицинские справки и заключения врачей занимали половину второго тома — Пелопея в результате аварии получила открытые переломы бедренного и голеностопного суставов, множественные переломы костей таза, переломы пяти ребер, разрыв мочевого пузыря, повреждения яичников, ссадины. Ей было проведено три операции — одна в Бронницкой больнице и две в Институте Склифосовского. Еще в деле имелась справка о том, что через год после аварии ей была проведена повторная операция костей таза и бедренного сустава в клинике в Германии.
Катя вообще поражалась, как девушка выжила с такими травмами.
Катя читала заключения наркологических экспертиз. Одна категорически отрицала наличие в крови водителя Виктора Кравцова алкоголя и наркотиков. Вторая столь же категорически выявила наличие в крови потерпевшей Пелопеи фенциклидина и снотворного в солидных дозах.
Имелись в деле и справки о том, что признаков сексуального насилия у потерпевшей не выявлено и что все ужасные травмы она получила именно во время наезда на нее машины Кравцова.
В деле были подшиты рапорты сотрудников ГИБДД, осматривавших место аварии. Катя читала рапорт Мамонтова — он описывал все очень лаконично. Видно, все его подозрения и эмоции были высказаны следователю в устной форме.
Имелись в деле и три документа от Виктора Кравцова — первичная объяснительная, написанная собственноручно, и два допроса, проведенных следователем.
Но главное место в томах занимали десятки страниц технических документов и экспертиз. Катя читала их так долго, что у нее начали болеть глаза.
В восемь вечера она закрыла последнюю страницу дела — постановление о прекращении.
Экспертизы и эксперты сходились во мнении о полной невиновности Кравцова в происшедшем на Старой дороге.
Все прочитанное Катей лишь подтверждало этот вывод.
Однако она ощущала непонятное смутное беспокойство. И никак не могла ясно определить для себя его природу. Что-то ускользало от ее внимания, и она никак не могла это найти. Вроде все здесь, на страницах этих толстых томов дела. Как будто мелькнуло нечто, заставившее ее насторожиться. Но она моментально отвлеклась — слова Клавдия Мамонтова, подозревавшего Кравцова в похищении девушки, тоже ведь не давали ей покоя.
И то, что насторожило ее в материалах дела, словно растворилось в хаосе дорожно-транспортных документов.
Катя начала листать тома снова. Но глаза ее уже не видели конкретики, она просто скользила взглядом по строчкам. Нет, нет, не найти…
Что-то есть…
Где-то здесь…
Она прочла и…
А может, и не было ничего?
В начале девятого вечера, вконец обессилев, она понесла тома Гущину — он тоже припозднился. Сидел в кабинете в одиночестве, при включенной настольной лампе.
— Ну что? Ознакомилась? — спросил он.
Катя кивнула.
— Все эксперты в один голос подтверждают невиновность Кравцова. Следователь просто опирался на их выводы. Он ничего не передергивал. О том, что нам Мамонтов говорил, в деле вообще ни слова. Это все за кадром осталось. Следователь в официальное расследование все эти версии о похищении и маньяке не включил. По документам это просто дело о ДТП, — сказала Катя.
Гущин пробурчал, что сам станет читать. Катя спросила, есть ли новости о месте работы Кравцова, удалось ли кого-то найти? Что насчет его пассии?
— Пока никаких новостей, — ответил Гущин.
Катя помолчала. Неожиданно ей пришла в голову новая идея.
— Федор Матвеевич, а не может так случиться, что пассия Кравцова и есть потерпевшая Пелопея Кутайсова?
Гущин воззрился на нее.
— Мы с вами ездили сегодня в Бронницы. Этот гаишник… Клавдий, — Катя с неким тайным удовольствием произнесла громкое римское имя центуриона, — изложил нам события на Старой дороге так, как они ему в тот момент привиделись, померещились. Ему показалось, будто он лицом к лицу столкнулся с похитителем и убийцей девушки. Ему показалось, что и его самого Кравцов замыслил убить как нежеланного свидетеля. Там ведь чуть до стрельбы не дошло. Но Мамонт… то есть Клавдий — он же бывший телохранитель. И нам сообщили, что он своего работодателя трагически потерял. А это значит, что он психически был раним на тот момент. И когда ему показалось, что Кравцов встал у него за спиной, то…
— Что ты хочешь мне сказать?
— Мы выслушали гаишника. Кроме его подозрений имелось и еще кое-что, — Катя подняла вверх указательный пальчик — очень изящно. — Клавдий сказал нам, что Кравцов навещал Пелопею с букетом. То есть он приходил к ней. Возможно, не однажды. Знаете, что такое Стокгольмский синдром? Когда жертва начинает оправдывать своего палача. Начинает жалеть. А палач тоже начинает жалеть жертву. Между ними устанавливается психологический контакт. Они вступают в отношения, в разговоры. Палач просит прощения, жертва прощает. Физические страдания, боль, жалость, раскаяние — это мощнейший афродизиак. Нам что сказала бывшая жена Кравцова? Что он неожиданно влюбился в молодую девушку. Как гром среди ясного неба. Бросил семью, двоих детей, развелся и ушел к ней. А в течение почти полутора лет в его жизни не было другой молодой девушки, кроме этой самой Пелопеи Кутайсовой.
— То есть, по-твоему, они после аварии стали любовниками?
— А почему нет? Все возможно. Он мог пытаться искупить свою вину и влюбился. Она его простила — не забывайте, ни она, ни ее семья не стали подавать гражданский иск против Кравцова. Она могла простить его и влюбиться.
Читать бесплатно другие книги:
