Уникальный экземпляр: Истории о том о сём Хэнкс Том
— На самолете?
— Так летал или нет?
Кенни посмотрел на мать. Может, и летал, когда был еще в пеленках, да разве это вспомнишь?
— Мам, я летал?
— Хосе — пилот. У него собственный самолет, и он хочет тебя прокатить. Представляешь?
Никогда еще Кенни не видел настоящего пилота, да еще с собственным самолетом. Но почему тогда мистер Гарсиа не в форме? Он же военный летчик или нет?
— Итак, какие планы на завтра? — спросил Хосе. Мистер Гарсиа. — Хочешь подняться в небо?
Кенни перевел взгляд на маму:
— Можно?
— Да, — сказала мама. — Меня легко уговорить.
Кенни с мамой пообедали в ресторане «Роузмаунт». Она знала всех, кто здесь работал. Официант унес два лишних прибора — мама объяснила, что у нее «конфиденциальная встреча с этим молодым человеком», имея в виду Кенни. Меню было объемистым, как газета. Кенни выбрал спагетти, а на десерт официант принес ему огромный, с ботинок, треугольный кусок шоколадного торта. Кенни его не осилил. Мама курила свои длинные сигареты и пила кофе. В зал вышел один из поваров — этого Кенни тоже помнил по «Лимингтону». Звали его Брюс. Он подсел за столик и, смеясь, перекинулся с мамой парой слов.
— Кого я вижу: Кенни! — воскликнул повар. — Растешь как на дрожжах.
Брюс умел показывать потрясающий фокус: он мог метнуть соломинку для коктейля так, чтобы она, как стрела, впилась в сырую картофелину. Выходили они через кухню — мама припарковала «фиат» у задней двери, — и Брюс вновь показал этот фокус. Оп! И соломинка пробила картофелину почти насквозь. Фантастика!
Мама жила в двухэтажном доме, разделенном посредине лестницей на две квартиры. В гостиной пряталась так называемая шкаф-кровать, которая складывалась и исчезала в стене. Мама опустила уже застеленную койку и развернула к ней маленький цветной телевизор, но для начала отправила Кенни принимать ванну.
Ванная комната оказалась тесной, а ванна — и вовсе крошечной, так что вода набралась быстро. На полке лежало несколько кусочков мыла и всякие девчоночьи флакончики разных оттенков и тюбики с цветочным рисунком. На другой полке — крем для бритья «Жилетт» и мужской бритвенный станок «Уилкинсон суорд». Кенни долго плескался в ванне и вылез лишь после того, как подушечки пальцев сморщились, а вода совсем остыла. Пижама нашлась в его розовом чемодане. Одеваясь, Кенни учуял запах попкорна. Стоя у маленькой кухонной плиты, мама встряхивала котелок.
— Милый, выбери, что будем смотреть, — крикнула она, растапливая в кастрюльке масло.
Стоило Кенни нажать на кнопку, как телевизор сразу ожил, — дома телик подолгу разогревался. Приятно было обнаружить старые каналы, которые он смотрел до того, как мама от них ушла, а папа женился. Передачи шли на третьем, шестом, десятом и тринадцатом каналах. Был еще тумблер, который нужно было поворачивать вручную, если кто хотел смотреть сороковой канал. Все программы шли в цвете, и только по сороковому показывали старый черно-белый фильм. Кенни выбрал подходящий для обоих телесериал «Название игры».
Устроившись вдвоем на откидной койке, они ели попкорн. Мама скинула тапки, обняла сына за плечи и перебирала его волосы. В какой-то момент она села и попросила:
— Будь другом, помассируй мне шею.
Кенни встал на колени, сдвинул мамины волосы в сторону и как мог начал делать массаж, стараясь не задевать тонкую цепочку. Через несколько минут мама поблагодарила, добавив, что любит малыша Кенни. Они легли поудобнее. Следующий сериал назывался «Мир Брэкена»: в нем только и было что бесконечные взрослые разговоры — не разбери поймешь. Еще до первой рекламы Кенни провалился в сон.
Утром, когда он проснулся, по радио играла музыка. Мама хлопотала на кухне, прозрачный кофейник со свежесваренным кофе уже стоял на плите. С койки пришлось спрыгивать — для Кенни она была высоковата.
— Эй! Привет, соня-медвежонок! — Мама чмокнула его в макушку. — У нас серьезная проблема.
— Что случилось? — Кенни тер глаза, сидя за двухместным кухонным столиком.
— Забыла вчера купить молоко.
У нее нашлось какое-то «концентрированное», для кофе, в банке с мультяшной коровой на этикетке.
— Может, сбегаешь в магазинчик «У Луи», купишь два литра молока? А то я тебя даже хлопьями накормить не смогу.
— Давай.
Где находится магазин, Кенни не знал. Мама объяснила, что нужно, выйдя из дома, повернуть сначала направо, затем налево. Три минуты ходу. Деньги — в спальне, на комоде. Она разрешила взять два доллара и на сдачу купить что-нибудь вкусненькое, на потом.
Кенни надел вчерашнюю одежду и зашел в крошечную мамину спальню. Взял с комода два доллара. Дверь гардероба была открыта, внутри горел свет. На дне Кенни разглядел всю мамину обувь, на вешалках — платья и юбки. Там же висели мужской пиджак, брюки и несколько галстуков на маленьких крючках. Рядом с мамиными туфельками на шпильках стояла пара мужских ботинок.
