Образцовый самец Кузнецова Дарья

– Почему ты так думаешь? – осторожно спросила я.

– Потому что он профессионал и отвечал за охрану станции, – снисходительно, как ребенку, объяснила она. – Если бы он хотел что-то такое провернуть, у него не было бы осечек. Ну и, кроме того, мы же видели, кто пришел нас спасать! На станции вообще мало кто верит в его виновность, и тех, кто верит, я бы на месте Баева отправила домой как профнепригодных. Потому что дураки.

– И кого подозревают? – заинтересовалась я.

– В основном кого-то из самого высокого, планетарного начальства. Но сама знаешь, у нас всегда так – виноватого ищут повыше, а не рядом. Я бы сказала, что это кто-то из охраны рангом пониже. Непонятно только, почему твоего полковника арестовали, мне следователь показался неглупым. Может, расскажешь?

– Извини, обещала молчать, – развела в ответ руками.

– Может, проморгаешь морзянкой? – Темные глаза лукаво блеснули.

– Хема, это ребячество, – укорила я подругу.

– Знаю, знаю, но не могла не попробовать!

Потом я наконец выяснила, что происходило с коллегами, пока мы с Гараниным осваивались на далекой планете. Со слов Хемы, все прошло довольно спокойно – сначала погрузились в капсулы, потом немного побоялись, пока не сработал прыжковый двигатель, потом – побоялись еще немного, пока не прибыли спасатели. А потом всех доставили обратно на станцию. Подруга полагала, что вернули их в первую очередь для удобства расследования, а не для продолжения работы. Мне эта версия тоже нравилась.

Однако просидели мы всего часа два, когда мне на комм пришло сообщение.

– Что такое? – удивилась Хема. – Дурные вести?

– Не то чтобы… Баев вызывает.

– Хм? И от этого тебя так перекосило? Чую, дорогая, ты много чего мне не сказала! Ну да ладно, иди к нашему беленькому. Но потом – опять ко мне, так и знай!

– Потом, дорогая, я лягу спать. Утром работать, ты помнишь?

– Ну вот, Обская вернулась, и не поспать теперь в свое удовольствие, – полушутя проворчала подруга и пожелала удачи.

Удивительно: хоть я и совсем не хотела идти к научруку, но серьезного беспокойства не испытывала, даже понимая умом, что это может быть опасно. Если подозрения мужчин справедливы, то Баев безжалостно обрек на смерть несколько сотен хорошо знакомых людей, значит, ждать от него можно чего угодно. А с другой стороны, и правда, что паниковать? Не станет же он нападать на меня посреди станции. Зачем ему подобное?

Скорее, интерес Баева совершенно не связан с террористами и расследованием. Даже если научрук пособник убийц или сам убийца, ученым он быть не перестает, и я бы на его месте тоже заинтересовалась нашим с Гараниным перемещением. Пусть профессор – биолог, но наш эксперимент он тоже отчасти курировал, как научный руководитель всей станции.

Но на всякий случай сбросила на комм Марину сообщение с предупреждением, куда иду.

Ответ пришел почти сразу и достаточно странный: «Заболтай его как следует, чтобы он от тебя не отвлекался». Без пояснений, зачем это могло понадобиться.

– Здравствуйте, Василиса Аркадьевна. – Баев вежливо поднялся из-за стола, когда я вошла. Пожал руку, жестом предложил сесть.

Руки у него были прохладными, сухими и ухоженными, с очень мягкой кожей – кажется, у меня грубее. Среднего роста, с элегантно-округлой фигурой и правильной осанкой, аккуратно уложенными короткими седыми волосами и внимательным взглядом серых глаз. Его располагающая наружность служила отличной иллюстрацией понятий «представительный» и «благопристойный».

Полная противоположность Гаранина. Жаль, что настолько полная.

– С возвращением, так сказать, в родные места, – обаятельно улыбнулся научрук. – Очень рад, что это приключение завершилось благополучно. Приятно сознавать, что ваше изобретение действительно работает, а?

– Наше изобретение работает, да. Осталось понять, как именно, – весело ответила я. – Но информации вроде бы достаточно, есть с чем разбираться.

Мы долго обсуждали прототип. Прикинули, что нужно для продолжения исследований срочно, без чего можно обойтись в ближайшем будущем, а без чего – вовсе. Правда, грузить излишними теоретическими подробностями я научрука не стала – он не физик и, хотя обладает достаточно широким кругозором, в специальных терминах наверняка запутается. Марин, конечно, мог бы и поточнее объяснить, что от меня требуется, но это не повод саботировать задание.