Вдоль соседних с домом улиц росли большие деревья, но не эвкалипты, как на Вебстер-роуд. У здешних ветви были толстые и длинные, а листья зеленые, широкие. Могучие корни вспучили асфальт — по ухабам идти приходилось с осторожностью. Сжимая в кулаке два доллара, Кенни свернул направо, затем налево и меньше чем через три минуты оказался в магазине «У Луи».
В окружении батончиков и шоколадок за кассой сидел японец. Кенни нашел витрину с молочными продуктами, взял два литра молока и пошел платить. Пробивая чек, японец спросил:
— Ты чей будешь? Что-то я тебя раньше не видел.
Кенни рассказал, что его мама живет неподалеку и забыла купить молоко.
— А кто твоя мама? — полюбопытствовал продавец.
Кенни объяснил, и японец воскликнул:
— О! Такая милая леди. А уж какая красавица. Значит, ты ее сын? Сколько тебе лет?
— Через девять дней исполнится десять, — ответил Кенни.
— У меня дочка — твоя ровесница, — сообщил продавец.
На сдачу Кенни выбрал двойную упаковку «Хостесс» — шоколадных кексов с белым завитком глазури наверху. Двадцать семь центов — Кенни прикинул, что это недорого. Он вернулся домой с молоком, но мама ничего не сказала. Подрумянила ему тосты, приготовила хлопья «Райс Криспис» и нарезала дольками апельсин без косточек.
Когда Кенни смотрел сороковой канал — целое утро мультиков и рекламы игрушек, — в кухне зазвонил настенный телефон. Мама поздоровалась и что-то добавила.
— Que paso, mi amour?[10] Что? О нет! Он так ждет. Точно? — Кенни из комнаты смотрел на маму, она — на него, а сама слушала ответ. — Да, можно попробовать. Одним ударом — двух зайцев. Мне нравится. Договорились. — Послушала еще немного, захихикала и повесила трубку.
— Медвежонок… — Мама вошла к нему в комнату. — Планы меняются. Хосе, мистер Гарсиа, сегодня очень занят и не сможет покатать тебя на самолете. Но… — Она тряхнула головой, словно появилась еще более захватывающая перспектива, например космическое путешествие. — Завтра он на самолете отвезет тебя домой! И нам не придется ехать на машине.
Кенни не понял: разве к дому возможно подлететь на самолете? Уж не приземлятся ли они прямо на Вебстер-роуд? А ну как врежутся в эвкалипты?
Раз уж образовался свободный день, Кенни с мамой провели утро в детском парке «Изумрудный город». Маленькие домишки, можно подумать, были выстроены из соломы, веток и камня; между ними вилась дорога, как бы вымощенная желтым кирпичом; вплоть до трех часов дня каждый час давали кукольный спектакль. Когда Кенни был младше, они всей семьей с удовольствием приходили в город-сказку, и только папа всегда оставался дома спать. Но теперь Кенни, почти десятилетний, перерос «Изумрудный город». Даже качели здесь были рассчитаны на малышню.
Поблизости находился зоопарк. Как прежде, обезьяны в клетках упражняли руки-ноги, раскачиваясь на кольцах; слоны все еще содержались в загоне по другую стороны ограды, которая стала намного ниже; посетители, как раньше, могли кормить жирафов морковкой из больших ведер, приготовленных смотрителями. Кенни с мамой пробыли в зоопарке дольше, чем в «Изумрудном городе», потому что задержались в террариуме. Огромный питон обвился вокруг обрубка древесного ствола, и змеиная голова размером с футбольный мяч оказалась прямо у застекленной стены.
Пообедали они за столиком с клетчатой скатертью, вынесенным на тротуар перед каким-то магазином. Кенни заказал сэндвич с тунцом — без латука, без помидоров, просто с тунцом; мама взяла маленькую порцию макаронного салата. Вместо колы принесли бутылочки в форме яблок, а в них — золотистый сок. Поначалу Кенни расстроился, но яблочный сок оказался таким сладким, таким густым, что прямо радовал все тело, когда скользил из горла в живот. Кенни задумался: не вызывает ли вино похожих ощущений — иначе с чего бы взрослые распинались насчет «тонких вин»? На десерт еще оставались кексики «Хостесс».
— Куда теперь, медвежонок Кенни? — спросила мама. — Попробуем свои силы в мини-гольфе?
Красный «фиат» двигался по автостраде на запад, в сторону предгорий. За рекой Кенни заметил съезд на Сансет-авеню, который вел к их бывшему дому. Узнал зеленый указатель с белой стрелкой и надписью «Сансет-ав.», увидел бензоколонку «Шеврон» с одной стороны и «Филлипс 66» — с другой. Но мама не перестроилась, чтобы съехать с магистрали. Проехала прямо. Впереди показался разноцветный городок с крошечными мельницами и замками — «Центр семейного отдыха и мини-гольфа». С виду новехонький и действительно волшебный.
Поскольку была суббота, в парк стеклось полно народу: сюда приезжали на машинах целыми семьями, дети гоняли на великах или слонялись просто так; у многих карманы оттопыривались от денег, чтобы хватило на целый День Развлечений с большой буквы. В круг выстроились тренировочные кабинки с бейсбольными «пушками» для отработки удара битой по мячу; длинными рядами тянулись игровые автоматы с пинболом и стрелялками. В буфете продавались корн-доги на палочках, большие крендели и пепси-кола. Кенни с мамой отстояли в очереди за мячами и клюшками подходящего размера, которыми ведал молодой парень, улыбавшийся маме с тем же «щенячьим» взглядом, что и заправщик в Айрон-Бенде. Игрокам предлагалось выбрать один из двух маршрутов, и парень не только порекомендовал «Волшебную страну» с змком, но и вышел из павильона, чтобы проводить их к первой лунке, настойчиво растолковывая, как вести счет на специальной карточке. А потом добавил: кто с первого удара попадет в восемнадцатую лунку, тот получит бесплатную игру.
— Думаю, мы уловили суть, — сказала мама, надеясь избавиться от провожатого.
Но тот все торчал рядом, пока оба не сделали по первому удару. Тогда он пожелал им удачной игры и вернулся за стойку раздавать клюшки и разноцветные шары.
Вести счет они с мамой даже не пытались. Кенни ударил по лиловому мячу, заботясь не о точности, а о дальности, и бил до тех пор, пока не попал в лунку. Мама играла точнее. Самой увлекательной оказалась лунка в виде яркого пятнистого мухомора: Кенни загнал туда мяч, который через пару секунд выкатился по одному из трех желобов на уровень ниже. Оттуда нужно было закатить шар в рот гигантской лягушки, который открывался и закрывался, как подъемный мост. И снова шар исчез, чтобы оказаться еще ниже, почти в лунке. А дальше уже дело техники: щелкнуть по лиловому мячу короткой клюшкой. Мама целую вечность примеривалась для удара в лягушачий рот.
— Интересная игра — детский гольф, — заключил Кенни по дороге к «фиату».
Мама купила корн-дог, но его пришлось съесть до посадки в спортивный автомобиль.
— У тебя здорово получается. — Мама переключила скорость, они выехали с парковки развлекательного центра и направились в город, в сторону съезда на Сансет-авеню.
— Мам? — начал Кенни. Мама прикуривала длинную сигарету от зажигалки «фиата». — Может, съездим к нашему старому дому?
Выдохнув сигаретный дым, мама посмотрела, как его уносит ветер. У нее не возникло ни малейшего желания видеть тот дом. Туда через два дня после родов она привезла Кенни. Его брат и сестра родились в Беркли, но почти не помнили тамошнюю квартиру. Присматривая за старшими детьми, когда те играли на заднем дворе, она носила малыша на изгибе бедра. Пока Кенни не научился ходить, он ползал в гостиной на вязаном коврике, старом коврике ее матери, а потом на нем же учился ходить. Тот дом хранил воспоминания: рождественские праздники, Хеллоуины, дни рождения с соседскими детьми — самые светлые воспоминания о замужестве и материнстве.
Но в углах дома таилось несчастье, и в воздухе наверняка до сих пор носилось эхо скандалов, сменяемое ночным одиночеством, которое накатывало, когда засыпали дети, и одиночеством дневным, когда от детских криков и беготни можно было свихнуться. Чтобы сбежать — от этого дома, от детей, от невыносимый скуки, маячившей в тени неудовлетворенности, — она устроилась на работу в отель «Лимингтон». Там открылась вакансия официантки. Приезжала она раньше мужа, который выходил только в дневную или вечернюю смену, а детей оставляла на девочку-подростка из соседской семьи мормонов. Заработок — дело хорошее, но еще больше она жаждала активной жизни: куда-то пойти, выполнить работу, пообщаться с людьми. Пока еще она оставалась женой шеф-повара, миссис Карл Шталь, но все, включая Хосе Гарсиа, знали ее под девичьей фамилией. Оказалось, она в ладу с цифрами, и управляющий перевел ее из кафе в бухгалтерию. Потом она доросла до отдела продаж, но уже после развода с отцом Кенни, перестав зваться миссис Шталь.
Из старого дома она ушла целую жизнь назад. И не хотела туда возвращаться.
— Конечно, — ответила она сыну. — Меня легко уговорить.
Съехала с магистрали, повернула направо к автозаправочной станции «Филлипс 66», промчалась по Сансет-авеню до Палметто-стрит. С Палметто — налево, на Дерби-стрит, сбросила скорость перед правым поворотом, пересекла Виста-стрит и Буш-стрит, прижалась к тротуару и затормозила у номера 4114.
У Кенни было два дома, этот — первый. Он смотрел во все глаза. Тот же почтовый ящик около подъездной дорожки, те же крест-накрест прибитые дощечки перил крыльца, но деревья на переднем плане, как ни странно, уменьшились вразмерах. Газон аккуратнейший, такого он еще не видел, вдоль дома цветочные клумбы, тоже в образцовом порядке. Раньше здесь цветника не было. На большом окне висели не белые, как в его раннем детстве, а голубые занавески. Дверь гаража была закрыта, хотя прежде всегда стояла настежь, открывая путь к велосипедам, игрушкам и задним комнатам. Вместо старенького отцовского универсала и маминой «короллы» на дорожке обосновался новый «додж-дарт».
В соседнем доме раньше жили Энхалтеры. Кенни высматривал их белый пикап, но все напрасно. На доме через дорогу висело объявление о продаже.
— Кэллендеры дом продают, — заметил Кенни.
— Как видно, уже съехали, — ответила мама.
Действительно, дом опустел. Дети Кэллендеров, Брэнда и Стив, были похожи, как близнецы. Они гоняли на велосипедах «Швинн», играли с собакой по кличке Бисквит, входили в сборную школы по плаванью, а теперь вот перебрались неизвестно куда.