Потом, когда тема исчерпала себя, я принялась рассказывать о куйках и их странном сосуществовании с людьми на той планете. Этот вопрос Баева явно заинтересовал куда больше, и тут уже он начал загружать меня малопонятной терминологией и теориями. Понимала я, кажется, еще меньше, чем научрук из моих слов, но старательно делала вид. Зато выяснила, что он в курсе истории открытия этой цивилизации, знаком с некоторыми из тамошних исследователей и даже примерно догадывается, какая часть генетического кода у людей с куйками должна быть общей, а какая – разной у нас с людьми той планеты: именно это различие объясняло, почему выделения паразитов не вредили нам с Захаром.

– Скажите, Василиса Аркадьевна, а как вы находите полковника Гаранина после совместных приключений? Ваше мнение о нем не изменилось? – спросил он наконец.

– Да в общем нет, – осторожно ответила на это. – Грубиян, зануда и солдафон.

– То есть вы полагаете, обвинения в его адрес справедливы?

– Никогда не любила детективы, – отмахнулась недовольно. Надеюсь, получилось достаточно убедительно. – Следователь показался мне компетентным человеком, думаю, он знает, что делает.

Что-то мне подсказывало, что аудиенция подходит к концу. Где там Марин, интересно, со своими пояснениями и выводами? Мне уже можно уходить?

– И вы не считаете, что арест Гаранина – это попытка найти… козла отпущения? Что настоящий преступник может сидеть еще выше?

– Может, – осторожно согласилась с этим. – А может и не сидеть. Денис Александрович, я же говорю, я не следователь и ничего в этом не смыслю. Если судить по тому, как вел себя полковник на планете, он совсем не кажется жестоким и безжалостным монстром. Но, с другой стороны, даже самые кровавые маньяки в жизни, насколько слышала, были милыми и безобидными людьми, так что никто в здравом уме не мог бы их заподозрить.

– А говорите, детективами не интересуетесь, – улыбнулся Баев.

– Доброго вечера! – В кабинет шагнул бодрый и как будто слегка взвинченный Марин в сопровождении пары бронированных охранников. – Простите, что прервал занимательную беседу, но дело неотложное. Баев Денис Александрович, вы арестованы по обвинению в пособничестве террористам, а также в государственной измене. Прошу без глупостей и резких движений.

– На каком основании? – нахмурился научрук. Он явно старался выглядеть невозмутимым, и это вполне удавалось. Если бы не одно «но» – на лбу мужчины выступила испарина. Контролировать это он явно не мог.

За спиной Баева встал один из конвоиров.

– Оснований полно. Показания свидетелей, записи переговоров, показания пилота корабля, на котором вы сегодня ночью планировали удрать. Он даже попытался вас предупредить, но мы заглушили рабочие частоты коммов. Василиса, ты молодец, – кивнул Макс и сделал знак охране. – Очень вовремя он проявил любопытство и очень сильно увлекся, даже заглушку не заметил.

– И зачем бы мне подобное понадобилось? – не сопротивляясь, через губу сцедил белый полковник, когда стоявший рядом охранник надел ему наручники.

– Мне тоже интересно, – вставила я.

– Да все примитивно и просто. Деньги, – развел руками следователь. – Очень, очень большие деньги.

– И зачем ему «очень-очень большие деньги»? – удивилась я. – Неужели банально захотелось красивой жизни?!

– Банально захотелось жизни, – хмыкнул Марин. – Ваш научрук – игрок. С полгода назад он здорово проигрался тем, с кем вообще не стоило садиться за один стол. Покрыть выставленный счет законными методами оказалось невозможно, на что и был расчет. Ладно, пойдем мы. И ты иди, Гаранина я уже отпустил… А, ну кто бы сомневался.

Последняя реплика относилась, собственно, к моему полковнику, который очень вовремя появился на пороге. Захар окинул внимательным напряженным взглядом кабинет, обнаружил, что ничего страшного не происходит, и заметно расслабился.

В коридор мы вышли вдвоем, Марин остался проводить обыск в присутствии уже, можно сказать, бывшего научрука.

– Надо же, все-таки он, – задумчиво пробормотала я. – В голове не укладывается, как это все получилось… Да еще по такой банальной причине!

– А ты ожидала заговора мозгоедов? – иронично спросил начбез.

– Ну хотя бы. Впрочем… Знаешь, вот тот факт, что он оказался игроком, почему-то не очень удивляет. Мне кажется, именно такой порок подходит ему идеально. Ко всему его облику, к работе, к личности. Наверное, если подумать, только как-то так и могло объясняться его участие. Азарт и долг перед опасными людьми – это более подходящий для Баева мотив, чем внезапная жажда наживы или, тем более, внезапно открывшийся фанатизм, или вхожесть в верхи «Последнего часа». Но все равно не по себе. Он казался таким хорошим… неужели не придумал другого выхода?

– Скорее всего, ему не дали такой возможности, – предположил Захар. – Не удивлюсь, если окажется, что вышли на него намеренно, как на подходящий ключ к станции.