Несколько минут Кенни сидел вместе с мамой в «фиате». Разглядывал окно своей бывшей спальни. Ставни-жалюзи на месте, но выкрашены голубой краской под цвет штор в гостиной. Когда в этой комнате спали Кенни и его брат, ставни были из натуральных деревянных реек. Новый цвет смотрелся как-то неправильно.
— Мам, я здесь родился?
Она смотрела не на дом с голубыми занавесками, а куда-то вдаль.
— В больнице.
— Ну да, это самой собой. Но здесь я лежал в пеленках, да?
Мама повернула ключ зажигания, включила передачу.
— Да, — ответила она, перекрывая рокот двигателя.
В ту ночь, когда она ушла из дома 4114, дети спали в своих кроватках, а муж безмолвно стоял на кухне. Месяц с лишним она никого из них не видела. Кенни было пять лет.
По дороге домой мама выкурила в машине с открытым верхом три длинные сигареты, и дым уносился прочь вместе с ветром.
Вечером они с мамой поехали в отель «Сенатор», который стоял в центре города, как и «Лимингтон», но выглядел не в пример шикарней; его явно облюбовали мужчины в костюмах с бейджами. Ужинали в кафе. Хосе Гарсиа зашел только повидаться, причем в тот момент, когда Кенни приступил к десерту — здоровенному куску вишневого пирога с шариком мороженого, la mode, как выразилась официантка. Не проявив особого интереса к вишням, мороженое он смел подчистую.
— Как насчет вылета завтра в полдень? Что скажешь? — спросил мистер Гарсиа. — Посмотрим на дельту реки, оттуда рванем на север. Кенни, ты когда-нибудь летал?
Он уже спрашивал, но Кенни вежливо ответил:
— Нет, никогда.
— Думаю, ты полюбишь небо, — заметил мистер Гарсиа.
Перед уходом он поцеловал маму в щеку. Впервые Кенни увидел, как мужчина взаправду целует женщину в щеку. Отец никогда не целовал мачеху, выходя из дома. Поцелуй в щеку — это было нечто из жизни мужчин и женщин в телевизоре.
На следующее утро Хосе Гарсиа повез их завтракать в «Пэнкейк парейд» — кафе, оформленное как цирк. Мужчины заказали вафли, мама Кенни снова взяла пирамидки из мягкого домашнего сыра. Ко входу одна за другой прибывали машины с нарядно одетыми семьями; кафе заполнялось. Посетители принарядились для воскресной службы: отцы в костюмах, матери и дочки в красивых платьях. Некоторые мальчики, ровесники Кенни, даже повязали галстуки. Все переговаривались, делали заказы, и в кафе стоял гомон, как в настоящем цирке.
Когда мама и Хосе вволю напились кофе — официантка много раз подходила к ним с кофейником и предлагала налить еще, — мама подкрасила губы, и все трое вернулись в «фиат». Мистер Гарсиа сел за руль, глядя перед собой через зеркальные линзы в золоченой металлической оправе с круглыми заушниками. Мама надела горнолыжные солнцезащитные очки. Сидя на заднем сиденье, Кенни выбрал такой уголок, где от ветра прямо закладывало уши, и не мог уследить за разговором взрослых.
Впрочем, ему и так было очень даже неплохо: сидел себе бочком и махал руками в воздушном потоке. Мимо проносились добротные кирпичные особняки с широкими газонами, необъятный зеленый парк, поле для гольфа. Их путь лежал на так называемое Административное поле, которое на поверку оказалось аэродромом, но Хосе не свернул на парковку. Он подъехал к воротам, которые тотчас же открылись, и остановился у каких-то маленьких самолетиков, стоящих крылом к крылу.
— Готов испытать судьбу, Кен? — осведомился мистер Гарсиа.
— Мы на таком полетим? — Кенни ткнул пальцем в сторону самолетиков.
Они не имели ничего общего с хранившимися у него дома моделями самолетов военного времени — истребителями и бомбардировщиком Б-17. А у этих даже пулеметов не было и скорость наверняка подводила, хотя некоторые оказались двухмоторными.
— «Команчи», — сказал мистер Гарсиа.
Он шел к белому с красной полосой самолету, одномоторному.
Дверцы открывались почти как у автомобиля, и мистер Гарсиа оставил их отрытыми, чтобы охладить кабину. Кенни забрался на крыло и заглянул внутрь, на приборы, круговые шкалы, и штурвал, и педали. Все оборудование было парным, плюс какие-то единичные переключатели и ручки, с виду чудеса техники. Несколько раз обойдя вокруг самолета, мистер Гарсиа просмотрел какие-то бумаги, а потом сложил их и рассовал по карманам на одной из дверей.
Мама Кенни вышла из машины с розовым чемоданчиком.
— Ты, наверное, захочешь сесть впереди? — спросила она, а потом сложила одно переднее сиденье и устроилась сзади, поставив чемоданчик рядом с собой.
— Вот здесь? — То есть за штурвалом, как второй пилот, хотел сказать Кенни.
— Мне нужен второй пилот, — опередил его мистер Гарсиа. — А твоя мамуля трусовата. — Хохотнув, он показал Кенни, как застегивать пряжки системы фиксации, но предварительно затянул их потуже. Потом достал из кармана небольшие темные очки и передал их Кенни. — Там солнце слепит.
Очки были в золоченой металлической оправе, точно такой же, как у мистера Гарсиа, но подешевле. У этих тоже были круглые заушники. Очки были чересчур велики для без малого десятилетней головы Кенни, но он этого не знал. Повернувшись к маме, он покрасовался и поднял вверх два больших пальца. Все посмеялись.