– И теперь его казнят, да? За измену же полагается высшая мера.

– Не знаю, это от многого зависит, – неопределенно пожал плечами мужчина. – Но я сомневаюсь. Баеву нет резона упираться, он наверняка будет старательно сотрудничать со следствием. Но срок все равно получит очень большой, заслужил.

– Наверное, – я нервно повела плечами. Думать о последних событиях не хотелось, но думалось. И было от этих мыслей грустно и противно. Конечно, хорошо, что со всем разобрались и все выяснили, но…

– Как первый рабочий день? – спросил Гаранин.

Только теперь я обратила внимание, что в голосе полковника, вообще в том, как он шел рядом, сцепив руки за спиной, ощущалось странное напряжение. Покосилась на мужчину растерянно, но сказала:

– Рабочий – хорошо, мои явно обрадовались появлению останков прототипа.

– То есть мы не зря трое суток летели верхом на ящиках?

– Не зря, – коротко ответила ему. Потом подцепила под локоть и спросила настороженно: – Зар, что-то случилось?

– Нет, я… – проговорил он, машинально согнув руку, чтобы мне было удобнее держаться. Запнулся и, отмахнувшись, накрыл мою ладонь своей. – Не обращай внимания. Я соскучился.

– Так, погоди. Ты что, опять какие-то выводы сделал?! – сообразила я. Остановилась возмущенно, поймала его за воротник формы, чтобы развернуть к себе. – Ну-ка в глаза смотри! Что ты там опять напридумывал?

В ответ начбез засмеялся, заметно расслабившись.

– Никаких выводов, я же обещал, – заверил он. – Просто… легкие опасения.

– Дурак ты, Гаранин! – буркнула я, но продолжать ругаться не стала. Просто потянула мужчину к себе за все тот же воротник, заставляя нагнуться.

Намек был понят правильно, и через мгновение мы уже увлеченно целовались прямо посреди коридора. И мне было совершенно плевать, как на это отреагируют окружающие. Даже, если совсем честно, хотелось, чтобы кто-то нас застукал. Пусть уже поскорее сплетня облетит станцию и забудется, чтобы Захар перестал дергаться по мелочам.

Удивительно, как такой серьезный, бесстрашный профессионал может быть таким неуверенным в себе, когда дело касается личных отношений! Даже как-то неловко, что такие эмоции вызываю у него именно я. И ведь вроде бы ничего для этого не делаю…

Странно, но упорство Гаранина в собственных заблуждениях и опасениях – конечно, в тех случаях, когда он не делал выводов, а само по себе – уже совсем не раздражало и вызывало только одно желание: как-то успокоить, убедить, доказать ему, что повода для беспокойства нет. Ну в самом деле, куда я от него денусь-то?

– Знаешь, оказывается, это был очень длинный день, – пробормотала я через пару минут мужчине в губы. – Я ужасно соскучилась. Куда ближе, к тебе или ко мне?

– Наверное, ко мне.

По дороге нам вообще никто не встретился, станция как будто вымерла, хотя обычно жизнь здесь кипит круглые сутки – люди работают в разные смены, никакой единой на всех ночи. Даже освещение в коридорах всегда приятно-приглушенное, утренне-вечернее.

В каюте некоторое время было не до пустой болтовни и не до сомнений со всякими посторонними мыслями. А вот потом, когда мы лежали рядом, обнявшись, и я рассеянно выводила кончиками пальцев узоры на груди мужчины, мысли эти нагнали.

Я с удивительной ясностью понимала, что не желаю расставаться с этим человеком. Совсем. Хочу не встречаться от случая к случаю и приятно проводить время, а иногда расставаться, на положенные графиком восемь рабочих часов, чтобы непременно в середине дня встретиться и пообедать тоже вместе. Засыпать и просыпаться рядом, и пусть никому даже в голову не приходит, что это временно.

Интересно, это любовь? Или какой-то вариант зависимости, спровоцированной шуликом?

Впрочем, даже если и так, плевать на причины. Какая разница, в самом деле? Главное, что я – это все еще я, а он – все еще он, со своими достоинствами и недостатками. Надежный, заботливый, но с дурацким чувством юмора и глупыми страхами, которые очень хотелось побороть, успокоить, дать понять, что Захар мне нужен и менять его на кого-то я не собираюсь.

Причем процесс утешения, кажется, интересовал несколько сильнее, чем конечный результат.

– Зар…

– Вась…

Заговорили мы одновременно, одновременно фыркнули от смеха.

– Давай ты, – вежливо уступил мне очередь начбез.

– Гаранин, ты знаешь… только не смейся. Я вот лежу и думаю: а может, нам взять и пожениться? – предложила задумчиво. Пальцы мужчины, до этого медленно перебиравшие мои волосы, замерли. – Я, честно говоря, после Антона и не думала, что мне подобная идея когда-нибудь в голову придет, но вот – поди ты! Нет, если ты вдруг против – я не обижусь, в конце концов…

– Вась, ты что, серьезно? – Захар приподнялся на локте, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Серьезно – это ты про «не обижусь»? – с иронией спросила я. – Или, хочешь сказать, ты собирался предложить что-то в этом же духе?

– Я собирался предложить тебе перебраться в мою каюту. Совсем не хочется тебя отпускать, а у меня просто больше места. Но твой вариант гораздо интереснее!

Откладывать надолго мы не стали. Оповещать кого-то тоже. В конце концов, это наше с ним личное дело, а выслушать бесконечные «вы серьезно» и «ну ничего себе!» можно будет и потом. Просто с утра пораньше заявились к капитану станции, который по древней докосмической традиции обладал правом заключать браки. Капитан никаких лишних вопросов себе не позволил, только растерянно качнул головой и заметил задумчиво: «Ну ты, Гаранин, даешь».

И никакие сомнения с опасениями меня не беспокоили, и даже не казалось, что мы торопим события. Спешка… нам ведь хорошо вместе, какой смысл тянуть? А будущее – штука переменчивая, и если сейчас бояться сделать шаг навстречу тому, кто дорог, то зачем вообще нужна жизнь?

Я отчетливо понимала, что полковник – человек сложный, но… когда нормального ученого пугали трудные задачи, в самом деле! Да и я не проще.

Выйдя от капитана уже в новом статусе, мы разошлись каждый по своим делам, условившись, что начбез зайдет за мной перед обедом. Просто потому, что я наверняка забуду, а он – человек собранный и более организованный в вопросах распорядка дня.

Утром станция бурлила. Работа не то чтобы совсем встала, но шла гораздо медленнее, чем могла: все обсуждали арест Баева. Ругались, ужасались, делились подробностями. Кто-то вспомнил, что у научрука уже были проблемы с его игорным азартом, еще на Земле, и едва не дошло до увольнения, но потом он вроде как взял себя в руки. Но все равно в виновность Баева люди верили с большим трудом, потому что его любили и к нему привыкли.

Однако, как ни странно, верили все-таки легче, чем в виновность начбеза. Лично меня это очень радовало, потому что я лелеяла грандиозный план примирить своего уже – с ума сойти! – мужа с научным сообществом «Черного лебедя», и момент для этого был вполне подходящий. Осталось только выбрать какой-нибудь удачный повод для неформального представления его хотя бы своей лаборатории. Потом, не сегодня, надо дать им какое-то время привыкнуть.

В момент явления Гаранина в лаборатории среди рабочего дня коллектив поначалу притих, как мышь под веником: кажется, все решили, что черный полковник вернулся к своим обязанностям и будет страшно мстить, поэтому у нас внеплановая проверка.

Захар, однако, вежливо поздоровался со всеми и невозмутимо окликнул меня уже привычным «Вась!». Коллеги опешили от такой фамильярности, потому что от остальных я подобного сокращения не терпела, а тут даже не поморщилась. Чтобы окончательно их добить и снять вопросы, я отложила дела, подошла к мужчине, поцеловала его и, подцепив за локоть, потащила прочь. Провожала нас звенящая тишина.

Конечно, новость они пережили. После возвращения с обеда меня, правда, засыпали вопросами, но это даже не раздражало: изумление коллег было понятно. Потом привыкли, успокоились и через несколько дней окончательно перестали настороженно коситься на Гаранина.

Впрочем, отношение к нему после нападения на станцию естественным образом изменилось и без моего участия, и уже мало кто всерьез сетовал на дотошность и солдафонство начбеза. Практика показала, что он оказался прав, и это сделало коллег гораздо более послушными и ответственными. Ученая половина «Черного лебедя» даже против гаранинских учебных тревог перестала роптать. На второй раз мы уложились в норматив, по этому поводу Захар ходил чрезвычайно довольным несколько дней. И действительно, как обещал, добившись один раз нормальной реакции, перестал так изводить народ своими учениями. После чего был окончательно прощен и принят. А наш брак стал лишь дополнительным аргументом в пользу того, что черный полковник – нормальный мужик.

Куйков я теперь вспоминала с отголосками прежнего содрогания, но во многом еще и с благодарностью. Если бы не это приключение, так бы мы и ходили с Захаром одними коридорами, но вряд ли смогли бы друг друга найти. И дело тут, конечно, не в генетической совместимости, хотя и ее результаты мы, думаю, сумеем оценить года через три-четыре, когда соберемся заводить детей.

Легко, когда гены – единственный критерий. А вот выяснить, что этот грубый хмурый мужчина на самом деле нежный, чуткий, потрясающе надежный и рядом с ним можно наконец почувствовать себя счастливой, никакой шулик не поможет. Только практика, и ничего, кроме практики!