Запуск двигателя показался очень шумным делом, и не только из-за открытых дверей «Команча». Корпус самолета лихорадило, а пропеллер словно трескался от каждого оборота. Мистер Гарсиа переключал рубильники и кнопки; двигатель несколько раз отзывался ревом. Надев наушники, мистер Гарсиа каким-то образом привел самолет в движение, хотя и с открытыми дверцами. Мимо проплывали другие самолеты, широкие полосы травы, воткнутые в землю таблички с буквами и цифрами. В начале длинной взлетно-посадочной полосы самолет остановился. Мистер Гарсиа перегнулся через Кенни и запер дверь с его стороны, а потом и со своей. Мотор по-прежнему ревел, но вибрация уменьшилась.
— Готовы? — прокричал мистер Гарсиа.
Кенни кивнул. Мама вскинула кулак с поднятым большим пальцем. Если она что-то и сказала, Кенни не услышал, а только заметил ее широкую усмешку.
Во время разбега шум становился все громче, а у Кенни внутри зрело новое ощущение. Они мчались все быстрее и быстрее, оторвались от земли, и живот его ухнул вниз, а макушка будто приподнималась. Все, что осталось на земле, становилось все мельче: улицы, дома и машины уже выглядели как игрушечные. Кенни повернулся и посмотрел в иллюминатор. Из-за крыла ничего не было видно, тогда он наклонился, чтобы увидеть впереди землю и небо.
Разглядывая дома в центре города, он узнавал свой прежний мир: театр «Тауэр», сеть улиц, старый Саттерс-Форт, получивший такое имя в начале Золотой лихорадки, отель «Лимингтон». Даже название еще читалось.
Первый полет на самолете стал самым захватывающим событием в жизни Кенни. Его голова, казалось, наполнилась воздухом, дыхание стало отрывистым. Солнце светило нестерпимо ярко, и Кенни порадовался своим солнцезащитным очкам. Мистер Гарсиа повернул самолет, нырнув крылом влево, — и взору открылся вид на обширную дельту реки. Острова внизу разделялись петлями притоков и канаами. Сразу за родным городом Кенни тянулись фермы, но добраться туда можно только на лодке. А он и не знал.
— Прямо как Меконг! — прокричал мистер Гарсиа. И показал в окно; Кенни по привычке кивнул, не зная, ждут ли от него ответа. — Ты заключаешь сделку с дядей Сэмом! Тебя учат летать, а потом отправляют рыскать по Вьетнаму!
Кенни знал про Вьетнам, потому что о войне говорили на двенадцатом канале из Чико. Но что такое Меконг, не имел ни малейшего понятия.
Они летели навстречу горе Дьябло, поднявшись так высоко, что легковушки и грузовики на скоростном шоссе, казалось, еле плелись. Река становилась шире и меняла цвет, встречаясь с солеными водами залива Сан-Франциско. Далеко внизу, на полноводной реке, большие пароходы выглядели игрушечными моделями, с которыми Кенни играл на журнальном столике. Когда мистер Гарсиа вновь нырнул крыльями, в животе у Кенни всколыхнулось, но всего на мгновение.
Теперь они летели на север. Мистер Гарсиа наполовину сдвинул один из наушников.
— Кенни, мне нужна твоя помощь, прими ненадолго управление, — громко сказал он.
— Я не умею! — Кенни смотрел на мистера Гарсиа как на сумасшедшего.
— Можешь представить, что ведешь машину?
— Да.
— Бери штурвал, — начал объяснять мистер Гарсиа.
Штурвал был похож одновременно на руль автомобиля и велосипеда. Кенни пришлось сесть прямо, чтобы до него дотянуться.
— Куда ты его наклонишь, туда полетит самолет. Прими чуть назад, чтобы почувствовать управление.
Кенни показалось, что он напряг больше мускулов, чем у него было, и действительно, штурвал сдвинулся в его сторону. Тотчас небо заполнило все ветровое стекло, и мотор замедлился.
— Понял? — спросил мистер Гарсиа. — Теперь так же аккуратно выравнивай.
Взрослый мужчина держал руку на управлении, но позволил Кенни самостоятельно опустить нос самолета до прежнего уровня. Земля снова закрыла часть иллюминатора.
— Можно повернуть? — прокричал Кенни.
— Ты — пилот, решай, — ответил мистер Гарсиа.
С величайшей осторожностью Кенни повернул руль-штурвал вправо, и самолет слегка накренился. Кенни смог уловить изменение направления. Он потянул в другую сторону и почувствовал, что самолет возвращается на прежний курс.
— Был бы ты чуть повыше, — сказал мистер Гарсиа, — я бы дал тебе порулить, но ты до педалей не достанешь. Может, через годик, а? На будущий год?
Кенни представил себя, одиннадцатилетнего, за штурвалом «Команча» и маму на заднем сиденье.
— Вот что от тебя требуется: видишь впереди гору Шаста?
Шаста — огромный, покрытый снегом вулкан, нависал над долиной с севера. В ясные дни со стороны Айрон-Бенда он выглядел гигантской картиной. Из кресла пилота гора походила на белый треугольник, возвышающийся на горизонте.
— Держи курс прямо туда, ясно?
— Ясно!
Кенни смотрел на гору и старался направлять нос самолета прямо на цель, в это время мистер Гарсиа достал из-за кресла какие-то бумаги и вытащил из кармана ручку. Что-то черкнул и стал изучать карту. Кенни не знал, сколь долго летел строго по прямой: не то пару минут, не то большую часть пути до дома, но ни разу не отклонился от курса. Когда мистер Гарсиа свернул карту и со щелчком закрыл ручку, гора Шаста выросла еще больше.
— Молодчина, Кенни! — Он снова принял управление. — У тебя есть задатки пилота.
— Отлично, милый! — добавила мама с заднего сиденья.
Кенни обернулся и увидел у нее на лице отражение собственной широкой улыбки. Выглянув в иллюминатор, он узнал автомагистраль, которая вела прямо в долину через города Орланд и Уиллоус, к Айрон-Бенду и дальше. Всего два дня назад они с мамой ехали там по шоссе. Но сейчас оказались в вышине.
Передав управление, Кенни почувствовал, что у него заложены уши; пришлось широко зевать и выдыхать через нос с открытым ртом. Ничего, терпимо. Самолет шел на снижение, мотор ревел все громче, земля приближалась, показались ориентиры Айрон-Бенда. Лесоразработки к югу от города, два мотеля рядом с автострадой, старое зернохранилище без зерна, стоянка возле «Плазы» — торгового центра с отделом «Монтгомери уорд». Кенни никогда не слышал, что в Айрон-Бенде есть аэропорт, а оказалось — вот он, за школьным стадионом.
Самолет качало и трясло, когда мистер Гарсиа зашел на посадку. Что-то переключил — и двигатель заработал тихо, почти бесшумно, а там уже и шасси задребезжали на бетонной полосе. Он рулил самолетом, как машиной, и остановился на расстоянии вытянутой руки от других самолетов. Выключил двигатель, но пропеллер сделал еще несколько оборотов, прежде чем замереть с резким толчком. После рева мотора тишина казалась непривычной, а ремень отстегнулся с резким щелчком, как в кино.
— Снова перехитрили смерть. — Мистеру Гарсиа больше не приходилось повышать голос.
— Скажи честно, — обратилась к нему мама. — Других выражений ты никак не мог подобрать?
Мистер Гарсиа расхохотался, отклонился назад и поцеловал ее в щеку.
При аэродроме было крошечное кафе. Посетителей не наблюдалось, как, похоже, и официантов. Кенни, по-прежнему в солнцезащитных летных очках, сидел за столом, на полу стоял розовый чемодан, а мама опускала монеты в настенный телефон-автомат. Набрала номер, выждала, повесила трубку и опустила в щель те же монеты. Набрала другой номер и наконец заговорила.
— Потому что там занято было, — объяснила она кому-то на другом конце. — Можешь за ним приехать? Просто мы очень спешим. В котором часу? Хорошо. — Повесив трубку, она подошла к столику. — Скоро за тобой приедет папа. Давай-ка узнаем, есть ли тут для нас кофе и какао.
Через стеклянную дверь кафе Кенни видел контору. Мистер Гарсиа, тоже в солнцезащитных очках, разговаривал с сидящим за столом мужчиной. Кенни услышал громкое жужжанье — автомат готовил горячий шоколад. Мама принесла напиток в одноразовой чашке, и с первого же глотка стало ясно, что это почти одна вода. Кенни не стал допивать.
Приехал папа на универсале. Не заглушив двигатель, он выбрался из машины в поварских штанах и тяжелых ботинках. Пожал руку мистеру Гарсиа, сказал несколько слов маме, подхватил маленький розовый чемодан и отнес в машину.
Кенни сидел на переднем сиденье, совсем как в самолете. Выезжая со стоянки, папа спросил про очки.
— Мне их подарил мистер Гарсиа.
Кенни рассказал, как держал курс на гору Шаста, ходил в зоопарк, играл в мини-гольф и разглядывал старый дом.
— Ага, — сказал отец. И повторил то же самое, когда услышал, что Кэллендеры переехали.
По дороге в город, к ресторану «Голубой эвкалипт», Кенни смотрел в окно, вглядываясь в небо темно-синими — из-за солнцезащитных очков в металлической оправе — глазами. Должно быть, мистер Гарсиа только что взлетел, и Кенни надеялся увидеть самолет. А мама, наверное, заняла место второго пилота.
Но так ничего и не увидел. Вообще ничего.
Здесь думы сердца моего
Покупать старую пишущую машинку она не собиралась. Ей вообще ничего не хотелось и новых приобретений не требовалось — ни современных, ни подержанных, ни антикварных, никаких. Она поклялась стереть личные неурядицы последних лет вступлением в эру спартанской жизни, нового минимализма, быта в объеме автомобильного багажника.
С квартиркой к западу от реки Куахога расставаться не хотелось. Но вся одежда, которую она носила, когда была с ним, с Дуроломом, пошла на выброс. Почти каждый вечер она готовила ужин для себя одной и непрерывно слушала подкасты. Сэкономленные в течение ленивого, ничем не занятого лета деньги растянула до Нового года. Январь грозил заморозить озеро и разорвать водопроводные трубы во всем доме, но она не собиралась этого дожидаться. У нее был запланирован отъезд. В Нью-Йорк, или в Атланту, или в Остин, или в Новый Орлеан. Да мало ли куда можно податься, если путешествуешь налегке. Но лейквудская методистская церковь на углу Мичиган и Сикамор устраивала субботнюю благотворительную ярмарку для сбора средств на нужды района: на организацию бесплатного детского сада, собраний в рамках программы «12 шагов» и доставки горячего питания малоимущим и на что-то еще — она не уточняла. Не будучи ни прихожанкой, ни крещенной в методистскую веру, она не видела религиозного пафоса в том, чтобы пройтись вдоль расставленных на парковке столиков, ломившихся от всякой всячины.
По приколу она едва не схватила комплект алюминиевых подносов для еды перед телевизором, но на трех вовремя обнаружила пятнышки ржавчины. В корзинах с бижутерией особых сокровищ не было. И тут ей в глаза бросился набор фирмы «Таппервер» для приготовления фруктового льда. В детстве ей поручали разливать апельсиновый сок или растворимый напиток по таким формочкам и в каждую вставлять фирменную пластмассовую ручку, за которую потом удобно было доставать из морозильника это недорогое холодное лакомство. На нее повеяло жарким ветром с предгорий, а ладони будто сделались липкими от тающего льда с фруктовым вкусом. Не торгуясь, она заплатила один доллар и взяла этот набор.
На том же столике была выставлена пишущая машинка выцветшего, некогда попсово-красного цвета — не ахти какой шедевр. Но одна деталь привлекала внимание: наклейка в верхнем левом углу футляра. Строчными буквами, с подчеркиванием (удерживая переключатель регистра, ударяешь по клавише «6») бывший владелец напечатал:
здесь думы сердца моего
Сделано это было лет тридцать назад, когда машинку, совсем новую, только-только распаковали, чтобы подарить на день рождения какой-то девчушке лет тринадцати. А один из следующих владельцев напечатал на листе бумаги «КУПИ МЕНЯ ЗА $5» и оставил этот лист в каретке.
Машинка была портативная, в пластмассовом корпусе. Лента — двухцветная: внизу красная, сверху черная, а на крышке, где некогда красовался фирменный шильдик — не то «Смит-Корона», не то «Бразер», не то «Оливетти», — зияла дыра. К машинке прилагался красноватый чехол из дерматина, с прорезью для ручки и с застежкой на кнопку. Поочередные удары по трем клавишам — «ф», «а», «з» — показали, что молоточки достают до валика и не застревают. То есть раритет, условно говоря, был в рабочем состоянии.
— Эта штука действительно стоит всего пять долларов? — обратилась она к стоявшей за соседним столиком активистке методистской общины.
— Вот эта? — переспросила женщина. — Она исправна, только сейчас никто на машинке не печатает.
Вопрос был о другом, но это не имело значения.
— Я ее беру.
— Деньги покажите.
И методисты поживились пятью баксами.
Дома она приготовила замороженный десерт из ананасного сока и оставила на потом. Вечером, когда спадет жара и можно будет распахнуть окна, чтобы полюбоваться первыми светлячками, очень кстати придется порция-другая. Машинка, вынутая из дешевого переносного чехла, стояла на крошечном кухонном столике: в каретку был вставлен стандартный лист бумаги, извлеченный из лотка лазерного принтера. Настало время попробовать все клавиши: оказалось, многие западают. Из четырех резиновых ножек осталось три, отчего машинка слегка покачивалась. Пройдясь по всему верхнему ряду, да еще с переключением регистра, она с переменным успехом пыталась разработать западавшие клавиши. Хотя лента прослужила не один год, буквы читались без труда. При возврате каретки можно было регулировать интервал — одинарный или двойной, но звонок конечного полеустановителя не работал. Сами полеустановители действовали, хотя и со скрежетом.
Машинка требовала основательной чистки и смазки — и то и другое вместе встало бы, наверное, долларов в двадцать пять. Но был вопрос поважнее, которым задается всякий, кто в третьем тысячелетии приобретает пишущую машинку: зачем она нужна? Печатать адреса на конвертах. Мать пришла бы в восторг, надумай блудная дочь отправить ей отпечатанное на машинке письмо. Можно еще написать какую-нибудь гадость своему бывшему (например: «Эй, Дуролом, ты в полной заднице!»), не боясь наследить в электронной почте. Кроме того, можно напечатать некую сентенцию, сфотографировать телефоном и выложить на своей страничке в «Фейсбуке». Можно составить «Список дел» и прикрепить к дверце холодильника. Это уже целых пять стильных ретрообоснований для покупки новой-старой пишущей машинки. А если зафиксировать какие-нибудь прочувствованные раздумья, то получится уже шесть.
Она перепечатала намерения первоначального владельца относительно этой машинки:
Зде сь думыс ерд цамо его.
Пробелы расставлялись произвольно; это никуда не годилось. Схватив телефон, она погуглила «ремонт старой пишущей машинки».
Нашлись три варианта: мастерская близ Аштабьюлы, в двух часах езды, какая-то контора в центре города, где даже не снимали трубку, и — кто бы мог подумать! — сервисный центр офисной техники на Детройт-авеню — считаные минуты пешком. Место было ей знакомо: рядом со складом шин. Она сто раз проходила мимо, направляясь в отличную пиццерию или чуть дальше, в магазин «Товары для художников», доживающий свои последние дни. Ей всегда казалось, что в тесном помещении сервисного центра, до которого она и дошла за считаные минуты, ремонтируют исключительно компьютеры и принтеры, но сейчас, при ближайшем знакомстве с витриной, там, как ни смешно, обнаружились старый калькулятор, тридцатилетней давности телефон с автоответчиком, прибор неизвестного назначения под названием «Дикт-а-фон» и допотопная пишущая машинка. При входе над дверью звякнул колокольчик.
Вдоль одной стены громоздились только принтеры в коробках и картриджи для всех моделей. Вдоль другой был устроен своего рода музей старинного коммерческого оборудования. В нем хранились счетные машины с восемьюдесятью одной клавишей и рычагами, недолговечные десятиклавишные калькуляторы, стенографическая машина, электрические печатные машинки «Селектрик» фирмы IBM, преимущественно в бежевых футлярах, а навесные полки дали приют всевозможным пишущим машинкам, которые сверкали черным, красным, зеленым и даже нежно-голубым. Все, похоже, содержались в идеальном порядке.
В дальнем конце зала располагалась стойка приемщика; за ней виднелись конторские столы и верстак, у которого перебирал бумаги какой-то старичок.
— Чем могу помочь любезной даме? — спросил он с легким акцентом — по всей вероятности, с польским.
— Надеюсь, вы не дадите пропасть моему приобретению.
Водрузив дерматиновый чехол на прилавок, она расстегнула клапан и вытащила машинку. Старик вздохнул.
— Я понимаю, — сказала она, — к этому сокровищу нужно приложить руки. Половина клавиш западает. Корпус при печати шатается, клавиша пробела глючит. И звоночек молчит.
— Звоночка нет, — сказал он. — Ай-я-яй.
— Выручите девушку? На эту вещь пять баксов угроблено.
Старик перевел взгляд с посетительницы на машинку. И повторно вздохнул:
— Милая девушка, ничего не смогу для вас сделать.
Она пришла в замешательство. По всему выходило: этот центр создан для восстановления пишущих машинок. На верстаке за спиной у старичка лежали разобранные узлы и детали.
— Из-за того, что эти запчасти к ней не подходят? — спросила она.
— Запчастей для нее нет. — Он помахал рукой над тускло-красной машинкой и дерматиновой сумкой.
— Только под заказ? Мне не срочно.
— Вы не понимаете. — На краю прилавка лежала небольшая визитница. Старик вынул из нее одну карточку и протянул посетительнице. — Прошу вас, читайте, милая девушка.
Она прочла: «СЕРВИСНЫЙ ЦЕНТР ОФИСНОЙ ТЕХНИКИ НА ДЕТРОЙТ-АВЕНЮ. Принтеры. Продажа. Обслуживание. Ремонт».
— Воскресенье — то есть завтра — выходной, — продолжила она вслух. — Часы работы: с девяти ноль-ноль до шестнадцати ноль-ноль. По субботам с десяти до пятнадцати. Мои наручные часы, как и ваши настенные, показывают двенадцать часов девятнадцать минут. — Она перевернула визитку другой стороной; там текста не было. — Я что-то упустила?
— Название, — подсказал старик. — Прочтите название моей мастерской.
— «Сервисный центр офисной техники на Детройт-авеню».
— Вот именно, — подтвердил он. — Офисной техники.
— Ну, — сказала она. — Да.
— Милая девушка, я работаю с техникой. А это что? — Еще один взмах руки над пятидолларовой машинкой. — Игрушка. — Он произнес это с брезгливостью, словно подразумевая «лягушка». — Изготовлена из пластмассы по образцу машинки. Но это не машинка. — Он поддел кожух так называемой игрушки; пластик изогнулся и со щелчком отделился от подставки, обнажив механизм. — Литеры, рычаги, катушки для ленты — пластик. Лентопротяжный механизм. Вибратор.
До нее не доходило, зачем в простую пишущую машинку вставлен вибратор.
Старик постукал по клавишам, пощелкал рычагами, подвигал туда-сюда каретку, покрутил валик, надавил на клавишу обратного хода — и все с отвращением.
— Печатная машинка — это инструмент. В умелых руках она способна изменить мир. Но это? Только место занимает, да еще грохочет.
— Можете хотя бы чуть-чуть ее смазать, чтобы я попробовала изменить мир? — попросила она.
— Могу почистить, смазать, затянуть все болты. Восстановить звонок. Содрать с вас шестьдесят долларов за напыление волшебного порошка. Но это будет обман. Через год клавиша пропуска будет все так же…
— …Глючить?
— Несите свой агрегат домой и поставьте в него цветок.
Старик убирал машинку в чехол с таким видом, будто заворачивал в газетную бумагу тухлую рыбу.
От этого возникало скверное чувство, будто огорчила учительницу, сдав ей халтурное, непродуманное сочинение. Будь Дуролом по-прежнему вместе с ней, он стоял бы сейчас рядом и поддакивал старику: «Говорил же тебе — это фуфло. Пять долларов? Псу под хвост!»
— Взгляните. — Старик обвел рукой печатные машинки, расставленные на полках вдоль стены. — Вот это техника. Изготовлена из стали на заводах Америки, Германии, Швейцарии. Специалистами с инженерным образованием. Как вы думаете, почему эта техника сейчас стоит на самом видном месте?
— Потому, что предназначена для продажи?
— Потому, что сработана на века!
Стариковский голос сорвался на крик, и ей послышалось, что это кричит ее отец: «Кто разбросал велосипеды перед домом?… Почему никто, кроме меня, еще не одет для церкви?… Глава семьи пришел домой — кто его обнимет?» Она невольно заулыбалась в лицо старику.
— Взять хотя бы вот эту, — говорил он, направляясь к полкам и снимая черный «Ремингтон-7», модель «Бесшумная». — Передайте-ка мне блокнот, вон там лежит.
Она увидела на прилавке чистый блокнот и передала старику. Тот вырвал две страницы и вставил в надраенную до блеска машинку.
Читать бесплатно другие книги:
